Фриц

- Сашка, а Сашка, поди сюда! - вдруг посреди тихой улицы, разбавленной вкрадчивым шумом кипучих тополей, послышался голос старухи. Та, обдуваемая летним ветерком, спокойно сидела на крылечке, оперевшись руками об кривую трость, да поскрипывала украдкой.

- Баб Шур, Наруто я, Наруто! Сколько же можно повторять, - недовольно пробурчал откликнувшихся белобрысый мальчишка, закатывая к небу упрямые голубые глаза.

Второе имя, данное при крещении, ему совсем не нравилось. Своё, родное, было куда звучнее и ближе к сердцу. Но не все разделяли его мнение.

- Ну не понимаю я вашу эту иностранщину, хоть убей! Сашка - нормальное имя, чего не нравится?! Это отец твой виноват, царствие ему небесное, страдал по молодости всякой ерундой. Вот, небось, от скуки и понапридумывал, - небрежно отмахнулась старая, скривив губы в попытке затушить всполох очередного спора. - Ох, ладно уж, я-то зачем тебя позвала. Мне тут месяц назад Ванька грибов целых два тазика принёс, ну я и накатала. А девать-то некуда - мне одной и несколько банок хватит, там ещё прошлогодние остались. Ты это, знаешь что, возьми сначала две трёхлитровые, потом ещё придёшь, отдай их мамке да скажи ей, обязательно скажи, чтобы не в подполье складывала, а упрятала куда-нибудь. Или вообще пусть лучше закопает на заднем дворе.

- Зачем это? - парень недоумённо нахмурил светлые брови и окинул женщину перед собой таким странным, недоверчивым взглядом, словно бы видел впервые.
Неужто под старость лет совсем уж головой тронулась?

- А затем, - грубо ткнула та костлявым пальцем ему в межбровье, - времена нынче туманные, надо запасаться, перестраховываться. Никто точно сказать не может, что будет дальше. Хотишь, я тебе и мёду немного дать могу. Семья-то у вас немаленькая.

- Да не, не надо, тёть Нина нам бидон целый передала. Хватит сполна.

- Ну и бог с тобой! Бери давай, пока помню. А то уже какой день подряд забываю сказать тебе...

Делать было нечего, сумев превозмочь порыв буйной юности, Наруто таки сделал всё, как ему велели. Спорить со старшими было делом пустым. К тому же, узнай вдруг мать о его отказе, ремня бы отвесила точно. С ней разговор был короткий.

Бабка Шура, старая вдова, мирно доживавшая свой век в немоготе и одиночестве, часто подкармливала их семью за ту сравнительно небольшую заботу, которую они по отношению к ней проявляли. Мать по хозяйству помогала, молоком угощала, ухаживала, а он воду с колодца носил, дрова иногда колол и охапками таскал в подкошенную избу.

Когда грибы у них, что называется, косой начали косить, а куры, даже самые молоденькие несушки, вдруг стали ни с того ни с сего каждый день нести яйца с мужской кулак, старики в один голос начали голосить, причитать, поддерживаемые бабьими вздохами:«Война будет! Не к добру всё это, не к добру!». Молодые в ответ только огрызались и отмахивались, поскольку верить в такие предвестники, дурные и объективно нелепые, никто не хотел.

Когда же объявили о начале войны, времени на размышления не было. Все здоровые, пригодные к службе мужчины и молодые парни добровольно ушли на фронт. Быстро так, что и оглянуться никто не успел, как деревня в одночасье опустела. Брат Алексей, которому тогда только семнадцать исполнилось, тихо прибавивши себе один год возраста, также ушёл. Оставил его, Наруто, «за главного», охранять семью, потому что отец около года назад умер на войне. А дед их, Борис Ильич, пусть и являлся офицером в отставке, был явно не в лучшей трудоспособности: ходил уже с трудом, а ложка в его сухих руках держалась неустойчиво и почти всегда опасно дрожала.
«Ты только матушку береги, помогай по хозяйству, и не смей уходить, рабочих рук рядом больше нет», - в день своего отъезда строго пригрозил ему Лёша. Младший отчётливо запомнил, как тот, заведя его за угол дома, со всей леденящей нутро серьёзностью положил свою крепкую, с годами работы натруженную руку ему на плечо и, приложив немного силы, встряхнул, а после порывисто прижал к своей горячей груди. И лишь тогда, ощутив страшно бьющееся сердце брата, извечно дурашливого и нетерпимого, он не сдержал постыдных слёз. На языке горчил вкус разлуки и пугающей неизвестности предстоящих событий. Но глубоко в душе он надеялся, что всё быстро наладится, и брат в скором времени вернётся.

Первое время было относительно спокойным. Новости доходили поздно, но регулярно, Лёша в период обучения часто писал письма и, бывало, присылал что-нибудь по мелочи. Всячески успокаивал и подбадривал, рассказывая о новых знакомствах.
Даже в отдалении от семьи он умудрялся её «подкармливать» и уберегать от множества плохих дум! Брат всегда имел хорошее чувство юмора и позитивное отношение к жизни. Знал, о чём лучше умолчать, и как умело заполнить требующий ответа пробел чем-нибудь посторонним, отвлекающим от главного. Раньше Наруто действительно верил, что там у него всё более чем хорошо. Сестра Фрося, немногим его младше, полностью разделяла его спокойствие и даже тот лёгкий шлейф зависти, струившийся в их фантазиях при раздумьях о прочитанном. Ведь с такой радостью, с таким мастерством брат писал о своих учебных днях, трудной физической подготовке и чудесной советской технике, что самому поневоле хотелось там оказаться, подержать хоть раз в руках настоящий револьвер и собственноручно испробовать, вступившись за родину! Матушка же бесспорно видела эти увиливания, разговор на отвлечённые темы и неправдоподобные линии чернил, однако упорно молчала, не желая знать скрываемой правды. Жуткий, неумолимо терзающий её сердце страх рос, теснился в её чреве и грудным ребёнком выл долгими ночами. Но своих слёз детям она не показывала и, превозмогая боль, зарывала в себе эту непозволительную для неё слабость.

А что насчёт них самих... В основном дела значительно ухудшились. Огромное хозяйство колхоза, а это как минимум немалый табун лошадей, овчарня, свинарник и посевные поля, резко легло на женские плечи и подрастающий молодняк. Их деревня, как и многие другие, напрямую кормила фронт. У каждой семьи непременно должно было иметься хозяйство, потому что по-другому выжить было практически невозможно. Большую часть своих продуктов и некоторый скот отдавали государству, оттого для самой семьи еды оставалось крайне мало. На то, чтобы как-то прокормить своё личное хозяйство, им выделялись неудобицы. Однако этого, с учётом деления полученного с колхозом, разумеется, не хватало. Потому приходилось искать всевозможные способы, даже в некоторых случаях решаться на воровство, чтобы прокормить семейство и скот.

Женщины, совсем оставшиеся без мужской поддержки, не покладая рук работали в колхозе и в личном хозяйстве, кроме того, как ни странно, успевали как-то ещё детей растить.

Как мог Наруто помогал матери с домашними делами: косил сено, дрова заготавливал, а иногда даже корову доил, но к этому, надо сказать, мать относилась с чрезвычайной бережностью, поэтому при возможности старалась не допускать его к этому занятию. Корову нужно было правильно подготовить, чисто выдоить и ещё с молоком какое-то время похлопотать, распределить, а он в этом мало чего понимал.

А так в основном следил за сёстрами, передавал им запомнившиеся знания, которые, в свою очередь, ему достались от старшего брата отличника. Школа у них была ветхая, половина молодых учителей, сохранивших в себе потенциал, давно уехала, остались самые старые и преданные родной земле. Времени на учёбу Наруто, как и сестрёнка Фрося, вовсю занятая домашними делами по дому, не находил по видимым причинам. Только младшую в садик отводил, и то какая-никакая свобода чувствовалась.

На тот момент к негласному решению прятать провизию, всякие ценности и прочее, как советовали некоторые старики, он относился с откровенно большим пренебрежением. Всё это было ему чуждо и незнакомо, ведь он убеждённо считал, что все они находятся в безопасности, а значит, и потребности в укрытии запасов попросту нет.
Говорили, что даже ушедшие на фронт обязательно вернутся, что ничего серьёзного их там, кроме скорой победы, не ждёт. И Наруто охотно в это верил. Дед, правда, по большому счёту отмалчивался и на все его навязчивые расспросы буркал что-то невнятное, отмахивался, словно от надоедливой мухи, и настойчиво, уже по-привычному, с хмуростью сдвигая кустистые брови у самой переносицы, посылал на улицу. В резкости его движений, в грубых чертах его сурового, квадратного лица чувствовалась какая-то усталость, безнадёжная тоска и безмолвное, убивающее изнутри понимание.

Тяжёлые, полные тревоги и боли вздохи женщин Наруто пропускал через себя снисходительно, даже с каким-то отдалённым раздражением. Мол, только суету нагоняют. Что с ними может случиться? Их деревня относительно небольшая, всего сорок дворов, и находится далеко от фронта. О них, наверняка, и в картах упоминания нет, что уж говорить о нападении.
Вот только глаза его за знакомых и близких таили тревогу, и вопреки всему ночами он молился у закопчённых иконок за их благополучие. Старшие пацаны говорили, что лишь смертники на фронт идут. Глупость, конечно, но подобные слова против всякой воли сеяли в его голове смуту.

В свои неполные пятнадцать лет Наруто считал себя уже самостоятельным человеком, способным трезво анализировать окружающую обстановку и принимать нелёгкие решения.
Ещё не чувствуя на своих неокрепших плечах и доли истинного груза ответственности, он уже был до невозможности горд собой. Брат возложил на него большие надежды, что доказывало его веру в его силы.
Сам совсем ещё не осознавал, кто он, на что способен в суровой реальности и как поведёт себя в той или иной ситуации. Для него эта война была далека, лишь одно название - он даже толком представить её себе не мог. А Финская, в которой умер отец, казалась страшной и недавней. Но отца Наруто видел очень редко, поскольку тот большую часть его жизни находился на заработках, поэтому сильный удар утраты пришёлся в основном на мать.

Звали её Надеждой, красивая осталась даже после четырёх беременностей. Сильная духом, со жгучим темпераментом и хорошей закалкой, она, как говорится о могучих русских женщинах, и коня на скаку, и в избу горящую... Работящая трудяга, одним словом. Ей нельзя было не гордиться. Деревенские её уважали, а молочные продукты покупали без единых опасений. Детей она чуть ли не с самых пелёнок приучала к чистоте и терпеливо прививала трудолюбие. Именно благодаря её заслугам даже самая младшая сестра, Любочка, в свои четыре уже могла с помощью табуретки решительно орудовать на кухоньке, и при сильном желании сготовить себе что-нибудь незначительное, так, перекусить в отсутствии старших.

Тогда в себе приходилось прятать признаки малых лет, раньше взрослеть и воспитывать в себе выносливость и раннюю зрелость.

Бездельником Наруто никогда не являлся, но при этом спокойным отнюдь не был. Всё время тётки головами качали на последствия его шалостей: матери не успевали жаловаться. А всё бестолку. «Ох, ну и вьюн же речной! Шустрый паршивец!» - под беспокойное кудахтанье потревоженных кур нередко кричали ему вслед бабы. Могли иной раз и кочергой огреть, точно лиса, тайком пробравшегося в их курятник. Но было же одно но - лисом или каким-то другим животным он точно не являлся. То, что воровал по мелочи, курей в более младшем возрасте гонял, собак дворовых злил да коней угонял, это да, но серьёзных преступлений не совершал: голова на плечах какая-никакая всё же имелась.

Зато он часто предавался мечтаниям о своём будущем. Страстно и безоговорочно хотел стать врачом, хоть умом и понимал, что такими темпами обучение вряд ли потянет. Ещё с семи лет, когда выходил больную соседскую собаку, буквально заново поставив оную на лапы, в нём зародилось это по-своему невинное, безвозмездное, сердечное желание спасать чьи-то жизни. Он дивился тому вроде бы простому пониманию, что от него, именно от него, в зависимости от обстоятельств, может зависеть чужая жизнь. И то, что возможность её спасения может находиться непосредственно в руках спасающего, коим при огромном желании он желает стать, ввергала его в восторг и одновременно в тяжкие сомнения совершить роковую ошибку.

Жила у них рядом одна повитуха, ныне покойница, так она, будучи ещё хорошим врачом, многому его в своё время-то успела обучить. Показала, как правильно брать от природы всё необходимое, при этом не нанося ей веского вреда и всегда что-то делая взамен. Рассказала о значении, общих свойствах и правильном применении растущих у них трав. Учила перевязки делать, жгуты накладывать, вправлять вывехи... Многое знала, да передать успела лишь малую половину.
Сухая, скрюченная старуха запомнилась ему своей неестественно жёлтой кожей и глубоко посаженными светлыми глазами, полными мудрости и холодной трезвости. Не нравилось в ней одно - внутренная, с годами приобретённая чёрствость, что была, кажется, крепче всякой стали. Как она хорошо врачевала, даруя жизни рождённым или обречённым на гибель, так с такой же поразительной лёгкостью могла и отнять, даровав быструю смерть одним точечным движением руки. На трупы она смотрела бездушно, словно на пристреленную дичь, в то время как Наруто боялся даже на мёртвых кинуть короткий взгляд. Он ясно видел, что сердце её было глухо и обескровлено. Оттого имел страх стать таким же.
Утоляя его любопытство, она много рассказывала о страшных моментах рабочей жизни, как, например, одному мужчине кожу на голове зашивала, когда медведь скальп с него пытался содрать.
Умалчивала только о последствиях некоторых войн, где лично побывала и нагляделась всякого вдоволь. Она уж не стала ведать, какие перед её взором кровавые поля стелились, что даже у неё сердце не выдерживало - замирало, когда, бывало, из крайней необходимости отрезала раненым, ещё совсем молодым солдатикам ноги и руки, без какого-либо наркоза и обезболивающего вынимала пули, зачастую возвращая с того света под открытым огнём.
Видя горящие глаза этого белокурого мальчишки, никак не могла поведать ему эти ужасы. «Вырастить, сам всё поймёт» - так рассчитывала она, один раз наглядно убедившись, что этот ребёнок пока слишком мал и мнителен для такого. Старалась как-то подготавливать, говорила, что времена разные бывают, нужно быть готовым ко всему. Он слушал и вроде бы внимал её словам, но сердце у него было совсем детское, нежное и хрупкое, не пригодное для этого рода деятельности. Особых надежд на его счёт она не питала, старалась лишь обучить основам, чтобы знал, как выжить в том же лесу. Отец его, Семён, ей в своё время помогал, вот она таким образом долг ему и возвращала.

Но, надо признаться, бывали случаи, когда этот взбалмошный мальчишка удивлял её редкостной сообразительностью и умением в рискованные моменты быстро собираться с мыслями. И тогда уже признавала, что, авось, может быть что-то хорошее из него и выйдет. Жизнь ведь штука непредсказуемая, никто не знает, какой сюрприз она может преподнести завтра...