Фриц

На Востоке стремительно начинала румяниться нежно-алая заря, резкими отблесками рассыпаясь над горизонтом; Где-то в бородатой вышине, объятой прохладой утреннего воздуха, елозили по стволам сосен несколько вертлявых поползней, пухлых и причудливо взъерошенных, с писком выискивающих в трещинах стволов мелких насекомых. В густоте высоких трав, сверкающих изобилием влаги, разливались песнями сладкоголосые синицы, робкие овсянки; на ветру, словно оглаживая сухую травяную былинку, вились нежные посвистывания зябликов, дополняемые барабанным стуком старого труженика дятла, что в звучании крайне усердном, природном, словно исполнял тяжёлый переливчатый джаз.
А на конных бричках с утра пораньше уже ехали на сенокос бабы, подскакивали на ухабистых полевых дорогах, да посреди русых колосьев сверкали ярче чистого золота.
Приглушённый топот копыт плавно вошёл в общую какофонию звуков и протянул за собой поднимающийся будто бы из самых низин нестройный, но удивительно гармоничный в своих ярких переливах глас. Точно говорливый ручей, он торопливо бежал в дальних горах и бескрайних долинах по пёстрым камням; журча и призывно рябя, нёсся через залитые солнцем поляны, спускался с опушек, гонимый попутным ветром, после чего замедлял свой ход и делался столь прозрачным, недвижимо спокойным, что каждый сверкнувший в нём блик, каждый камень на чистом дне дышал тихими минутами благодати.

Песни, что высвобождались из страстных девичьих сердец, скованных тяжким бременем седого времени, были полны ласковости, какой-то необычайной затейливости и раскатистой, громкой и нагой откровенности.

Извилистые, пронизанные дыханием материнской любви, вздымающиеся лёгкостью дымного шлейфа, сотканные из неизбывных слёз горечи, они источали медовую светлость надежды.

В первом крике одинокого петуха рождалось начало нового дня. Земля пахла приятной сыростью и ближней тесностью хвойного леса. В утреннем воздухе вился нежный запах свежеиспечённого хлеба, сухих трав, густого парного молока и отдалённого дегтярного мыла. На шепчущихся полянах совсем неподалёку от деревни резвилась и заливалась хохотом группа юркой ребятни. И маленькие, и кто побольше, все плескались искрами бурного юношества, дурачились, прыгая на деревянных конях, и бодались между собой, словно несмышлёные телята.
Их радостные голоса доносились до Наруто с глухой обидой. Ведь именно он, едва ли не самый главный заводила всей компании, по материнскому настоянию сейчас сидел дома и чистил проклятый тазик картошки. Та, как назло, была в большинстве своём мелкая, и нужно было прилагать крайнюю сосредоточенность, хорошо и тонко очищать, чтобы мамка снова не накричала. Непоседливая Любочка, шумно кряхтя, крутилась у ног и хвостиком ползала за старшей сестрой, которая в тот момент усердно смачивала полы. Не мыла – смачивала, потому что давно смекнула, что мать, закончив хлопотать на улице, в первую очередь посмотрит на пропитанность досок, а точнее, на щелки между ними, что при небрежном мытье оставались неприемлемо сухими. Доски просыхали уже не так охотно, как при распахнутой хате летом, поэтому бездумно выливать воду на полы было пусть и заманчивой, но далеко не лучшей идеей.

Последний же член семейства, Бородин Ильич, который к вечеру перекочёвывал на железную скрипуху в самом отдалении избы – очень неудобную кровать с панцирной сеткой – на утро, когда помещение дышало студёной прохладной и некоторой промозглостью, карабкался на только-только растопленную печь и по своему обыкновению мирно там посапывал до самого обеда. Иногда, правда, прорезался у него до раздражения чуткий слух, и тогда, вдруг потревоженный каким-то шумом, он резко вскидывал острое плечо и гаркал, точно старый ворон. Взор его из-под густого навеса жёстких седых волос был незыблемо твёрд и хмур. Потому злить его побаивались, мог в порыве злости и валенок в лоб швырнуть. Но поведение его, забавная мания резко размахивать руками и о чём-то недовольно роптать, при этом с заметным трудом сминая губами невидимый листок грязной брани, были, надо отметить, чересчур уморительны. Темпераментный был, как и мать, оттого ссоры их были поистине огненные.

Морозный запах мятежных тополей, синева ясного небо и звук потрескивающих сухих дров в медленно теплеющем доме – всё это вселяло в Наруто спокойствие и старое наслаждение потоком обыденной жизни. Обычный распорядок пусть и раздражал, но всё же был по-любимому привычен.

Ещё с раннего возраста он заметил за собой нелюбовь к каким-либо переменам: независимо от их рода, они воспринимались им, будь то ощутимая перемена в обстановке жилища или тот же отданный мамкою пакет старых вещей, с особой недоброжелательностью, поскольку ему не без труда приходилось привыкать к этим, казалось бы, совсем незначительным с первого взгляда переменам.

Рано или поздно они всегда случаются, и избежать этого, понятное дело, никак не получится, однако Наруто, даже понимая свою в какой-то степени нездоровую мелочность, всё равно пытался оттянуть такие моменты. Свои старые любимые вещи, например, при всём том немалом складе тряпья, мало-помалу отданного мамиными подругами с сыновьями, он носил долго и неотступно, потому что истёртые до дыр, зиявшие непотребным видом и растянутые от постоянной стирки, были куда роднее и удобнее, чем чужие, с чужеродным запахом и чуждой ему «историей носки». И это вовсе не являлось брезгливостью – он испытывал какую-то странную тоску, когда на примере тех же вещей ему периодически приходилось расставаться с ними. Мать, конечно же, таких его странностей не разделяла, и рука выкидывать старое и ненужное у неё поднималась быстро и безболезненно. Поэтому, если так подумать, в его жизни она была главным революционером.

В сердце деревни расцветала привычная бурная деятельность – мягкая, по обыкновенному приятная атмосфера мерного деревенского житья. Но в какой-то момент привычный шум кипящего народа грубо перерезали череды сильных взрывов. Точно гром среди ясного неба! Нельзя было сразу определить, откуда именно они доносились: те оказались столь мощны и неожиданны, что буквально оглушили людей, как обычно глушать рыбу в пруду. Нож из рук глухо рухнул в ноги. Тотчас же подхватив Любку на руки, Наруто вместе с Фросей и дедом выскочили на улицу, где уже в испуге металась мать. Боевые снаряды взорвали несколько домов, соседние задело осколками. Немецкий самолёт затрубил над самыми головами и только с Божьей помощью пропустил их дом. Удушливый запах гари, людские, сбивающие с любых мыслей крики и чёрный купол некогда светлого небосклона обрушились волной затменья на простой народ – нагой и беззащитный, как нагая молодая девица, окружённая стаей голодных волков.
Когда же от окраины деревни попёрли огромные клубы чёрного дыма, у многих безнадёжно подкосились ноги. Колхозная житница, что была велика, полна заготовленного сена и обильно заполнена продовольственными запасами, была в один миг безжалостно взорвана. А пастбище, куда уже с утра пораньше деревенские успели выгнать свой скот на росу, заревело и завыло истошным воем! Многие коровы полегли заживо, страшно покалеченные продолжали протяжно мычать, массово истекая кровью.
Кругом загремело, загрохотало. Раскатистый рёв мотоциклов пронзил лесную тишину незримыми копьями, раскалённые двигатели зарычали, засвистели и... Нет, с ледяным ужасом понял Наруто, свистели вовсе не двигатели. Пронзительный свист, подвывания и озорной смех принадлежали тем, кто, скалясь в оскале азарта, сидел на тех самых мотоциклах и теперь на виду у всех вскидывал трещащие винтовки к небу. Тяжёлые вражеские танки нацелено последовали следом. Двигались они, несмотря на свои внушительные габариты, живо и уверенно, с сокрушительным рыком подминали под себя заборы и давили попадающуюся под траки тварь божью; перепуганные куры, взлетая по разные стороны, шустро хлопотали крыльями и с сердитым кудахтаньем смешивались с суетливой толпой гогочущих гусей. Женщины, закрывая платками белые лица, скорбно искажённые в гримасе сухого ужаса, вскидывали руки и хрипели, прикрывали собой детей и неумолимо хрипели, не имея сил выдавить из себя что-то наиболее близкое к тому, что творилось на тот момент у них внутри. Старики с глухими проклятиями хватались за седые головы, некоторые пытались противостоять. Одним из таких оказался и их дряхлый, сутулый и скрипящий от каждого неудачного движения дед Ильич. Каково же было удивление всего его семейства, когда он, незаметно для всех прихвативший охотничье ружьё, вылетел из толпы и на долгие секунды сосредоточенно прицепился. Ружьё-то это могло и не выстрелить вовсе – в сыром углу при нескольких годах тишины оно за столько-то лет и окислиться могло. Об этом хотелось думать меньше всего. Первый, попавший под прицел мотоцикл фрица резко затормозил. Глубокий выдох паром вышел изо рта Бородина, и в следующее мгновение палец методично спустил курок. И вопреки всем своим предубеждениям душа у внука сжалась в трепетном восхищении: настолько он привык к немощному образу бывшего офицера, что всякая вера в его силы потухла в нём давным-давно. И как же волнительно было наблюдать за чёткими, лишёнными какой-либо дрожи движениями их деда, за его напряжённой и как никогда могучей спиной, слыша в самой грудине отдачу незнакомого голоса вождя: «Проваливайте с земель наших, сволочи проклятые! Не сдадимся, не дождётесь!». И столько в этих простых словах звучало бескрайней преданности к отечеству, безотчётной жертвенности и волевой любви, что невозможно было не проникнуться, не осознать, не вдохнуть той тяжёлой отваги, покрытой глубокими мозолями, как нечто, способное вдохновить сущность всего человеческого... Первый же выстрел оказался на редкость точным – пуля пробила голову, и фриц был убит наповал. Но радость длилась лишь мгновение, а затем разбилась, подобно хрустальной вазе, с последующей очередью оглушительных выстрелов. У Наруто перехватило дыхание – сердце его, вдруг оледеневшее, на миг замерло, словно ухваченное в железные тиски, а после заметалось с неведомой прежде силой. Продырявленное тело безвольным мешком рухнуло наземь, и воздух сотряс дикий, всепоглощающий людской вой. Собственное тело парня тотчас окаменело, мысли в голове забурлили водоворотом. Горло будто бы перетянули тугим ремнём; перед глазами мимолётом всё потемнело. И больше всего в этой ситуации убивало непосильное к осознанию понимание: его уже было не спасти. Как и нескольких других самоотверженных, которые, даже увидевши последствия, с криками кинулись в атаку за бывшим офицером. И кричали они столь громко, что сипота и хрип болезненно сквозили в их голосах:

— За Бородина, твари!

— Проваливайте отсюдова, немчура проклятая, мы вас..!

И столь же быстро тухли они, сами того не понимая, утопали во мраке вместе со встречными выстрелами и падали замертво. Вспыхивали, точно как зажжённые спички, и так же резко потухали.

Ружьё быстро отобрали, и тело, уже безжизненное, безвольное, стали, как и многие другие, ожесточённо пинать, с каким-то больным удовольствием разбивая и размазывая старческое лицо по пыльной дороге, словно мерзкую грязь. Некогда добротная серая борода окрасилась в бурый и превратилась в паклю.
И видел внук Бородина, с каким отвращением кривили губы эти нелюди, когда оглядывали и вытирали подошву о лежащих...

И жизнь, и светлая вера в лучшее, и зыбкие, навеянные сладкими устами надежды – всё в тот момент невозвратимо разрушилось в светлых глазах буйного мальчишки. Мать, как ни странно, не кричала и не рвалась к отцу, а только стискивала их в своих медвежьих объятиях и давила в себе грудной плач. Вокруг происходила ужасная суета, всюду толкали, слепо топтали и распихивали, будто и не в толпе людей, а в кругу безмозглого стада оказались. Не выдержав такой тяжёлой толкучки, Наруто схватил одеревеневшую мать за руку и, действуя на манере ледокола, через тяжёлые массы провёл их почти в самый конец, подальше от кровавого пекла убийств. Протискиваясь через массы топчущихся тел, он украдкой выискивал среди них близких, и находя, не мог поверить, что всё это творится именно с ними.

Каждое прежде знакомое лицо ныне было ему чуждо и незнакомо.

В скором времени фашисты окружили их со всех сторон, приставив к крайним дуло винтовок, точно копья. У них имелся переводчик, поляк, что был виду отчасти затасканного, будто его по земле волокли, именно он и переводил на ломаном русском их грубую речь. Требовали какие-то сведения о красноармейцах, спрашивали о наличии партизан и их снаряжении, затем что-то громко объявляли и предъявляли какие-то бумаги... Среди множества одноликих солдат стоял один брюхатый, с жидкими усами, в высоком чине. И, важно подбоченясь, набатом говорил что-то на своём. Мерно, точно вымеряя каждый метр, вышагивал круги, да так чопорно и деликатно, что кирзовые сапоги невольно охали под силой его важности. Никто не смел шелохнуться, когда воздух заполнял вражеский голос. Ни у кого больше не возникало желания геройствовать.

Запах гари и доходящие до их лиц клубы дыма душили чуткое обоняние, извергая из глаз кислую влагу горечи. Стойкий огонь тушили немецкие солдаты. Видно, не хотелось им коптиться.

На «выступление» Наруто смотрел урывками и почти не слушал, большую часть времени утыкался в белокурую макушку рыдающей Любки и крепко-крепко сжимал горячую ладонь Фроси. Последняя дрожала как осиновый лист, но была безмолвна, бела и тиха. Только частые пары дыхания выдавали её тревогу, а глаза, что всегда искрились сочной зеленью, безнадёжно посерели.
Наруто никогда не знал немецкого языка и мог лишь гадать, о чём перекликаются фашистские черти. Однако знал теперь отчётливо вкус безысходности – терпкий, вяжущий язык и червями выедающий внутренности. Никакие его слова не смогли бы в полной мере описать ту леденящую душу панику, что оголтело в нём бушевала.

Выявив председателя колхоза и секретаря, немцы расстреляли их без лишних слов. Едва удалось закрыть любопытной Любке глаза и уши. Та была ещё слишком мала для таких вещей. Хотя... Никто из них, даже самых старших, безусловно не был взрослым для такого. Им просто никто не дал на это право выбора.
После объявили об установлении комендантского часа, отмене колхозных работ, а также зачитали правила для деревенских и немецких солдат, акцентировав внимание на том, что ждёт людей за непослушание. К солдатам, разумеется, отношение было во многом лояльнее, но даже так полной дозволенности они не имели и без веских оснований убивать местных не могли. За неповиновение или неприемлемые действия грозились сослать на фронт. Всё это, ясное дело, было брехнёй, для большей реалистичности упомянутой на каких-то там бумажках, что было понятно каждому. Убивать могут и будут, просто без лишнего шума. Народ же побуждали наниматься на работу, предлагая за верную службу чересчур заманчивые в своём обилии запасы продуктов. Это предложение для Наруто стало неожиданным ударом под дых – столь подлое и беспринципное приглашение, вынуждающее идти на предательство ради того, чтобы просто прокормить собственную семью, для него было высшей степенью аморальности. Но, впрочем, где в таком мире, в такое-то время можно было говорить о морали..?
В тот же день людей распустили. И сразу же после этого матушка мёртвой хваткой сжала их руки и со всех ног бросилась домой. Её от природы густые каштановые волосы выбились из белого платка и длинными прядями затрепыхались у алых, как помидоры, щёк, но взор её был слеп и растерян, оттого, казалось, она более ничего не видела, не слышала и не чувствовала. Ясно было одно – в те минуты ею правили какие-то только ей известные мысли, которые, возможно, имели огромную значимость для них и их ближайшего будущего.
Никогда раньше Наруто не видел мать настолько дезориентированной, напуганной. Она напоминала потерянную девочку, маленькую и беззащитную, при взгляде на которую казалось – дунь ветерок, и она точно рассыпется. Каждой частичкой кожи он ощущал охвативший её страх и внутреннее изнемогал, не имея сил уберечь, избавить от чувств скорби и вселить хотя бы те немногие крупицы надежды, в которой оголодало нуждался сам. Как же хотелось услышать от кого-нибудь необходимые для них в такие нелёгкие часы слова, что прояснили бы и успокоили их смятенные сердца. Даже ложь сейчас была пригодна – вопреки своим принципам парень готов был отдать предпочтение ей, лишь бы только не оказаться обдатым кипятком суровой правды.

Дом встретил их пронзительным визгом поросят, волнительным кудахтаньем и гортанными голосами посмеивающихся немцев. Тёмная кровь стелилась на траве густым бордовым покрывалом. Прямо на месте, не уходя со дворов, они резали скотину и рубили головы курам, некоторых брали под подмышки и куда-то поспешно уносили. Молодые торопились и неустанно щерились в широких улыбках.
Благо, за корову браться они не стали. Та с телёнком была ещё совсем не окрепшим. Наверное, пока поваленных на пастбище было предостаточно.
Видно было, что задерживаться здесь надолго они не собираются, и еду отбирают без намерений экономить или предусмотрительно оставлять на долгое пропитание вперёд. Но радости это, разумеется, никакой не приносило.

Клубок рвотного позыва непроизвольно подкатил в гортани, когда на глазах Наруто один из солдат жадно стал глотать, не пить, а именно что глотать ещё горячую кровь недавно заколотого хряка; та густо текла по подбородку и струйками катилась вниз по белой шее. Отвратительное зрелище.

— Да что ж вы делает-то! — с внезапным пылом воскликнула Надежда и, не успев опомниться, подлетела к другому солдату, что уводил из уже опустевшего свинарника большую свиноматку. — Оставьте её, оставьте!

Но её никто и слушать не стал: в быстром режиме женщину оттащили к сараю и для устрашения приставили к груди дуло револьвера. Один из немцев стал что-то громко кричать, активно при этом жестикулируя.
В те минуты Наруто, стоя у забора, молился об одном – лишь бы только не продолжила провоцировать. Бог их знает, что в головах у них творится. Мамка ведь бойкая, заткнуть её трудно. А тут лишнее движение может стоить целой жизни. И как бы велика ни была его внутренняя храбрость и желание спасти мать, страх имел над ним большую власть. Настолько он овладел телом, что имелись опасения свалиться с ног на ровном месте – те уже и держать отказывались. Фрося громко тряслась в его каменных объятиях и слёзно просила что-нибудь сделать. Дрожащими губами он только тихо шептал ей в ответ: «подожди, не шевелись». Задыхаясь от понимания своей необоримой никчёмности, он в отчаянии молил Бога о милости.
Никогда раньше не задумывался, как дорога может быть собственная жизнь.
Всегда считал, что, настань вдруг момент судьбоносного выбора, без раздумий отдаст свою жизнь за родного человека. Всплывали иногда такие отдалённые мысли, подслащённые фантазиями своей мужественности и стойком бесстрашии духа. И до сей поры наивно верил в них, ведь его любовь к семье и к каждому её члену действительно была близка к безграничности. Однако даже так это не отменяло того факта, что перед солдатами с оружием он оставался совершенно бессилен. Понимал, если пристрелят его и мать – некому будет присмотреть за сёстрами. Деда больше не было в живых, кроме того, осознание этого ещё не наступило в нём. Сдавалось, он просто ушёл из деревни и сейчас где-то там, далеко, продолжает мирно сопеть себе в подушку...

Поток бесперебойно гудящих мыслей прервал окрик других фрицев, после чего крикливый мигом закусил себе язык.
Наруто с сестрами отпихнули в сторону, словно мешающийся хлам, и двое новых по-хозяйски вошли в хату. Мать же непримиримо дёрнулась в руках державшего её солдата и раскатисто закричала:

— Стойте! — после чего порывисто укусила немчуру за руку, да так сильно, что тот с неожиданности вскрикнул, отшатнулся, позволив разгорячённой женщине забежать в дом.
Резкий удар звона внезапно рубанул слух – чей-то сапог опрокинул железное ведро. Чисто-белое молоко щедро растеклось по полу, быстро впитываемое сухими досками.

Тут уж Наруто воспрял от оцепенения и, скользнув потной рукой по Фросиной, что есть мочи рванул следом. Неожиданно внутри него всё загорелось, заметалось, отдавая ему чёткую задачу бежать.
Мешать в этом ему никто не стал, практически все находившиеся на улице были увлечены поимкой домашней птицы. Пострадавший от мамкиных зубов, как ни странно, злости не держал и гнаться за отместкой не собирался.

На удивление, фрицы, поверхностно обыскав тёплую обитель, заглянув за печь, оглядев углы и укромные, удобные для заначек места, не стали ничего громить или тщательно выискивать. Словно бы им не очень-то и надо было. Вместо этого они скинули с себя оружие и стали как-то слишком резко обустраиваться. Наруто не понимал, что происходит, и был полон мысленной готовности кинуться к отложенной расслабленным парнем винтовке. Однако одна чёткая мысль совершить к ней первый шаг была слишком нереалистична и отвратительна. Ведь, возможно, она уже была в крови их земляков и забрала немало жизней их солдат.

— Мы здесь переночуем, — трубно заговорил на русском плотный мужчина в мундире, важно махнув рукой.

— Что вы? — оторопело спросила Надежда, тенью замерев у окна.

— Здесь теперь жить будем. Готовить нам и слушаться будешь. Принеси есть. — непоколебимо отозвался «трубач» и с какой-то царской важностью стал с прищуром осматривать хату на роскошность продовольствия. Такового находилось в скуднейшем виде. То и ясно – ничего на видном место мать в последнее время не оставляла. То в погреб, то в подполье или другие какие тёмные места.

Этот мужик был коренаст, под два метра ростом, широченный в плечах и со здоровой бандитской рожей. Сдавалось, даже каска была ему чересчур мала. И одежда на нём также была впритык, сильно облегала мышцы, и казалось, при одном резком движении обязательно пойдёт по швам. Другой же чужеземец был высок и худощав; рта раскрывать без особой необходимости, судя по всему, не находил нужным. На вид ему нельзя было дать меньше двадцати семи, хотя на самом деле, полагал Наруто, он мог быть намного младше. Почти что старческие морщины у его глаз, ярко выраженные складки у прямых губ и неуверенный, даже в какой-то степени виноватый взгляд говорили о том, что этот парень здесь не по собственной воле. Уставший, истасканный суровыми прелестями несправедливой жизни. Однако та скромность, что читалась в скованности его действий, вызывала лишь больший гнев. И если первый источал дурную силу, не опасаться которой было просто невозможно на инстинктивном уровне, то второй, что был тих и жалок в своей некоторой робости, так и просил пулю в лоб. И у Наруто к такому человеку возникал лишь один вопрос: «За что? Какого чёрта ты и вообще все вы творите? Зачем лезете на чужие земли?».
Безмолвие отвечало ему тяжёлым тембром.
Этих двух, казалось бы, совсем разных людей объединяло одно – поставленная перед ними цель, ради которой они готовы убивать, несмотря ни на что. И оба они – самые настоящие фашисты и убийцы, по вине которых умер его дед. Теперь Наруто хорошо знал определение термина «фашисты».
И пусть он будет проклят, если позволит им, живым и сытым, и дальше хозяйничать на их территории!