Глава 5.
— Сегодня сократили еду, — замечаю Максу, устраивающемуся на ночь.
— Бывает, говорят, завтра должны подвезти запасы. Завтра просто великий день! — Усмехается.
Поднимаю на него озадаченный взгляд. Что великого?
— День мойки, запасы, приезд коменданта.
— Коменданта? — Удивленно раскрываю глаза. Если честно, за все время пребывания здесь ни разу не видел коменданта зоны. Только разве что непомерно наслышан.
— Да, день обещает быть тяжелым, и ты ж помнишь...
— Я помню, не поднимать глаза, — издаю что-то похожее на смешок. Растает что ли?
Куда больше меня пугает мысль о мойке. Это первый раз после моего приезда. Разговоры о том, что происходит в эти дни, сильно настораживают. За месяц пребывания в лагере я похудел килограмм на пятнадцать и если представить себя со стороны, понимаю, что нахожусь на последней стадии легкого женского изящества плавно переходящего в открытую худобу. Сколько я вешу? 55–57? При росте 174.
Уже две недели ловлю любопытные взгляды начальника отсека Генриха Франка. Нет, взгляды я ловил и раньше или слишком много думал об этом, но в последние две недели все слишком явно. Недавно при работе на лесопилке, он просто подошел ко мне и провел рукой по шее. Я продолжал работать, хотя все тело напряглось как струна. Что дальше? Задыхаюсь от немой злобы и бессилия. Его рука медленно спускается вниз по спине, поглаживает поясницу и проникает под пояс брюк. Заметно вздрагиваю.
— Ты хорош... — шепот возле самого уха. Чувствую на шее мужское дыхание... Занавес.
Генрих Франк. Его считают красивым. По мне так немецкий типаж. Да, он типичный ариец. Высокий рост, светлые волосы, голубые глаза. На вид лет 30–35. Говорят он муж какой-то там сестры Гитлера. В общем — родня. Его боятся, но по характеру особой жестокости не наблюдаю. Скорее даже больше проскакивает избалованность и надменность.
Что будет завтра? Сомневаюсь, что мне удастся избежать расправы. Но понимаю, что если собираюсь относиться к этому с такой паникой и отвращением, — сломаюсь. Обычное наказание, просто момент, который надо пережить. Думаете полегчало? Нисколько.
Кашель моего соседа слева перешел на стадию — очень плох. Я с трудом понимаю, как в этой какофонии хрипов, всхлипывания и свиста можно дышать. Мне его сильно жаль. Этот русский старается бороться, но болезнь упорно подтачивает его силы день за днем. Худое изможденное больное тело, разрывается от очередного приступа. За последний месяц мне пару раз удавалось отвоевать для него одеяло. Сейчас смотрю и понимаю, ему страшно холодно, но если отдам свою фуфайку — околею или придется ползти под бок к Максу. Этого мне делать точно не хочется, особенно после всех разговоров на тему а–ля мужская любовь.
Мучаюсь еще пару минут и понимаю — не усну. Притягиваю к себе задыхающегося русского, чувствуя слабое сопротивление. Не хочу ничего ни говорить, ни объяснять. Мне совсем нелегко дается то, что я делаю. Крепко прижимаю к себе худое тело, укрывая нас двумя фуфайками. Внутри разливается блаженное тепло. Русский замирает в моих объятиях и сдается. Слава богу. Может, поспим? Какой он худой! 35 килограмм? Где-то так. У меня ощущение, что обнимаю школьницу восьмиклассницу. Жаль, мне тебя так жаль. Но то, что я слышу — это максимум пару недель.