Ненависть...

- chapter 4 -

Но страх за Чау покрыл всю боль...

Одно только имя этого человека заставило бежать меня со скоростью света. На ходу я названиваю Чау, но она не берет трубку, отчего мне становится вдвойне страшнее.

― Чау! ― Отчаянно зову ее, перепрыгивая через деревянный забор, остатки которого стащили местные жители для топки печей. Никто не отзывается, и я бегу вглубь кладбища, к самому склепу, который может напугать даже взрослого человека. Мое дыхание сбивается, но я не останавливаюсь.

Как только моя нога касается чего-то деревянного, я позволяю себе отдышаться ровно минуту. Но от осознания того, что это крест, я вскрикиваю от страха, несколько раз упоминая в голове Бога.

Вновь кричу имя своей сестры, но замолкаю, подходя к склепу, который, несмотря на свои разрушения, напоминал собой готическую церковь, которая несуразно отличалась от православного кладбища.

― Нет, я не буду... Пошел ты к черту, сволочь... ― Ветер приносит с собой гневные слова Чау, и я выключаю фонарик, чтобы не быть замеченной. К счастью, из дома я выбежала в темной толстовке и спортивных штанах с военной расцветкой, которая скрывала меня во мгле.

Прижимаясь к холодной и жуткой стене склепа, я делаю осторожный шаг за шагом, прислушиваясь к словам, которые становятся все отчетливее и отчетливее.

― Эй, бро. Ну нахуй эту затею, ― шепчет Зиан, ― пошли отсюда. Слишком стремно.

В ответ ему только молчание и кашель моей сестры.

― Мой отец вас к черту убьет... ― Тараторит Чау, а в это время я вытаскиваю пистолет, понимая, что без него не справлюсь.

Я дохожу до края стены, которая скрывает меня от них. Больше медлить нельзя. Правая рука сжимает пистолет, указательный палец неосязаемо касается курка.

Мгновенно выхожу из своего укрытия, приставив курок к голове того, кто стоял ко мне спиной ближе всех.

― Дунг! ― Вскрикивает Чау, пытаясь вырваться из рук Зиана, который с силой удерживает ее. ― Пусти меня, скотина! Сейчас же!..

Но я не слышу те оскорбления, которыми она окатывает Зиана. Я смотрю только на курок пистолета, который приставила к затылку того, кто даже не шелохнулся. О, он явно почувствовал мое появление, но никак не среагировал на него. Мои колени почти подкосились, когда он начал медленно разворачиваться ко мне.

Мы смотрим в глаза друг друга, ощущая странную бурю, которая стала разыгрывать в душе; словно адское пламя, способное сжечь все на своем пути. Его взгляд направлен прямо на меня.

Луна выглядывает в этот самый момент из плотных темно-фиолетовых облаков, освещая его ужасное лицо.

Бледная кожа, напряженные скулы, сжатые в одну полоску губы говорят о ненависти, которую он удерживает внутри себя. Одно только самообладание и молчаливая истерика, которую я с легкостью читаю.

Юнги смотрит на меня таким же изучающим твердым взглядом.

Между нами идет война.

И только мелодия на моем телефоне заставляет меня очнуться и понять, что я держу пистолет ровно на середине лба. Он снят с предохранителя, только одно нажатие на курок ― и парень мертвец.

Левая рука тянется к заднему карману, откуда достает телефон. Мои глаза мгновенно наполняются ужасом, когда я вижу "Папа". Чау отчаянно что-то кричит мне, но замолкает, узнавая мелодию, которую я поставила только на звонок отца.

― Ответь. ― Произносит он леденящим голосом, не сводя с меня глаз. Он только и умеет, что говорить приказами, которые от страха тут же выполняются людьми. Будь он действительно правителем, то захватил бы весь мир.

У меня не остается выбора, и я отвечаю на звонок.

― Да, папа...

― Дунг, надеюсь, я не разбудил тебя? ― привычным строгим голосом спрашивает он, и я узнаю в нем в сотый раз настоящего командира, независимо от того, с кем он говорит: с солдатом-новобранцем или родной дочерью.

― Нет, все в порядке, ― с ужасом отвечаю я, пытаясь хоть как-то унять дрожь, по которой он все может понять.

― Я только хотел сказать, что уже буду утром дома. Через два часа.

― О, мне приготовить твои любимые блинчики? ― закрыв глаза, я представляю себя в совершенно другой ситуации, где мне не грозит никакая опасность и где рядом нет его.

Отец сухо рассмеялся.

― Доченька, лучше тебя меня никто не знает. Ты же знаешь, что я люблю тебя больше жизни? Даже Чау не так люблю, как тебя... ― с иронией продолжает он.

― Пап, не стоит так говорить, ― вырывается резко от меня, отчего отец на другом конце трубке однозначно опешил. Он и без того редко проявлял нежность, говорил приятные слова и особенно то, что любит меня, а сейчас я прервала его в этом. Мне нужно срочно заканчивать звонок. Больше я не в силах держаться и воевать на два фронта. ― Знаешь, я очень хочу спать. Увидимся утром!

И тут же отключаю звонок. Невыносимо стыдно.

Я не видела того, как все это время он следил за мной, как его бровь изогнулась, и в глазах появился странный огонь от признания отца. Он следил внимательно за каждой дрожью внутри меня, за интонацией отца, слова которого глотал как сладостный ему яд.

― Немедленно отпустите мою сестру. ― Осипшим голосом обращаюсь к нему, самому страшному зверю

― Да забирай! ― Нервы Зиана сдались и он отталкивает Чау, которая тут же прячется за моей спиной.

Я не могу убрать пистолет от его лица. Мне хочется выстрелить и закончить все те взгляды, которыми он награждает меня почти каждый день.

― Хочешь выстрелить, да? ― Едкий голос заставляет вздрогнуть. Он ловит это движение, и улыбка, нет, ухмылка, расползается по его лицу.

― Дунг, не надо... ― останавливает меня Чау.

― Сейчас же уходи! ― Обращаюсь я к ней.

― О чем ты... Я не оставлю тебя здесь! ― Противится она, но я отталкиваю ее, чувствуя, что она немного пьяна.

― Сейчас же иди обратно к башне. Моя машина стоит там. ― Чау все еще колеблется, не желая оставлять меня одну. ― Немедленно!

И она нехотя убегает, одаривая Зиана презрительным взглядом.

― Почему же ты с ней не убежала? ― Ровным голосом спрашивает Юнги, пальцы которого тянутся к дулу пистолета. ― Занятная вещица, знаешь ли...

― Почему ты всегда смотришь на меня с ненавистью? Думаешь, я не замечаю этого в школе? Что я такого сделала тебе?! ― Слова вылетают прежде, чем я успеваю подумать о них. Все это происходит вот уже долгие годы, что определенно не нравится мне. Все эти взгляды всегда напрягают, особенно, когда я стою в кругу своих друзей.

Юнги вновь ухмыляется, откидывая голову назад, и прикусывает нижнюю губу, словно мои слова ― простой забавляющий детский лепет для него. Его вовсе не волнует то, что прямо сейчас к его лбу наставлен пистолет.

― Лучше беги, Казачок, разыгрывается буря.

Меня будто бы облили ледяной водой ― я замираю, услышав то редкое прозвище, данное еще в детстве отцом. Только самые близкие люди знали о нем.

Он прав. Буря и правда разыгрывается. Редкие, но мощные порывы ветра проникают сквозь одежду, заставляя тело покрываться мурашками.

Я отступаю на шаг, не сводя с него глаз.

― Беги, трусиха, беги, ― противно смеется Зиан, который все это время вальяжно прислонялся к стене и следил за нашим разговором с Юнги.

Не могу сказать, что на меня повлияло, но резко разворачиваю руку и нажимаю на курок. Пуля с характерных звуком вонзилась в стену, прямо в сантиметр от головы Зиана, который по-женски взвизгнул и рухнул на землю, осыпая меня сотней проклятий.

― Сука! Она меня чуть бы не убила! Твою мать! Она выстрелила!

― Не подходи к моей сестре. Больше предупреждений не будет. ― С угрозой говорю я, тут же бросая пистолет обратно в рюкзак.

Юнги засмеялся. Так холодно и открыто, что мне стало не по себе. Было в его смехе что-то дьявольское, пустое и пугающее. Мой выстрел вовсе не испугал его, а наоборот ― позабавил как старая приятная история из детства.

Я разворачиваюсь, вновь накидываю капюшон и бегу как можно дальше от склепа, не в силах обернуться и наткнуться на его глаза, которые затмевали само лунное сияние.

― Правильно! Беги, Казачок! Уноси свои ноги как можно быстрее! ― Его слова отрывками долетали до меня, напоминая фильм ужасов. ― Буря начинается! Пламя разгорается! ― Как давно написанное стихотворение, читаемое вслух автором, полное возбуждения и вдохновения. ― Вот ты и попалась...

Последние слова унес с собой бешеный ветер, рев которого напоминал зверя, готовящегося вот-вот убить свою жертву.