Семейный портрет

Здесь пахло лавандой, слезами и детскими травмами. Обивка дивана пропиталась десятками, если не сотнями истерик, которые небольшой кабинет с бежевой декоративной штукатуркой радушно принял в свои объятия. Вера ждала того дня, когда она будет сидеть, не перебирая нервно в пальцах уголок подушки, и вдыхать освобождение. Девушка уже полтора года находилась в терапии, однако её новый врач, соблюдая этику, аккуратно уточнила: они начнут с самого начала.

— Вы сказали, что не чувствуете ничего, — осторожно, словно пальпируя, начала Елена. — Но ведь это тоже чувство, раз вы можете его анализировать.

— Думаете? — усмехнувшись, Князева судорожно поправила ворот балахонистого вида свитера.

— Конечно, — врач кивнула и сделала размашистым почерком очередную заметку в ежедневнике, лежащем на коленях. — Что вы испытываете, когда она начинает плакать?

— Ничего, — пожала плечами Вера. — Я просто смотрю на неё и жду, когда она осипнет или устанет верещать. Если Андрей дома, то подходит он, а если нет, то приходится мне.

Князева мысленно цокнула языком. Чёрт, наверное, нормальная мать не может так говорить про собственную дочь, вот только Вера пришла сюда как раз для того, чтобы понять, какого хера она не нормальная мать.

— Как вели себя ваши родители, когда вам было больно? — вместе с вопросом Елена усилила хват на шариковой ручке. Она будто готовилась к диктанту, боясь упустить пару-тройку ярких описаний.

— Не думаю, что они знали, — девушка вновь пожала плечами, вцепившись в подушку. — Их обычно интересовало, почему у меня брат вырос идиотом, а не мои заскоки.

— Какой из братьев? — быстро записывая ответ, психолог буквально на секунду оторвала взгляд от страницы ежедневника и выжидающе посмотрела на Князеву.

— Миша, — Вера ответила с ласковой улыбкой. Она всегда появлялась, когда речь заходила о нём, особенно после того, как брата... В общем, последние три года.

— Вы помните какой-то конкретный случай или это общие ощущения? — уточнила Елена.

— Я хорошо помню несколько таких ситуаций. — Вязкая слюна собралась под языком и не собиралась спускаться вниз по гортани. Князева чувствовала першение в горле, которое приходило всякий раз, если хоть кто-то задавал вопрос про брата. Она точно знала: это психосоматическое. Пройдёт сразу, как сменится тема.

— Расскажите самый яркий, — отбросив за плечо выпавшие из-за спины волосы, попросила Елена.

1993-й год

Шея затекла настолько сильно, что Вера старалась лишний раз не двигать глазами, не говоря уж о голове. Она упорно смотрела на комки сметаны, без энтузиазма размешанной в борще, и пыталась мысленно убрать подальше нависающее чувство безнадёги. Это мерзкое ощущение ссоры случалось каждый раз, когда за столом собиралась вся семья. Папа во главе выглядел цербером, а братья — невинными жертвами. Маме и самой девушке доставались роли немых свидетелей конфликта. Женская половина семьи, честное слово, оказывалась буфером.

Миша вяло набирал в ложку бульон, чтобы в следующую секунду вылить его обратно и повторить свои действия. Лёша напряжённо пережёвывал ломтики картошки со свеклой, а папа просто изо всех сил старался сделать вид, будто не орал только что, срывая связки. Семейные обеды каждый чёртов раз становились местом сражений. Наверное, по этой причине мама так часто готовила борщ: цвет супа смог бы замаскировать кровь в случае чего.

— Вер, дай хлеба, — процедил Миша, не без усилий контролируя гнев в голосе.

— А? — Она растерянно вскинула голову, чудом не выронив ложку из пальцев. Не хотелось бы обрызгать новенький белоснежный сарафан алыми пятнами.

— Сам возьми, — интонация отца продолжала ссору, только-только начавшую стихать над столом. — Тут никто тебе в служанки не нанимался!

Эта фраза была не про хлеб. Эта злость, сочащаяся из букв, точно не имела никакого отношения к горбушке «Нарезного» батона, плотной корочкой сохраняющей нежную мякоть внутри.

— Да я просто хлеба попросил, чё сразу служанка-то? — Миша отшвырнул ложку, и Вера испуганно проследила за несколькими каплями брызг, разлетевшимися по клетчатой скатерти. Что ж, хотя бы не попал на сарафан. Как говорится, и на том спасибо.

— Пошвыряй мне тут ещё посуду, — крикнул отец в спину старшему из трёх детей, пока двое младших стыдливо опускали глаза к сметане, постепенно соединяющейся с кругами жира на поверхности бульона.

Вера вздрогнула вместе с тем, как хлопнула дверь в комнату братьев. Миша всегда хлопал ею, когда его нервы сдавали, словно хотел наглядно показать всю глубину своих чувств. Боже, ровно так же он делал, когда пошёл в реставрационное училище вместо военной академии, куда надеялся спихнуть сына отец. Один в один дверь билась о косяк после ссоры, причиной для которой стал очередной запах пива и сигарет после прогулки. С тем же грохотом Миша влетел в комнату, когда папа снова отпустил не слишком приятный комментарий, стоило сыну заикнуться про музыку в качестве дела жизни.

— Дверьми будешь хлопать, когда на них заработаешь! — крик отца отскочил от обеденного стола, каучуковым мячиком попал в ложку с набранным в неё супом и заставил ту упасть в тарелку. — Только и можешь, что на гитаре своей бренчать!

— Юра, Миша ансамбль свой сдел... — Мама, всегда предельно вежливая и максимально корректная, сейчас слышалась голым надрывом. Вера недоуменно скосила на неё взгляд, совершенно несогласная с поддержкой брата во всех начинаниях.

Отец в понимании девушки был прав: Миха правда ни черта в этой жизни не делал, кроме как попивал со своими дружками-придурками пиво, выкуривал сигаретку и перебирал струны на гитаре. Ах, да, ещё и Лёшу к этому занятию подтянул. Видимо, благодаря понимаю картины в целом, Вера старалась быть как можно более нормальным ребёнком. Хоть один из троих в их семье должен был оказаться нормальным!

— Слышать ничего не хочу! — перебил маму отец, прервав очередной рассказ, как важна музыка в жизни Миши. — В училище пошёл и что? Дай бог, с горем пополам закончит! И этого за собой тянет! — Папа ткнул пальцем в Лёху, который закусывал нижнюю губу. Вера не знала, почему именно: то ли из-за согласия, то ли из-за категорически разных мнений. Во всяком случае, этому брату хватало ума с отцом не спорить лишний раз.

Девушка могла бы сейчас сказать, что Миша — идиот, у которого в голове удивительным образом, кроме опилок, помещались даты дней рождений близких, да и на этом всё, пожалуй, однако кое-чему родители научили троих детей с самого детства: друг за друга они стояли горой. Нет, конечно, наедине была и ругань, и языки показывали, и подушками дубасили, но вот при родителях... Миха, Лёша и Вера — связка, которую нельзя было распутывать ни при каких обстоятельствах.

— Были бы мозги, — заговорила девушка, осторожно беря ложку, — никуда бы его не потянул, а так сам виноват. — Вера искоса взглянула на брата и торжественно улыбнулась. Он не обидится, точно поймёт, зачем она перевела стрелки, а от Михи хотя бы на секунду папа отстанет.

— Зато ты у нас с мозгами, — Лёха фыркнул, картинно покачав головой. — Два притопа, три прихлопа сделать не можешь, и чего твои мозги?

— А я в ансамблях петь и не собираюсь. — Карие глаза сузились, вполне успешно изображая начинающийся конфликт брата и сестры. Судя по тому, как отец шлёпнул ладонью по столу, спектакль младших детей работал.

— Прекратили, сейчас же! — со звоном тарелок вполне по-военному рявкнул отец.

— Юра, ну что же... — Мама, не зная, за что хвататься первым, придержала свою тарелку, после потянувшись к остывшему супу старшего сына.

— Разошлись по комнатам, живо!

Состроив максимально недовольную из возможных мин, Вера поднялась из-за стола, якобы нечаянно толкнув локтем Лёху. Тот, само собой, в долгу не остался, а потому в плечо девушки прилетела аж пятерня. Иногда создавалось такое ощущение, словно им не по семнадцать, а по семь, честное слово! Вера периодически думала, как у образцовых родителей могли случиться до такой степени взбалмошные дети, и совершенно ничего на ум не приходило. Естественно, в подобном ключе она рассуждала только по поводу братьев, себя девушка предпочитала от них отделять, чтобы ненароком не стать придурошной.

— Я про прихлопы несерьёзно, — прошептал Лёха, стоило им вдвоём скрыться за поворотом коридора.

— А я про мозги нет, — Вера победоносно хихикнула и драпанула дальше, мигом залетев в комнату и подперев дверь плечом, на всякий пожарный. Братец мог и по башке настучать за вот такие фокусы.

Нет, всё же они были похожи. Все трое — разные оттиски одной печати, имеющие созвучные черты характеров. Вера то и дело замечала у себя задумчивый взгляд, с каким Лёха частенько пялился в стену, тихонько напевая что-то себе под нос; видела в отражении зеркала мельтешащие глаза Михи. Брат точь-в-точь так же смотрел на нечто, заинтересовавшее его дольше, чем на пятнадцать секунд. Жаль только, что им от неё никаких положительных качеств не досталось.

Впрочем, эти её мысли — чистой воды лукавство. Упёртость Веры однозначно разделилась на двух других детей в семье, ибо не мог поместиться такой огромный комок твердолобости в хрупкой девчушке, несколько несуразной в силу возраста. Лёша с тем же рвением, с которым сестра заявляла, будто она — единственный адекватный ребёнок, называл себя средним, а не младшим. Господи, они родились с разницей в три минуты, это вообще нельзя было считать за фору, но Лёха считал. Да и Миша, пожалуй, потому так зациклился на желании заниматься музыкой — гены, будь они не ладны.

Вера упала на кровать, схватила валяющуюся рядом с подушкой книжку и открыла её на странице с закладкой-салфеткой. Вот уже три дня девушка буквально топталась на одной главе «Мастера и Маргариты», не в силах прочитать занудную херь про Пилата. У неё взрывался мозг, серьёзно, когда повествование в стотысячный раз описывало запахи и духоту. Вся эта глава была до ужаса душной. Наверное, Булгаков на то и рассчитывал.

Тихие разговоры за стеной звучали так же, как надоедливые птицы ранним утром летом за окном — раздражающе. Братья не умели говорить шёпотом. Натурально оказались лишены такого умения. Особенно Миха. Этот идиот даже шептал криком, словно хотел, чтобы его услышали в каждом уголке квартиры. А уж когда ребята начинали смеяться над чем-то, Вера так и вовсе подумывала обить комнату плотными слоями звукоизолирующей пробки.

— Мы на улицу, — раздалось голосом Миши сразу после характерного хлопка двери их с Лёшей комнаты. Небольшая мягкая игрушка зайца с выколотым глазом, удобно утроившаяся наверху шкафа, вздрогнула, словно этот громкий звук напугал несчастного зверька, набитого синтепоном.

— Только чтобы в десять были дома, — мама крикнула свою привычную фразу, каждый раз сопровождающую загулы сыновей, в уже закрывающуюся входную дверь квартиры, судя по тому, как следом послышался лязг замка.

Вера непроизвольно закатила глаза. Ни разу братья не выполнили эту просьбу, зато вот она сама, как штык, появлялась на пороге, стоило стрелке часов в коридоре показать чётко на число двадцать два. Почему-то девушке казалось, что если она решит заявиться позднее, ей достанется и от родителей, и от этих придурков из соседней комнаты. Она не собиралась проверять.

Недовольно возмущаясь, Горшенёва почти с одолжением встала с кровати, на которой колючий плед смялся и теперь выглядел совершенно непрезентабельно, подошла к окну и бросила взгляд во двор. Миша и Лёша строили из себя не то бандитов, не то просто очень солидных мужиков, здороваясь за руку с Андреем — другом старшего брата по училищу и его верным соратником по части изнасилования ушей несчастных слушателей этой музыки, которую они называли как-то странно. Не рок, не рок-энд-ролл... Нет, Вера так и не смогла вспомнить точного названия, хотя Лёша ей повторял несколько раз.

— Мам, — крикнула девушка, юркнув от окна в сторону, только бы не попасться на глаза, если вдруг кто-то из этих идиотов решит запрокинуть голову, — а я тоже гулять пойду. Ты мою кофту с белыми полосками не видела?

Горшенёва оглядывалась по сторонам, точно припоминая, как аккуратно швырнула олимпийку на спинку стула. Теперь там не было ни кофты, ни футболки, валяющейся уже несколько дней.

— А я её замочила стираться, — судя по звуку, мама ответила из кухни. — Больно грязная она была, на груди пятна какие-то.

— Да их никто не замечал даже! — Вера, цокнув языком, раскрыла дверцу шкафа, оценивая содержимое так, словно её позвала на прогулку Елизавета Вторая.

— А надень Мишкину серую, он всё равно налегке пошёл, — предложила мама, войдя в комнату к дочери.

— Ага, а потом я буду доказывать папе, что провоняла сигаретами от кофты, а не курила, — хмыкнув, Вера вытащила лёгкий сарафан василькового цвета.

Это было секретом полишинеля — курение Миши. В последние пару лет он даже перестал отнекиваться, мол, смолили ребята, а он просто стоял рядом. Брат, само собой, в открытую никогда не признавался, всё же уличить его в желании умереть от руки отца Вера не могла, но и так тупо врать перестал. В какой-то момент вся семья, не сговариваясь, решила, что Миша и сигареты — та тема, для которой никогда не наступает подходящего момента. Разовые шутки не в счёт.

— В нём пойду, — пробормотала девушка самой себе и заметила краем глаза, как улыбнулась мама. Она частенько растягивала губы именно так. В этом жесте было и умиление, и одобрение, и знакомая всем взрослым дочерям фраза «ну как же ты повзрослела!».

Не говоря ни слова, мама бросила ещё один взгляд на Веру и вышла из комнаты так же деликатно, как и вошла. Горшенёва всегда поражалась умению мамы делать всё тихонечко, аккуратно, будто боясь потревожить нечто очень важное. Её ласковость пропитывала стены квартиры, а потому громкие звуки из комнаты братьев ощущались практически сходом лавины — чересчур громко.

Вера стащила через голову новенький белый сарафан, купленный на деньги из копилки, и втиснулась в васильковый, который был совсем немного велик, однако это не бросалось в глаза, если сверху накинуть кофту, а погода за окном пока что не позволяла выйти без неё, особенно вечером.

Наверное, в подобных ситуациях девушки крутятся возле зеркала в полный рост, выверяют свой внешний вид до мельчайшей детали, безустанно поправляют какой-нибудь выбившийся из копны волос локон, вот только у Горшенёвой не было ни желания крутиться, ни зеркала. Она движением ладони постаралась расправить складку на юбке — тщетно, выдохнула и решила, что сделает вид, словно просто не заметила её. Именно так Вера поступала с пятнами на олимпийке и это прокатывало аж три дня.

Звуки босых ступней по линолеуму были практически бесшумными, будто бы девушка старательно копировала маму хотя бы в этом. Она остановилась в коридоре, сняла трубку с красного катушечного телефона и набрала знакомый вот уже десять лет номер, принюхиваясь к запаху, доносящемуся из кухни. Судя по всему, мама что-то пекла.

— Да? — звонкий голос Аллы — лучшей подруги с первого класса, всегда был именно таким задорным как сейчас. Вера не стала бы утверждать, но иногда ей казалось, что подруга реагировала улыбкой даже на двойку.

— Привет, гулять выйдешь? — Девушка прислонилась плечом к стене, накручивая на указательный палец завитки телефонного провода.

— Ага, пошли, — Алла явно что-то жевала, отвечая. — Когда?

— Я уже оделась, зайду за тобой через пять минут.

— Давай, тогда у моей парадной встречаемся, — протараторила подруга, запихивая в себя последний кусок чего-то настолько вкусного, что не могло заставить ждать окончания разговора.

Горшенёва знала, что она не появится у парадной Ситниковой через пять минут. Определённо ей потребуется куда больше времени, но давать подруге фору стало привычным делом класса с третьего. Будучи девушкой в крайней степени пунктуальной, Вера не могла понять, каким образом Алла умудрялась опаздывать, даже имея запас времени, исчисляемый несколькими часами.

Поначалу Горшенёва думала, будто регулярные опоздания подруги — разовая акция, потом стала ругаться. Ох, сколько ссор претерпела их дружба, прежде чем Вера смирилась! Если Алла говорила по телефону, что уже оделась в школу и выйдет через пять минут, то трактовать это можно было смело как «я хожу в трусах и футболке по квартире, жду, пока остынет чай». Если же, упаси Бог, подруга говорила, что она только встала с кровати, Горшенёва шла на урок одна. Как правило, Ситникова приходила ко второму, за что стабильно получала замечание в дневник.

Они были антиподами. Полностью полярными. Совершенно ничего общего, но порой Вера думала об их противоположности, как о причине, по которой девушки подружились ещё в первом классе. Алла была единственным ребёнком в семье, с трудом держалась между четвёрками и тройками в дневнике, гуляла с мальчиками и иногда тайком курила. В свою очередь, Горшенёва делила внимание родителей с двумя братьями, уверенно шла на золотую медаль и совершенно никогда не пробовала затянуться сигаретой ради своего же блага. Скорее всего, первыми, кто занял бы очередь для убийства Веры, стали бы Миша с Лёшей.

— Мам, я гулять, — нацепив кеды, девушка быстро завязала шнурки в бантики, подхватила на сгиб локтя кофту Миши, разумеется сделав вид, будто ей вообще этого не хотелось, и крепко зажала в пальцах связку ключей от квартиры.

— Хорошо, только в десять чтобы была дома, — мама крикнула, открывая духовку и ставя внутрь противень с пирожками.

Парадная встретила слабым дуновением ветерка по ногам, словно нехотя облизывающим голени. Видать, кто-то не закрыл дверь на первом этаже. Вера перепрыгивала через одну ступеньку, как когда-то давно, когда колени украшали узоры изумрудных корок на ранках от асфальтной болезни. Сколько девушка помнила свои летние каникулы, столько три тёплых месяца сопровождали царапины и ссадины, на которые мама щедро выливала перекись, а после осторожно наносила ватной палочкой зелёнку.

Горшенёва выпорхнула на улицу, оставляя открытой тяжёлую металлическую дверь, и сразу же чихнула — дурацкий пух от тополя постепенно покрывал Петербург, будто снег. В носу защекотало с новой силой, неприятное ощущение становилось практически нестерпимым, заставляя Веру чихнуть ещё дважды, а после вытереть появившиеся в уголках глаз капли слёз. Тополиный пух в сочетании с влажной духотой был ещё более невыносимым, чем если бы просто валялся на тротуарах и в детских песочницах. Что удивительно, в парадной ветер был куда более прохладным. Там он хотя бы чувствовался.

Сморщив нос, девушка осмотрелась по сторонам, точно зная: чуть дальше, напротив третьей парадной, площадку заняло четверо парней. У Горшенёвой не было никаких экстрасенсорных способностей или что-то на подобии того, просто они сидели там натурально каждый вечер, как будто в детстве не нагулялись между качелями и горками. Вера была рада, что они сидели именно там из-за одного конкретного человека, вот только она никогда бы в жизни не призналась даже под пытками, о своих чувствах к нему.

Какое счастье, что Алла жила именно в третьей парадной, и подруга сможет будто бы невзначай встать напротив четвёрки. Пожалуй, в последние пару лет место жительство Ситниковой стало главным козырем их дружбы.

Вера старательно делала вид, словно не слышала их громкого гогота над очередной плоской шуткой, будто не пыталась уловить именно его голос. Едва не закатывая глаза от доносящейся трескотни старшего брата, девушка шла вперёд и отчаянно отворачивала голову в сторону. Ну, знаете, на всякий случай. Вдруг он увидит, как она пялится, а после надумает, что нравится ей. Ещё чего!

Остановившись возле дверей парадной, Горшенёва намеренно повернулась спиной к компании и принялась рассматривать объявления. Расписание дежурства квартир по уборке лестничных клеток, предложение по травле тараканов, памятка с фамилией участкового и его рабочего телефона — всё как у всех. Никакого разнообразия.

— О, — округлив глаза и широко улыбнувшись, Алла с силой открыла дверь, едва не впечатавшись носом в подругу, — давно ждёшь?

— Часа три, — хихикнула Вера.

Их прогулки всегда проскальзывали тёплым весенним ветром в прядках распущенных волос, разносились по двору заливистым девичьим смехом, приподнимали юбки наверх, словно нарочно старались смутить девушек. Пожалуй, Горшенёва была ещё слишком юной и неопытной, чтобы начать ценить вот такие частые встречи, но где-то на подкорке она всегда старалась отложить, как именно упала на глаза очередная подхваченная ветром прядь возле лица.

2016-й год

Вера запрокинула голову, стараясь не разрыдаться от такой глупости — картинки живого брата и лучшей подруги перед глазами. Одного сгубили наркотики, алкоголь, да вся его жизнь, в общем-то, вела к смерти. У другой же судьба сделала неожиданный крюк, преподнеся в качестве спутника чудовище с садистскими наклонностями. Девушка прекрасно помнила, как стояла возле гроба Аллы и отчаянно сжимала челюсти, оставляя за зубами истошный вопль. Ситникова не могла умереть в двадцать четыре года. Она не могла умереть во дворе их дома с пробитой головой, лёжа на асфальте, будто бы какая-то пьянчужка. Она не могла умереть от руки собственного мужа, но умерла.

— Как часто вы вспоминаете подругу? — Елена придвинулась ближе к Вере и немного поёрзала в кресле, как если бы кое-где заломалась юбка, а потому стала неприятно впиваться в кожу.

— Сейчас реже, — пожав плечами, Князева на секунду задумалась: она вообще вспоминала Ситникову? Точнее нет, не так. Она когда-то о ней забывала? Казалось, лучезарная улыбка Аллы и неизменно горящие задором глаза всегда сидели где-то на полке сознания Веры, игриво качая ногами. — Не знаю, как объяснить это, просто... воспоминания о ней не такие, как о брате, понимаете? Когда я думаю об Алле, — Вере пришлось сглотнуть слюну, буквально приложить усилия, чтобы гортань позволила это сделать, — то мне хочется обнять её и сказать, что ей попался не тот человек.

Фраза оборвалась. И психолог, и сама Князева чувствовали витающее продолжение в воздухе, подмешанную к кислороду ненависть, вот только она была чересчур большой честью по отношению к тому человеку, который решил, будто ему позволено отбирать чужие жизни. Вера никогда не говорила про мужа Аллы. Никогда. Она считала его недостойным упоминания даже во время сеанса психотерапии.

Девушка прекрасно помнила тот день, когда раз и навсегда вычеркнула из памяти имя, лицо, манеры того человека, на руках у которого была кровь её подруги, причём в буквальном смысле. Заседание в зале суда шло несколько часов, омерзительного цвета разбавленного водой компота из сухофруктов занавески преломляли солнечные лучи. Такая редкость для Питера. Князева нервозно теребила край строгого пиджака, слушая вердикт судьи, после которого ей хотелось разрыдаться в голос. Урод получил четыре с половиной года колонии поселения за непреднамеренное убийство и на этом всё. Никакого чувства отмщения, справедливости — ничего такого. Лишь разливающееся по груди опустошение, словно закон предал Аллу и близких ей людей, встав на сторону обвиняемого.

— А как часто вы вспоминаете брата? — сделав короткую запись в ежедневнике, задала логичный вопрос Елена.

— Чтобы его вспоминать, надо хотя бы на секунду забыть, — хохотнула девушка и закашлялась. Чёртова психосоматика. — Он мне снится, я слышу его голос в песнях Андрея, вижу в Лёше и маме. Миша всегда где-то поблизости, стоит за плечом и смотрит.

1993-й год

У неё болели ноги в голенях так невыносимо, словно каждую мышцу залило свинцом, но надо было думать, прежде чем наворачивать круги по двору, как бы невзначай мозоля глаза парням. Вера скинула обувь, сидя на скамейке, и проходилась чуть влажными ступнями по ноющим голеням. Солнце успело заснуть, укрывшись плотным сбитым одеялом из сумеречных облаков, а потому единственным источником света на древней детской площадке оставались фонарные столбы с тусклым светом. Девушка искренне считала их виноватыми в том, что Князь не кинул в её сторону не единого взгляда. Он смотрел. Точно смотрел, просто она не успела поймать взгляд в такой темени.

— Верка, будешь? — Алла обернулась с какой-то лукавой улыбкой к подруге, больше напоминающей загнанного в угол западни зверя. Плотно сжимая в пальцах пачку Мишиных сигарет и коробок спичек, Ситникова улыбалась так, словно её научил этому тот самый змей.

Вера не курила. Конечно, она не курила, иначе её голова уже украшала бы кол возле их дома. И, скорее всего, девушку пугала сама возможность взять сигарету в пальцы, а потом до конца жизни вытаскивать из пор запах табачного листа, однако этот парень, по левую руку от неё, с бутылкой пива в руках и совершенно обезоруживающей в своём обаянии улыбкой, заставлял Горшенёву совершать безумные поступки. Ей хотелось показаться бунтаркой, воинственно настроенной к правильности. Ей хотелось, чтобы Андрей увидел перед собой взрослую девушку, которую вполне можно проводить до дома и поцеловать. Впервые. В её жизни не было ни только сигарет, но и отношений.

Потянувшись было вперёд, неуверенно, почти беря саму себя на понт, Вера заметила едва уловимое качание головой.

— Только попробуй, — Миша говорил, продолжая практически лениво покачивая головой, и усмехался, притворяясь, словно его слова — шутка. И сестра бы поверила, не блесни его глаза в полумраке двора угрозой скандала. — Башку на раз-два откручу.

— Давай, Верка, не слушай этого зануду, — сдерживаясь от смеха, заговорил Андрей буквально на ухо девушке, как будто стал дьяволом на плече. — Он просто не хочет, чтобы ты потом у него тырила сигареты.

Ей пришлось сцепить зубы, выдавить улыбку и лишь надеяться, что резкий выдох не был таким громким, каким девушка его слышала. Скорее всего, для всех остальных время не замедляло свой ход, смех подруги не звучал оглушающим, а прочерченная большим пальцем линия вдоль горла Миши, адресованная Андрею, не тянулась без малого час. Скорее всего, для всех остальных в эту секунду всё шло своим чередом, пока одна девушка на лавке посреди детской площадки безуспешно старалась контролировать россыпь мурашек по всему телу от его голоса над ухом.

— Я себя этой отравой и без твоей заботы пичкать не собираюсь, — огрызнулась Вера, бросив не сулящий ничего хорошего взгляд старшему брату.

— Ой, кто-то струсил, — Алла громко расхохоталась, совершенно свободно, как бы невзначай опершись локтем на плечо Миши. Он ей нравился. Точно нравился. Горшенёва знала это просто потому, что подобным образом сама старалась коснуться Князя хотя бы разочек, если вдруг они пересекались.

Ситникова почти убрала руку с зажатой в пальцах пачкой ближе к себе, когда подруга неожиданно схватила запястье, притягивая обратно. Казалось, замедление времени переходило цепной реакцией, перескакивая через человека. Другого объяснения, почему лицо Миши вытягивалось неправдоподобно тягуче, найти было нельзя.

— Стой, дай сюда, — резко выдохнула Вера и подтянула руку подруги ближе. Ей пришлось прищуриться, рассматривая длинную стрелку наручных часов. — Блин, без двух десять!

Ноги втиснулись обратно в обувь так, словно были облиты слоем масла. Горшенёва даже забыла о тянущих ощущениях в голенях, прикидывая, сколько затребует времени забег от детской площадки до парадной, быстрого взлёта по лестнице и открытие двери. Это точно занимало больше двух минут.

— Ой-ой, кто-то у нас опаздывает домой, — смеясь, практически задыхаясь от осознания происходящего, протянул Миша. Иногда Вере казалось, что её брат — посланник сатаны, ибо никто другой не решил бы сейчас подняться с лавки напротив и шутливо преградить путь.

Девушка двигалась вправо — он повторял движение, она шагала в противоположную сторону — то же действие от брата.

— Пусти! — истерично рявкнула Горшенёва. Надрыв в голосе сожрал смех вокруг, будто бы ничего более уморительного, чем послушная девочка, торопящаяся вернуться с прогулки домой, быть не может. — Да пусти меня, придурок!

Пара ударов в плечо, один из которых пришёлся остриём ключа, заставил брата отступить в сторону, натурально издевательски отодвинуться. Его забавляла её покорность, а её раздражал его идиотизм. Обе эти черты были вшиты в молодых людей с рождения и потому не имели буквально никакого шанса на исчезновение с годами.

Вера понеслась к парадной так быстро, словно за ней пустили стаю гончих, облачившихся в громких смех, остающийся за спиной и пропавший лишь с хлопком тяжёлой металлической двери. Девушка натурально перепрыгивала через ступени, поднимаясь, и крепко перехватывалась на поручне, обжигающем холодной сталью ладонь. Где-то на подкорке было понятно: она уже опоздала.

Со второго раза попав ключом в замочную скважину, Горшенёва распахнула дверь. Приглушённый звук работающего радио с кухни, запах пирогов и чего-то свежего — вот что заполняло квартиру, но Вере чудилось, что стены облепили нравоучения мамы за позднее возвращение. Она взвинчивала нервы нарушенным правилом, которое, по сути, не было обязательным к выполнению всецело. Никто не убил бы её за опоздание на пару минут.

— Мам, я при... — Горшенёва приложила руку к груди, закашлявшись. Какое счастье, что учитель физкультуры поставила ей пятёрку за норматив по бегу просто для того, чтобы не портить аттестат. — Я пришла.

— Пирожки с чаем будешь? — выглянув из-за дверного косяка кухни, заботливо спросила мама. На её плече висело кухонное полотенце с несколькими заметными следами жира от противня.

— Ага, только отдышусь немного, — измучено хохотнула Вера.

Тяжёлое дыхание идеально дополняло горящие огнём лёгкие, как если бы там что-то взорвалось и теперь облизывало пламенем всё внутри. Девушка сбросила с ног обувь, вспомнив, почему последний час она крутила ступнями по часовой стрелке и обратно, стараясь хотя бы слегка размять затёкшие голени.

Горшенёва едва волочила за собой ноги, плетясь на кухню совершенно вымотанной, пока мама накрывала на стол. Большая глубокая тарелка с тремя, по меньшей мере, видами пирожков, аккуратная чайная пара и небольшой чайничек с заваркой появлялись на скатерти, словно та стала самобранкой, как в сказках, которые Вере читали перед сном в детстве.

Практически упав на стул, девушка схватила треугольный пирожок, который так маняще лежал на самом верху, и тут же жадно откусила.

— А руки мыть кто будет? — притворно возмутилась мама, спичкой поджигая газовую конфорку.

— Да ладно, появятся глисты — похудею, — Горшенёва хихикнула и откусила ещё, не прожевав до конца первую порцию. Ей достался пирожок с капустой. Не самый любимый, но всяко лучше, чем с луком и яйцом.

Она отодвинула в сторону занавеску, вгляделась в темноту и заметила, как кто-то там, на детской площадке, приобнял за плечи Аллу. Кто-то... Вздор! Она могла различить его силуэт даже в замурованной комнате без единой лампочки. Ситникова смеялась, не слишком активно отбиваясь от человека, в объятиях которого хотела бы оказаться сама Горшенёва.

В груди, только-только отошедшей от взорванных лёгких, защёлкнулись титановые пазы, плотно сдавив тело Веры. Подругу обнимал Князь.

Горшенёва ещё так много не знала об этом чувстве, для которого семнадцать лет — благодатная почва, буквально чернозём. Она ещё не успела до конца понять, как работает влюблённость, что делать с ревностью, появившейся в эту секунду, куда девать непрошенные слёзы. Вера понятия не имела, почему стало настолько больно и так резко, а потому просто сморгнула влагу, и несколько капель упало на щёки с остатками детской припухлости.

— Как погуляла? — нежно спросила мама, поправив гору выпечки на столе.

— Нормально, — Вера буркнула, запихнула остатки пирожка в рот, а после вытерла дурацкие слезинки. — Я что-то не хочу чай, мам, устала очень.

Ноги перестало тянуть, огонь от быстрого забега домой окончательно пропал. Всё сконцентрировалось на тех металлических пазах, цепко схвативших грудь девушки в капкан какой-то невиданной до этого момента боли. Горшенёва резко встала и ушла в комнату, не говоря ни слова. Ей нужно было остаться одной, чтобы понять, что порой в семнадцать лет влюблённость — вот так. Задыхаться, чувствуя предательство, когда тебя никто не предавал.