Семейный портрет

Вера заправила выбивающуюся из хвоста прядь волос уже в сотый раз. Ей казалось, прядка даже не выпадала — просто механическое движение. Просто чтобы занять чем-то руки. Просто чтобы они перестали так сильно дрожать. Девушка едва не облилась водой буквально минуту назад, пытаясь запить вопрос психолога, так что теперь ей стоило пристроить куда-то пальцы, лишь бы Елена не сделала очередную пометку у себя в ежедневнике. Зря, кстати. Чернила оставили на плотной бумаге несколько наспех выведенных слов.

— Я бы не хотела это обсуждать, — хрипло выдавила Князева, нервно поправив ворот очередного безразмерного свитера. — Вы говорили, что я могу выбрать две темы, которых мы не будем касаться, так что...

— Вера, скажите честно, — Елена вдруг подобралась, словно её задело нежелание обсуждать конкретно это, — вы хотите решить проблему своего отношения к дочери?

Возмущённый выдох встал в грудине, не проходя ни вниз, ни наверх. Вере на секунду почудилось, будто он разрастался и заполнял её полностью, надеясь в итоге расколоть скелет надвое.

Это было... это было совершенно бестактно!

— Если бы я не хотела, то не пришла бы к вам! — выплюнула девушка, подхватила злосчастный стакан и осушила до последней капли.

— Тогда давайте договоримся так: вы можете выбрать две темы, которых мы пока не станем касаться, — психолог давила, очевидно, поняв, какая тактика может сработать с Князевой. — Но это не должно быть вашей семьёй, детством или отношениями с мужчинами.

— Получается, я могу не говорить о том, какую кашу ненавижу или какими прокладками пользуюсь? — Ей удалось усмехнуться почти надменно. Вера никогда не умела строить из себя высокомерную занозу в заднице, однако сейчас ей бы хотелось стать одной из тех девушек, которые лишь взглядом показывают красноречие решимости своих намерений.

— Можете считать и так, — пожав плечами, Елена откинулась на спинку кресла, полностью копируя позу собеседницы. — Я повторю вопрос: когда вы впервые оказались на концерте братьев?

— Нет, ну это уже даже не смешно! — Вера натурально рявкнула, поднялась с дивана и, крепко ухватившись за ручку сумки, вышла прочь. Естественно, в качестве усиления эффекта, она хлопнула дверью напоследок.

Нет, ну это надо! Ей было обещано: никаких слишком травмирующих тем, ничего такого, что будет заставлять распарывать сердце точно по шраму, ещё периодами кровоточащему и не зарубцевавшемуся. Знай Князева, как обернётся дело, не пришла бы сюда ни за что!

Вера замерла примерно на третьем шаге от этого кабинета, в котором слова облачались в скальпель и резали её, будто бы не замечали хлещущей во все стороны крови. Осознание постепенно догоняло девушку, подбиралось с затылка, а после душило, просочившись в ворот свитера. Наверное, оно бежало следом, но врезалось в захлопнувшуюся дверь.

Неожиданно для самой себя Князева осознала, что все психологи до этого шли у неё на поводу, обтекали как раз ту тему, на которую сейчас Вера отказалась говорить. Блять! Видимо, поэтому они ни черта не помогали. Ковыряться и удалять экссудат нужно было здесь. Вот что гноилось, а не их периодические споры с Андреем, в которых с таким удовольствием копались предыдущие мозгоправы.

Девушка выдохнула и вдохнула несколько раз, заранее слыша хрипотцу в голосе и вставший в трахее кашель. Плевать. Она справится, раз это необходимо. Ради дочери, ради себя самой справится. Ради того, который стал её секретом за сургучной печатью. Устало проведя ладонью по лицу, Князева расправила плечи, развернулась, прошла три шага и робко приоткрыла дверь кабинета, в котором Елена не изменила своей позы ни на миллиметр.

— Извините, — виновато прошептав, словно маленький нашкодивший ребёнок, Вера вернулась на диван. Она ждала самодовольной улыбочки психолога, какого-нибудь взгляда вроде «так-то лучше», однако вместо этого увидела лишь заинтересованность. — Это был клуб... по-моему «Там-там». Да, точно, он и был!

— Вы сами захотели пойти? — Всё это время Елена держала шариковую ручку наготове.

— Нет, ребята меня позвали.

1993-й год

Они достали. Реально. Вера уже раз сорок колотила по стене, надеясь пробить кирпичную кладку, а после самолично вышвырнуть на помойку барабанную установку вместе с гитарой, на которой она заботливо разорвёт каждую струну. Эти придурки не делали ровным счётом ничего полезного, кроме отвратительных звуков, называемых музыкой. По их мнению. Девушка так не считала.

— Да сколько можно? — завопила Горшенёва, откинула в сторону тетрадь и встала с кровати. — Вы здесь не одни, прекратите!

Девушка рывком открыла дверь, а после натурально влетела в соседнюю комнату, где из украшений — плакат какого-то урода со странной причёской, потрёпанный кассетник на столе и спрятанная под кроватью возле ножки пустая бутылка из-под пива. Кажется, она стояла там что-то около полугода, но Горшенёва бы не стала утверждать, что это та же самая. Скорее всего, конкретно данный экспонат выставки «мы решили просрать свою жизнь» регулярно менялся на более новый.

— Я пытаюсь готовиться, вы не понимаете? — Она стояла в дверном проёме, широко жестикулируя, показывая даже этим, до какой степени осточертели братья. — Можно хотя бы на час перестать насиловать мои уши?

— Вставь беруши, тебе ж мама купила. — Пожав плечами, Миша перебрал струны, будто его совершенно не заботила истерика сестры. Лёша, судя по всему, ради приличия коротко обернулся, но без энтузиазма.

— Это просто издевательство какое-то!

Вера и сама не поняла, как так вышло, что в следующую секунду она кинулась на брата, цепко ухватилась за гитару и принялась тянуть ту на себя. Сейчас ей не хотелось ограничиваться порванными струнами. Она взаправду собиралась разбить инструмент о голову братца, чтобы наверняка прекратить издевательства через стенку.

— Э, ты чё делаешь, ё-моё? — Миша с силой отпихивал сестру от себя, пока Лёша соображал, как лучше вытащить эту ненормальную из комнаты и остаться с целыми конечностями. В идеале. — Лёха, убери эту неадекватную.

— Это я неадекватная? — Рука соскользнула с «головы» гитары, и теперь Горшенёва отчаянно пыталась уцепиться хоть за что-то. — Вы не даёте мне готовиться к экзамену, уже часа четыре я прошу вас перестать!

— Вер, да всё, успокойся, — схватив сестру за талию, Лёша тащил её в сторону выхода. — Сразу бы сказала, что тебе прям так сильно надо, мы бы не играли!

— Я говорила! Я говорила тысячу раз! — Она визжала, срывая глотку, и в этот момент пальцам удалось зацепиться за рукав рубашки. Девушка победно хохотнула, услышав характерный треск ткани по шву. — Вы специально свою эту ерунду никому не нужную бренчите, чтобы я всё завалила!

Обычно Горшенёва старательно подбирала слова, высказываясь о музыке, которая для братьев была воздухом, если угодно. При всей нелюбви к этому проявлению творчества, хотя бы потому, что оно было чрезвычайно громким, при непонимании конкретно такого направления, Вера пыталась никогда не употреблять подобных фраз, какие обычно бросал отец в порыве злости. Но в эту секунду отдельные тумблеры в её голове переключились, заставив сказать то, чего говорить не следовало никогда в жизни.

Миша мигом поменялся в лице, словно она задела по-настоящему святую тему, оскорбила верующего доводами атеистов. О, девушка видела, как кровь отлила от его лица в область сердца, заполняя всё вязкой яростью. Горшенёва не знала наверняка, однако ей казалось, примерно так же реагирует батюшка, если вдруг начать ему рассказывать о теории Дарвина и вскользь упомянуть, якобы был какой-то там Большой взрыв. Набожных, должно быть, так же начинало трясти.

Его взгляд заставил Веру расцепить пальцы, выпустить рубашку и отшатнуться, едва не врезавшись в стоящего позади Лёшу, руки которого заметно ослабли на талии сестры. Он тоже понимал: красная линия осталась позади.

— Никому не нужную? — Миша прищурился, переспрашивая явно лишь для того, чтобы дать сестре призрачный шанс оправдаться.

— Пугачёву миллионы слушают, Цоя, а вас... — закапывая себя всё глубже, девушка отступала всё дальше. Лёша отошёл, словно боялся запачкаться кровью сестры в случае чего, пока разъярённый Миша откладывал гитару в сторону и поднимался с кровати. Ох, не к добру она упомянула Цоя. Да и Пугачёву тоже, в принципе.

— Так приходи и сама посмотри, нужна кому-то наша музыка или нет, — процедил Миша, заполняя собой всю комнату — таким угрожающим он выглядел. — Что ты, что отец понятия не имеете, о чём говорите.

— Никуда я не пойду, больно надо, — фыркнув для правдоподобности, заявила Горшенёва.

— А чё так? Боишься, что понравится?

Это звучало до того глупо и нереально, словно брат смог сгенерировать самую искромётную шутку за всю историю существования человечества, ей-богу. У того, что Миша называл музыкой, не было ни единого шанса хотя бы капельку затронуть Веру.

— А знаешь, я приду! — вдруг встрепенулась девушка, высоко подняв подбородок, будто бы в попытке стать выше братца. — Я приду и буду стоять там с таким лицом, что ты сам пожалеешь об этом, понял?

2016-й год

Слеза, выкатившаяся из уголка левого глаза, оставила зигзагообразный след на пудре. У Князевой саднило в горле, как если бы она на спор, будто в детстве, съела песочный куличик, только бы доказать, что готовить у неё получается ничуть не хуже мамы.

— Вы пошли на концерт? — Елена склонила вбок голову, и её тон слегка исказился, стал более мягким, что ли.

— Ага, — хохотнув, кивнула Вера. — Припёрлась к самому началу, как дура, толкалась там рядом со всякими придурками.

— Вера, скажите, почему вам трудно говорить о том концерте, как считаете? Первая мысль, которая пришла в голову. — Шариковая ручка упёрлась грифелем в плотную бумагу ежедневника, готовая оставить одну из тысяч неправдоподобных причин.

— Тогда произошло столько всег... Простите, — Князева закашлялась, практически до боли, взяла стакан с водой и сделала жадный глоток.

В этой точке, конкретно в этой части истории было столько всего травмирующего, что Вера хотела бы вытравить из память... Господи, она взаправду надеялась отыскать мышьяк для психики в стенах этого кабинета, лишь бы картинки того вечера обожрались таблеток с неприятным привкусом, а после задохнулись и сгинули. Миша, Андрей. Её путь домой. Да, однозначно причиной першения в горле стали не только воспоминания о брате.

— Я хорошо помню тот концерт, — неестественно улыбнувшись для жавшейся ближе к спинке дивана девушки, вновь заговорила Князева. — Мне кажется, я вообще мало какие вечера помню настолько детально.

— Что-то произошло в тот вечер? — Елена придвинулась ближе в кресле.

— И да, и нет, — плечи дёрнулись в неуверенном жесте. — С одной стороны, конечно, произошло, но с другой... Блин, не знаю. Физически ничего не случилось, но я навсегда запомнила, что могло бы случиться.

1993-й год

Спёртый прокуренный воздух. В него просочился запах дешёвого пива, гогота, нестиранной одежды, матерных слов, громкой музыки и вседозволенности. Ничего из этого Веру никогда не привлекало, а потому и сейчас вызывало исключительно одно желание — помыться. Эта музыка была не для неё. Всё это место определённо было не для неё, однако девушка из кожи вон лезла, пытаясь показаться обшарпанным стенам этой убогой гримёрки «своей».

Горшенёвой казалось, облупившаяся штукатурка осматривала её с головы до пят, прорывалась сквозь толстую броню «правильной девочки», чтобы потом выяснить: пустышка. Полый сосуд, не успевший наполнить себя абсолютно ничем. В Вере не было даже капли необходимого для подобного места свободолюбия, а уж на фоне остальных ребят и подавно. Она была словно бельмо на глазу, которое прицепилось и никак не хотело проходить само по себе.

— Ну чё, мелкая, понравилось? — перекрикивая шумный разговор, спросил Миша. Он смотрел на сестру в упор, развалившись в замызганном кресле, крутил в пальцах горлышко бутылки пива и улыбался. Знай Вера его чуть хуже — повелась бы. Брат спросил с подковыркой, рассчитывая на положительный ответ.

— Это было... — Она слабо улыбнулась, приподняв брови, и пожала плечами. — В общем, нормально.

— До Пугачёвой не дотягиваем, да? — расхохотался Миша и отхлебнул пива. — Не, ну песню про арлекино Андрюха напишет, тогда тебе должно понравиться.

Князь, видимо, услышав своё имя, нахмурился, перевёл взгляд с друга на Веру, а после обратно, будто он пытался взглядом поймать нить их разговора, но ничего не выходило. Его глаза явно путались в лабиринте выпитого алкоголя.

— Ещё придёшь? — Миша решил зайти с другой стороны. Ответь она здесь «да» — решил бы, что сестре понравилось, вот только это было так же далеко от правды, как она должна была держаться от подобных мест. На расстоянии пушечного выстрела и ни шагом ближе.

— Не, это не для меня, — Вера отрицательно помотала головой, поставив открытую и неначатую бутылку пива возле своей ноги.

— У нас тут парней, — сидящий на подлокотнике с другой стороны дивана Андрей упёрся рукой в спинку, склонившись к девушке. Горшенёва, посмотрев на него, почти отшатнулась, честное слово! В глазах резко встала картинка, как этот самый парень приобнимал её подругу, как хохотал в голос, — табун, Верка! Найдёшь себе вон ухажёра какого-нибудь.

— Не, ты чё, она у нас только с хорошими мальчиками водится, — расхохотавшись от собственной фразы Миша чуть не захлебнулся. — Её вон одноклассник какой-то до дома три месяца провожал, учебники таскал...

— Никто меня не провожал! — Вера вспыхнула за секунду, нехотя отведя взгляд от распрямившегося Князя на брата, у которого с детства был слишком длинный язык. Ну вот зачем именно при Андрее рассказывать об этом, а?

— Провожал-провожал, — закивав, поддержал Лёша. — Сеня ноги в мозоли стёр, пока таскался за ней, а она даже поцеловать себя не дала.

— Не, Вер, ну так с парнями нельзя, понимаешь, да? — Мишу будто бы действительно заботила эта тема, судя по тому, как он активно придвинулся в кресле ближе.

— Тебя не спросила, как надо! — рявкнула девушка, тут же поднялась на ноги и целенаправленно пошла к выходу из прокуренной гримёрки в сторону загаженных туалетов. Благо, они хотя бы были.

Горшенёва понятия не имела, какого чёрта притащилась сюда на самом деле. Её аргументы, мол, хочется посмотреть на выступление братьев, дать шанс их так называемой музыке, развеяться перед экзаменами были до того несостоятельными, что Вера даже удивлялась, каким вообще образом родители в них поверили. Истина крылась в другом.

Правдивая причина её прихода сидел на подлокотнике дивана, пил пиво из горла, слегка прикрывал один глаз, когда делал глоток, курил и громко смеялся. Девушке не хотелось признавать свою собственную слабость перед желанием увидеть Андрея лишний раз, будто бы случайно коснуться его, очертить взглядом линию подбородка и ямочки на щеках. Тогда это резко стало бы значить что-то, а Горшенёвой не хотелось бронировать увесистую часть сердца под этого человека.

В небольшом коридорчике между гримёркой и выходом в зал было темно, неправдоподобно мрачно и как-то пусто, что ли. Возможно, потому, что обычно там никто не толпился, люди старались двинуться или в одну, или в другую сторону. А может быть, всё дело в том, что здесь его смех сжирала плотная деревянная дверь, и стены не подсвечивала улыбка. Чёрт. Нет. Вера же решила, что дело не в Андрее!

Девушка выдохнула несколько раз, проморгалась и уже почти ступила вперёд, когда прямо на её глазах развернулась удивительная в своей мерзости картина: шкафовидный парень волок девчонку в ультракороткой юбке ближе к тому самому туалету, который должен был стать для Горшенёвой шлюпкой в океане жизненных советов старшего братца. Эта девушка, сапоги у которой заканчивались выше бедра, чудом держалась на высоких шпильках, непозволительно развязно смеялась и буквально падала в руки к амбалу, который едва ли планировал напоить её родниковой водой, а после уложить спать.

На Веру словно вылили ушат помоев вперемешку с той самой водицей, которая девушке не достанется. Она не знала, куда себя деть: то ли пойти отбивать несчастную, то ли вернуться в гримёрку, чтобы захватить пару-тройку мушкетёров в качестве грубой физической силы. Пока кончик языка Горшенёвой проходился по пересохшим от духоты губам, девица и «шкаф» скрылись из вида.

— Там... — распахнув дверь в гримёрку, задыхаясь, выдавила Вера. — Там парень какой-то огромный девушку в туалет поволок! — Она с дикими глазами смотрела на всю весёлую компанию, до этой секунды увлечённо обсуждающую нечто важное, а теперь замершую в тех же позах. Они напоминали участников детской игры «Морская фигура».

Горшенёва очень невоспитанно, к слову, показывала пальцем себе за спину и не понимала, почему лица каждого, будто по цепной реакции, расплывались в улыбке.

— Что вы сидите? — закричав, девушка топнула ногой для убедительности. — Он там сейчас её убьёт!

— Он её трахнет, а не убьёт, — Князь с трудом не расхохотался, объясняя очевидное. — Секс — это когда парень и девуш...

— С пестиков и тычинок начинай, — прыснул Миша.

— О-о-о, какая дремучая молодёжь.

Смеялись все. Без исключения. Миша согнулся пополам, Лёха закрывал лицо руками, скрывая пунцовый узор на щеках, но именно хохот Андрея разрывал барабанные перепонки Веры. Она так и продолжала стоять в дверном проёме, задыхаясь от возмущения, которое заливало глаза красным жгучим раствором. Девушка была уверена, что именно он пойдёт защищать попавшую в беду барышню, а оно вон как оказалось. Ему тоже было смешно.

— Знаете что? — Горшенёва прошла вперёд твёрдым шагом, каким всегда выходила к доске, заранее зная правильный ответ. — Вы просто придурки, — она обвела пальцем пятерых парней, соединяя тех невидимой нитью презрения. — А если бы меня так поволок какой-нибудь идиот? Тоже бы начали ржать?

— Да хорош тебе, — судя по тому, как медленно серьёзнело лицо Миши, до него начало доходить, что имела ввиду сестра. — Она вырывалась? Кричала?

— Нет! — Вера подхватила с дивана небольшую сумку, выпрошенную у мамы специально на этот вечер.

— Ну вот и всё, какие вопросы? — Брат, откинувшись обратно на спинку кресла, не ожидал, что в следующее мгновение проходящая мимо сестра саданёт ему той самой сумкой по башке. Точно не ожидал, иначе перехватил бы её руку за секунду до. — Ты куда пошла? Ночь уже.

— Вот именно, мне домой надо было идти полчаса назад, — деловито поправив перекрутившуюся на бёдрах юбку, заявила Горшенёва.

— Погоди десять минут, — Миша обернулся себе за плечо, отхлебнул ещё пива и хмыкнул. Как будто не его младшая сестра собиралась свалить в уснувший город одна.

— Десять минут было полчаса назад, — гаркнула Вера, потянув дверную ручку. — Концерт, кстати, говно!

Ей хотелось убраться отсюда как можно дальше и как можно быстрее. Скорее всего, окажись у девушки на дне сумки с атласной изнанкой ковёр-самолёт, она, не задумываясь, слиняла бы на нём. Её футболка всё сильнее пропитывалась запахом курева, алкоголя, сальных взглядов с разных сторон, которые Горшенёва не замечала, глазами упёршись в носки своих кед. На её голые ноги налипали мокрые звуки и стоны, протиснувшиеся в небольшую щель двери туалета. Веру практически вырвало, стоило ей поравняться с тем местом, в которое юркнули девица и амбал.

Плотный воздух на улице безынициативно разрешал ветру разбавлять себя. По ощущениям это напоминало вмешанную в бочку густого сиропа чайную ложку воды. Этот ветер даже не растрепал волосы вышедшей на улицу Горшенёвой. Вера обогнула парочку, использующую друг друга в качестве опоры, ибо стоять самостоятельно у них не вышло бы даже за громадное вознаграждение, обошла заполненную доверху пустыми бутылками мусорку и прошмыгнула в первую слева арку. Если девушка ничего не путала, они шли сюда именно этой дорогой. Пожалуй, ей стоило больше смотреть по сторонам, запоминать весь путь, вырисовывать его невидимыми чернилами на такой же невидимой карте внутри головы. Да, ей стоило делать это, а не пялиться на затылок Андрея.

Создавалось впечатление, будто в городе объявили комендантский час, но именно Горшенёвой забыли сообщить. Честное слово, когда три арки домов остались позади, Вера занервничала — ни души. Обычно хотя бы какие-никакие пьянчужки сидели возле парадных, привалившись на плечо соседу, а тут вообще никого. Рваный выдох вырвался из груди девушки, стоило чему-то зловещему промелькнуть справа. Горшенёва замерла, словно в мышцы влили цемент, и ему было необходимо какое-то время, чтобы распределиться по всему телу и застыть.

Закрыв рот ладонью, Вера старалась моргать как можно медленнее — не хотелось упустить из вида того, кто решил нарушить несуществующий комендантский час. Размеренное дыхание больше походило на испуганные вздохи, застлавшая глаза влага подсказывала о страхе, который, будто бы тот цемент пустили прямо по сосудам, добрался до сердца и мозга. Горшенёва прислушивалась к абсолютной тишине двора, фоново улавливала возню крыс в подвале совсем рядом, прежде чем понять, чего конкретно она испугалась — своей тени.

Страх опутывает куда быстрее, нежели отпускает, вы когда-нибудь замечали это? Натурально силком оторвав ладонь от приоткрытых губ, Вера положила пятерню на грудь, стараясь угомонить сердце, которое сейчас дробило рёбра своими рывками. На четыре такта вдыхая и выдыхая, девушка закрыла глаза. Ей нужно было успокоиться. А ещё ей не нужно было идти на этот дурацкий концерт, чтобы не возвращаться домой в одиночку, но об этом она решила подумать чуть позже. Например, когда её перестает пугать собственная тень.

Горшенёвой пришлось простоять под звуки возни крыс в подвале и своё громкое дыхание несколько минут, прежде чем она умудрилась сделать первый робкий шаг по направлении к своему дому. Вроде бы они заворачивали сюда... Да, точно, это было здесь — Вера запомнила странную фигуру птицы из шины во дворе.

Облегчённая улыбка появилась на лице, практически мазком прошлась по губам, стоило девушке завернуть за угол, в сторону узнаваемого резинового лебедя, как наступило то, репетиция чего закончилась буквально минуту назад. Тело мигом задеревенело, отказываясь двигаться в любом направлении, словно хотело обратиться в хамелеона и слиться с обшарпанной стеной арочного прохода, в то время как мозг начал работать на пределе своих возможностей. Девушка физически ощущала прокручивающиеся механизмы, слышала скрип отдельных извилин, так хорошо сочетающийся с быстрым бегом крыс в подвале. Дым сигареты напротив своего лица Горшенёва восприняла примерно с тем же ужасом, с каким оглядывала очертания фигур двух парней буквально в шаге.

— Забл... заблудилась? — Даже в полумраке Вера смогла увидеть сальную ухмылочку на лице юноши, от которого разило едким запахом алкоголя.

Сглотнув собравшуюся под языком слюну, девушка попыталась дёрнуться назад, но её тело действительно не могло пошевелиться, вопреки надрывающемуся мозгу, который орал сейчас: надо бежать! Нестись со всех ног обратно к клубу. Может, эти парни пьяны достаточно, чтобы оступиться и упасть.

Вместо этого Горшенёва пялилась на огонёк папиросы того, что повыше и потощее. Именно его вид, а точнее — вид его дымящейся сигареты, стал тем парализующим газом. Этот парень был ростом примерно с Мишу, может, сантиметра на два ниже. Второй же, который и заговорил с Верой, выглядел на фоне товарища коренастым и несколько упитанным.

— Ты чё, глухая? — спросил опять низкий, загоготав, наверное, от того, как звучал его голос.

— Да, — отрицательно мотнув головой, еле выдавила Горшенёва.

Парни переглянулись, посмотрели на неё, и в этом не было ничего, что могло бы пускай немного, но расслабить спазм, сковавший тело от затылка до пяток. Долговязый под омерзительный хохот друга сделал последнюю затяжку, выпустил полупрозрачный дым изо рта, щелчком отправил бычок в сторону и сплюнул не то рядом с ногой коренастого, не то на его кроссовок. Вера не видела, куда именно, она отчаянно пыталась развернуться. Вместо этого её неловкий рывок назад выглядел как жалкая попытка отойти на более приличное расстояние.

Следующие секунды могли тянуться годами. Во всяком случае, девушка ощущала себя так, словно она попала в странную временную петлю, где одно движение руки растягивалось в пространстве и времени. Долговязый сделал шаг вперёд, его слишком тощая и непропорциональная росту пятерня обхватила запястье Горшенёвой, а после... после только хлещущие из глаз слёзы от резкого удара спиной в удивительно ледяную для лета поверхность стены.

Для Веры этот отрезок времени в несколько минут или даже секунд стал таким тягучим, будто только что начатая жвачка «Турбо». Она чувствовала всё, при этом не имея никакой возможности пошевелиться. Пухлые пальцы, больше похожие на сардельки, которые задирали её юбку на талию. Казалось, прямо на коже оставался липкий и грязный след его потожировых следов, навсегда проникнув в поры. Горшенёва ощущала, как длинные, напоминающие пальцы пианиста поднимали её футболку вместе с хлопковым бюстгальтером без косточек наверх, к шее. Вместе с тем этот урод второй рукой держал её запястья, умудряясь одновременно коленом раздвигать ноги Веры.

А ещё она ощущала хрип в горле каждый раз, когда пыталась заорать, но ничего не выходило. Девушка захлёбывалась слезами, отворачивала лицо куда угодно, лишь бы не видеть рожи тех уродов, для которых её ничтожные попытки спастись виделись, наверное, забавными.

Они что-то говорили. Какофония их голосов, нетерпеливых, возбуждённых заставляла Горшенёву продолжать издавать подобие крика, однако выходил жалобный хрип.

— ... чё, суки? — первое, что уловила Вера. Заходясь в истерике, она не поняла, почему её руки перестали удерживать, по какой причине ноги никто больше не раздвигал. Что-то произошло. Точно произошло, раз голосов вокруг стало куда больше.

Девушка продолжала рыдать, отвернувшись в сторону и закрыв глаза, вместе с тем напрягая слух. Мат. Очень много мата. Звуки ударов, плевков. Ей было настолько страшно от происходящего, будто вот именно сейчас происходил кошмар, а не минуту назад. Скорее всего, Горшенёва стояла бы так вечность, если бы кто-то не дотронулся до её футболки, стягивая ту вниз.

Тело смогло дёрнуться в сторону скорее импульсом, нежели осознанной реакцией, посланной мозгом. Страх, что сейчас всё продолжится, оказался более жутким, чем предыдущий. Резко распахнув глаза, Вера вновь издала вскрик-хрип, прежде чем смогла понять, кто стоял перед ней.

— Тихо-тихо, — Лёша опускал вниз задранную юбку сестры и выглядел совершенно белым. Как лист бумаги. Как бант на голове Веры первого сентября. Как человек, столкнувшийся лицом к лицу с чем-то поистине ужасающим. — Всё хорошо, уже всё хорошо.

Брат резко притянул девушку к себе, моментально закрыв от той драки, которую ей не стоило видеть. Впрочем, драка — это когда соперники хотя бы пытаются изображать благородство. Миша и Андрей колотили тех уродов так, словно благородство осталось между задранной юбкой и лифчиком девчонки, неудачно забредшей ночью в эту арку.

Футболка Лёши в области плеча моментально впитывала в себя слёзы сестры. Только теперь, оказавшись в его объятиях, Вера почувствовала, что её натурально трясло. Она не могла закричать, не могла даже всхлипнуть с той силой, с какой хотела. Беззвучно сходя с ума, девушка цеплялась пальцами за руки брата, оставляя на его коже царапины от своих ногтей.

— Убью, твари! — заорал Миша после очередного глухого удара.

— Миха, её уводить надо, она еле стоит! — Крик брата, сильнее сжимающего трепыхающееся в руках тела, звучал так, словно Горшенёвой забили ушные раковины ватой.

Вера понимала происходящее смутно, ломано. Словно всё вокруг — витражные окна, преломляющие яркий солнечный свет, или калейдоскоп. В любом случае, она не смогла бы воспроизвести, как именно они вчетвером убрались оттуда. Единственное, что девушка запомнила отлично, это как шипел Миша, сплёвывая слюну вперемешку с кровью, и как Андрей где-то на полпути взял девушку на руки. Горшенёва буквально еле шла, то и дело спотыкаясь, когда в очередной раз смотрела назад. Туда, где будто бы ничего не произошло, не успело, но на самом деле... Конечно, произошло.

— Хватайся за шею покрепче, — Князь с явным усилием, чтобы ни в коем случае не подбросить Веру, перехватился рукой на её спине. — Перепугалась?

— Ага, — тонкие пальцы дрожью колотили по шее Андрея. К счастью, девушка не видела, как менялось его лицо с каждым тонким всхлипом возле уха или чрезмерному натяжению ткани футболки в подушечках Горшенёвой. Князь физически ощущал, до какой степени она в ужасе.

— Одна ты больше по улицам не ходишь, — сплюнув очередную порцию слюны, заявил Миша.

— Вообще? — Вере почти удалось усмехнуться, представляя, как брат ведёт её утром в школу, будто бы она опять в первом классе. Миха крепко брался за крохотную ладошку сестрёнки и совестливо отводил её всю начальную школу.

— Вообще, — подтвердил из-за спины Андрея Лёха. — Могла ж пять минут подождать, ну? Нет, надо характер показать...

— Харэ бубнить, — Миха, коротко обернувшись к брату, нечто непонятное показал глазами. Словно Лёша завёл тему, которая должна была остаться вместе с запёкшейся кровью и плевками в одной из арок города. — Короче, с этого дня вечером выходишь только с кем-то из нас, поняла, да?

— Поняла, — уткнувшись лбом в шею Андрея, кивнула Вера.

В запахе его кожи соединялись ноты табака, пива, слишком резкого одеколона, хозяйственного мыла, харизмы и чувства юмора. Девушке хотелось взять немного, закупорить в стеклянную колбу, чтобы потом, когда станет совсем паршиво, вскрыть и вдыхать по капле. Вполне возможно, такое желание сложно назвать адекватным, вот только Горшенёвой искренне казалось, что именно сейчас она имела полное право быть не в себе. Пожалуй, как раз поэтому она уткнулась посильнее в его шею, притворяясь засыпающей, и вдохнула поглубже, закупоривая небольшую часть его запаха прямо в лёгких.