Семейный портрет

Воздух в этом кабинете наносил Вере колото-резаные раны. Буквально. Она ощущала, как кожа распарывалась, но не на лоскуты. Чувствовала сочащуюся кровь, могла описать, по какой траектории текли капли. Жгущаяся боль была терпимой, при этом достаточно сильной, чтобы игнорировать становилось совершенно невозможным. Князева прекрасно понимала: эта боль доказывала, что испытывающая её девушка жива, а потому медленно истекает кровью на светло-голубом пледе.

— Как часто вы говорите с супругом про Михаила? — Веру слегка передёрнуло на имени брата. Обычно Елена витиевато уходила от конкретизации вопроса, но сейчас, видимо, тот рубеж остался позади.

— Редко, — пожав плечами, призналась Князева. Названное имя Миши засадило нож прямо под рёбра. — Мне кажется, для Андрея эта тема более болезненная, чем для меня.

— Вы думаете, Андрей испытывал к Михаилу большую привязанность? — Спина психолога выровнялась, как бывало всегда, когда тема становилась особенно щекотливой. Елена придвинулась ближе в кресле, поправив ровнее лежащий на коленях ежедневник.

— Не знаю, — хмыкнув, Вера откинулась на спинку дивана. — Наверное, в некоторой степени... Понимаете, мне кажется, что Андрей как будто считает его братом, только не так, как мы с Лёшей.

— Объясните, как вы это чувствуете? — Психолог упёрлась кончиком грифеля ручки в плотную бумагу, готовая записывать каждое слово, словно это был важнейший школьный диктант.

Князева шумно выдохнула, провела ладонью по рёбрам, чётко там, где должна была хлестать кровь из раны, выведенной именем старшего брата. Часто размышляя на тему отношений Андрея и Михи, Вере всегда казалось, будто у них была особенная связь. Куда более сильная, нежели у неё с братом, к примеру. Миша считал Князя равным себе, впрочем, это работало в обратную сторону. Миша всегда мог прийти к другу, низко опустив голову, и знать, что поддержка окажется молниеносно. Да, наверное, в этом было главное различие их отношений: помощь Веры становилась лишней и отторгалась братом, словно кровь с другим резусом.

— У Андрея с Мишей есть воспоминания... — девушка замялась, подбирая не демонизирующее брата слово, — не самые приятные, скажем так. У нас с Мишей тоже есть такие, но их как будто бы больше, — закашлявшись, Князева потянулась к стакану с прохладной водой. Ровно два глотка, чтобы обласкать горло, не желающее говорить о нём плохо и, тем более, в прошлом. Форма и время, которые были практически табуированными, если дело касалось Михи.

— Вы никогда не думали, что всё дело в фокусе внимания? — будто бы невзначай спросила Елена. До Веры суть вопроса доходила секунд двадцать, не меньше, пока понимание не отразилось широко распахнутыми глазами размером по пять рублей каждый. — Возможно, ваш супруг старается просто вычеркнуть из памяти всё плохое, связанное с Михаилом?

— Знаете, мне кажется, — отхлебнув ещё воды, заговорила девушка практически воинственно, — что здесь вопрос в количестве этого плохого и его причинах. Андрею легче, потому что он жил с Мишей, дай Бог, пару месяцев в общей сложности. Туры не в счёт, там были разные номера.

Князева сильнее сжала стакан, чувствуя, как начинала заводиться от этой темы. И Господи, сколько раз они с Андреем кричали друг на друга, прекрасно понимая, что каждый доказывал свою точку зрения, которая у каждого же была верной! Они видели Мишу через свою индивидуальную призму, а потому для каждого тот чёрт, что сидел на плече Михи, тоже оказывался разных размеров.

— Андрей чуть с ума не сошёл, когда Миша к нему на ПМЖ завалился, а ведь это всего вопрос пары недель был, — продолжала Вера, совершенно не закашливаясь. Видать, этот разговор был куда сильнее пресловутой психосоматики. — Да он до сих пор вспоминает, как на стенку лез, когда они делили одну комнату!

— Ваш брат жил у Андрея? — Елена улыбнулась, наблюдая за реакциями тела Веры. Она сделала несколько коротких заметок в ежедневнике, которые, впрочем, пациентка даже не заметила. Уж слишком Князева была увлечена собственным негодованием.

— Да, он ушёл из дома как-то, — хохотнув, Вера отпила воды по инерции. Потому что она всегда пила воду, когда разговор шёл о Мише, вот только обычно это ещё сопровождалось хрипами в горле и першением. — Они тогда с папой поцапались сильно. Ну, оба твердолобые, обоим ничего же не докажешь. Один заорал, второй — туда же. В итоге Миша шмотки собрал и дверью хлопнул.

— А причина конфликта была в чём? — заинтересованно уточнила Елена.

— Не поверите, — Князева громко расхохоталась, будто бы и сегодня эта причина виделась ей наиглупейшей. — Он разругался с отцом из-за меня и Лёши.

1993-й год

Вера низко опускала голову, надеясь в таком положении стать менее заметной, а как следствие, и менее значимой. Она чувствовала себя золотым зубом во рту у прокажённого, сидя бок о бок с Лёшей, который вполне мог за эти двадцать минут нескончаемых криков отца умереть. Едва ли папа бы заметил трупные пятна. Уж слишком он был увлечён попытками обратить свой голос в стальные путы и вытащить ими наружу душу младшего сына.

В принципе, Горшенёва знала, что так будет, ещё когда понурый брат зашёл в квартиру после зачёта по русскому языку. Ступая через порог, Лёха выглядел так, словно прощался с жизнью, на ходу придумывая, кому отойдут по завещанию самые значимые личные вещи. Скорее всего, Вере не перепало бы ничего ценного.

Он заверял сестру, что его билет — сущий ад. Утверждал, будто они вообще никогда ничего даже близко похожего на парах не разбирали. Слушая бессвязный лепет за кухонным столом, Горшенёва почти упускала фразы про возможность пересдачи, лишь сильнее стискивая небольшой самодельный табель, сделанный Верой пару дней назад, аккурат перед собственной сдачей. Пятёрка по первому экзамену — русскому языку — практически обжигала тонкую кожу ладони.

Шаги из коридора в гостиную становились громче, отец топал не специально, просто его походка всегда становилась более тяжеловесной, если нервы натягивались до предела. Вера, глубоко вздохнув, сжала пальцы на колене брата, тут же заметив боковым зрением слабую улыбку. Это был бессловесный диалог, который оказался куда красноречивее любых слов.

— А я говорил! — Папа огляделся по сторонам, словно ища поверхность, по которой можно было бы ударить без последствий. Судя по тому, как его ладонь издала глухой звук о ткань плотных брюк, шлепок в стеклянную часть двери совершенно не входил в планы родителя. — Тысячу раз я говорил: сначала учёба, потом эти ваши выкрутасы все! И что в итоге? Зачёт не сдал, на этих кастрюлях своих бренчишь целыми днями!

— Тарелках, — тихо поправил Лёша, откровенно говоря, нарываясь.

— Чего? — Вера исподлобья посмотрела на отца: он хмурился, не понимая, откуда у сына взялись суицидальные наклонности. Потому что надо быть смертником, чтобы в такой момент решить уточнять подобные детали.

— Эта часть называется не кастрюлей, а тарелкой.

Горшенёва локтем, который упирался почти под рёбра брату, ощущала его напряжение. Оно было сравнимо с натянутой металлической леской, какой минировали двери квартир бандитов, о чём красочно рассказывали в программе «Человек и закон». Как правило, один конец плотно держал чеку гранаты, а второй крепился на противоположной стороне дверного проёма. Обычно после таких «подарков» домочадцев, вернувшихся в уютное семейное гнёздышко, собирали по кускам, чтобы после отвезти в больших чёрных пакетах в ближайших морг.

Так вот это напряжение, тянущееся от отца к брату, вполне походило на такую забавную смертельную ловушку, с той лишь разницей, что Лёха играл на ней, будто бы то была не леска, а гитарная струна. Вере хотелось с силой протереть брату глаза, только бы тот увидел: если он нечаянно порвёт струну, всё вокруг взлетит на воздух.

— Мне наплевать, слышишь? — тыча пальцем в сторону зарвавшегося сына, процедил папа. — Как называется это твоя ерунда — плевать! Верку тоже в это решили втащить, но ей хотя бы ума хватило потом в комнате за учебниками засесть, а ты, олух, и этого не сделал!

Это не было правдой в чистом виде. Нет, формально Вера действительно сидела несколько дней после концерта в своей комнате, уткнувшись носом в учебники. Вот только вряд ли сейчас она смогла бы сказать, о чём читала в те пару дней. Буквально забаррикадировавшись, девушка закуталась в одеяло, бесцельно перелистывала учебник по русскому и тихо плакала, отчего отдельные предложения, на которые попадали слёзы, расплывались.

Эта пара дней не имела никакого веса в её подготовке к экзаменам, во всяком случае, они не добавили Горшенёвой знаний. Однако кое-что те два дня подарили: Вера смогла посмотреться в зеркало. Вернувшись после того злополучного концерта домой, девушка заперлась в своей комнате, разделась догола, после чего глухо рыдала в подушку, лишь бы никто ничего не заметил. Несколько глубоких царапин на бёдрах и груди до сих пор не прошли — Горшенёва пыталась содрать с себя кожу на участках, где её касались те уроды.

Напоминание, пускай и невольное, от отца о самом страшном эпизоде жизни, произошедшем к сегодняшнему дню, заставило Веру дёрнуться в сторону. Ей резко захотелось вымыться, чтобы вытащить липкое ощущение чужих рук на бёдрах.

— Ну он же сможет пересдать через пару дней, — с нажимом произнесла девушка. — Я ему помогу, он подготовится...

— Раньше надо было думать! — папа тяжело вздохнул. Он явно собирался продолжить свою мысль, пока это продолжение не прервала открывающаяся дверь и тихий разговор в коридоре.

Горшенёва не была уверена в правильности своих предположений, однако ей казалось, что мама не просто так потащила Мишу в магазин, мол, самой ей сумки не дотащить. Конечно, каждый день таскала только так, а тут вдруг на тебе — не дотащить! Скорее всего, это был хитроумный план, чтобы в семье не разгорелся ещё больший конфликт с участием двух сыновей. Если оно так, то маме стоило бы идти с Мишей домой окольными путями. Судя по раскрасневшемуся лицу отца, скандал ещё даже не вышел на плато.

— А вы чё сидите, как в театре? — Вера видела усмешку брата в резко дёрнувшихся бровях отца. Он ненавидел любое проявление лёгкости, когда отчитывал детей.

— Доволен? — выглянув коридор, папа ткнул пальцем точно на сидящих, словно волнистые попугаи на жёрдочке, младших детей. — Твоих рук дело! Завалил он русский!

— А я причём? — Горшенёва заметила силуэт брата в дверном проёме. Его поза не напоминала человека, готовящегося защищаться, вовсе нет. Напротив, судя по рукам в боках, он планировал нападать. — Лёха взрослый человек. Я ему каждый раз говорил, чтобы сначала с заданиями своими разобрался.

И Миша не врал. Младший брат действительно всякий раз уверял, будто у него всё под контролем, каждый зачёт. Видать, настолько паршивый контроль оказался.

— Да что ты говоришь? Взрослый человек? — отец, раскинув руки, нервно хохотнул. — А что ж тогда этот взрослый человек по пятам за тобой бегает? И ты у нас взрослый человек, да?

Вера, закрыв глаза, глубоко вздохнула. Она слышала этот звук рвущейся металлической лески, чувствовала выскальзывающую чеку. Взрыв был неизбежен и всё, что оставалось девушке — обратный отсчёт про себя.

— А чё я, на маленького похож, ё-моё? — Подбородок Горшенёвой предательски задрожал. Эта ссора... она была сильнее предыдущих. И это становилось понятно не по громкому крику или особенно хлёстким выражениям, как раз наоборот. Папа с Мишей говорили так, словно вышагивали по минному полю, когда каждая секунда — шанс умереть, так что глупо тратить время на истерику.

— Взрослые работают, деньги в дом приносят! — Вера постоянно удивлялась, как отца не начинало заедать на этой теме. Пластинка про Мишу и работу была до жути заезженной. — А ты, дармоед, с толку брата сбиваешь и бренчишь на гитаре целыми днями!

— Юра! — спохватилась мама, поняв, что обратный отсчёт почти дошёл до нулей.

Движение слева заставило Горшенёву ухватиться за рукав рубашки брата. Не чтобы его остановить, упаси Боже, просто там дальше, в их комнате что-то происходило, и Вере нужно было сосредоточиться на этом звуке. Почему-то ей казалось, что как только он затихнет, случится взрыв, а нервозные трепыхания Лёши только сбивали.

Она слышала шаги отца, тихий плач мамы в коридоре. Горшенёва слышала, как их семья раскалывалась, словно каньон, и не могла ничего с этим сделать, как бы не хотела. Пожалуй, где-то в глубине души Вера давно подготовилась к подобному развитию событий, однако это как со смертью тяжело больного близкого родственника: сколько себя не настраивай, всё равно чёрные одеяния и слёзы никуда не уйдут. Запах в квартире становился с примесью трупного. Их семья постепенно остывала.

— Не будет тебя больше никто объедать! — Вера распахнула глаза, уловив первые слова брата. Он стоял в коридоре. В одной руке держал гитару, а во второй небольшую сумку, по-видимому, с вещами.

— Миша, Юра... — попытавшись преградить дорогу сыну, всхлипнула заплаканная мама. — Ну как же так можно-то, а?

— Пусти его, Таня, пускай идёт!

Дыхание остановилось, лёгкие на несколько секунд сжались до размера ядра фундука. Этот взрыв случился вместе с хлопком двери, которая закрылась за спиной Миши. Горшенёва не могла поверить, что вот так просто произошла катастрофа. Из-за какой-то ерунды, сущего пустяка — зачёта, который можно было пересдать!

И ей хотелось поверить в это, потому что такой расклад бы означал, что вместе с полученной Лёхой четверкой домой вернётся и Миша. Чёрт, Вере так хотелось поверить именно в это, а не в правдивую причину конфликта — музыку. С ней разобраться парой бессонных ночей невозможно, а потому ждать старшего брата обратно бессмысленно.

***

Вера нервно посматривала в окно, отодвигая тюль самую малость. Пользуясь моментом, пока мама отворачивалась проверять, кипят ли щи на плите, девушка высматривала братьев во дворе. Обоих. Точно зная, что Лёха пошёл встречаться с Мишей, сестра умоляла взять её с собой, но это, как сказал Лёша, было «не по-пацански».

Знакомая макушка показалась в поле зрения Горшенёвой буквально на секунду. Словно ошпарившись, Вера выпустила плотный тюль из пальцев, скрывая свой интерес от Миши, прощающегося с братом. Он не жил дома уже две с половиной недели. Вещи, насколько замечала девушка, ему таскал Лёха. Казалось, что жизнь замерла на тот период времени, пока третий птенец не вернулся в родное гнездо, а ещё казалось, что теперь так будет всегда. Шестое чувство, интуиция, знание характера брата — нечто из этого подсказывало Горшенёвой: отныне соседнюю с ней комнату будет занимать только Лёха.

— Ты со сметанкой будешь? — перемешивая суп половником, спросила мама. Чудом Вера не свалилась со стула, на котором подпрыгнула.

Наверное, у всех в семнадцать лет есть эта забавная черта, маркером подчёркивающая нежный возраст, а может быть, только Горшенёва обладала таким талантом — погружаться в собственные фантазии с головой. Вот и сейчас, придумывая, как дальше станет складываться жизнь в доме, Вера напрочь отключилась от реальности.

— Ага, и с хлебом чёрным, — девушка облизалась и довольно улыбнулась, учуяв тонкий запах домашних щей. — Только не горбушку!

— А маленькая всегда её съедала, даже до дома донести не могла целиком, — рассмеялась мама.

От неё исходило тепло. Как от солнышка или лампы в торшере, похожем на те, что стояли на даче в «Озерках». Горшенёва смотрела на маму и видела свечение точно по контуру её фигуры, будто бы она вся существовала в свете нимба. И это было логично, ибо если бы Вере нужно было сказать, на кого похожи ангелы, она бы показала маму.

Два оборота ключа в замочной скважине тряхнули руку родительницы словно в спазме. Пускай она и не показывала этого, всеми силами прятала нервное ожидание за готовкой и ласковыми улыбками, ей тоже хотелось услышать, где живёт старший сын и когда, наконец, вернётся домой.

— Я дома, — крикнул Лёха из коридора, сбрасывая кеды. — Как пахнет! А меня покормите?

— Руки мой и за стол. — Мама бодро достала из подвесного шкафа третью тарелку. Оставшиеся две — отца и Миши — выглядели иронично, учитывая ситуацию.

Вера нетерпеливо ёрзала на стуле. Было неясно, чего она хотела больше: супа, окутавшего запахом буквально всю кухню и натурально сводящего с ума, или узнать всё-всё про Мишу. Наверное, всё же первое. Информация-то не прокиснет, а вот щи остынут!

Тяжело вздохнув, Горшенёва следила за нарезанным «Дарницким». Шесть кусков, два из которых — горбушка. Ни она, ни Лёха эту часть хлеба не любили, так что Вере пришлось мысленно готовиться к битве не на жизнь, а на смерть. Брат по своей воле мякиш не отдаст.

— Шоколадку мне купил? — насупившись, спросила девушка. Выходя из ванной, в которой по мнению Лёши полотенца висели так, ради красоты, он встряхнул руки, и несколько капель, само собой, попали точно в лицо сестры.

— За что это? — Лёха хохотнул, плюхнувшись на стул.

— А за то это! — Спина Горшенёвой выпрямилась, а подбородок приподнялся, словно претензию, которая планировала вот-вот сформироваться, высказывать в позе «крюка» было бы форменным беззаконием. — Если бы не я, ты бы так и остался со своей двойкой по русскому.

— Ну, во-первых, если бы не я, у нас не было бы и двойки, — пытаясь сохранять серьёзное выражение лица, заговорил Лёша. — А во-вторых, ты сама говорила, что я молодец.

— Это я врала, — фыркнув, Вера бросила взгляд на половник, который ловко взяла мама.

Суп разливался по тарелкам, собирая восхитительно пахнущий пар. Как и многие выходцы из Союза, Горшенёва в ресторанах была раза три от силы за всю свою жизнь, однако в её голове, где-то на одной из полок абсолютно безапелляционных знаний, сидело то, что дома еда куда вкуснее. Нет, наверное, в этих пафосных заведениях с белоснежными скатертями и покрасивее кладут сметану, и можно не биться за хлебную мякоть, но... не было там чего-то душевного. Во всяком случае, Горшенёва была уверена: при выборе — тамошняя еда или мамина, надо выбирать второе.

— Как там Мишутка-то? — ставя перед Лёшей тарелку супа, осторожно спросила мама. Её голос вот в такие моменты напоминал кружева. Аккуратный, переплетённый, узорчатый. Такой хочется слушать сутками напролёт.

— Да нормально. — Судя по тому, как скованно дёрнулись вверх плечи Лёхи, он караулил тарелку с хлебом. Что ж, если так, то он был в этом не одинок.

— Где ошивается? — Вера уточнила напряжённо. Как человек, готовый к быстрому движению руки.

— Щас у Князя живёт.

Мир замер. Буквально остановилось движение планеты, на мгновение затормозили стрелки всех часов. Так происходило всякий раз, когда кто-то упоминал Андрея в присутствии Веры. Это была магия, не иначе, потому что другого объяснения такой реакции вселенной найти попросту невозможно. Сердце девушки пропускало удары, лёгкие отказывались двигаться, а зрачки, если присмотреться, меняли форму на два сердца.

— Надо родителям Андрюши позвонить, — запричитала мама, опуская тарелку с хлебом на стол, из которой брат выхватил два куска не горбушки. Чёрт! Возможно, он уже давно заметил реакцию сестры на Андрея и сказал про него специально. Ну, знаете, нечто вроде отвлекающего манёвра.

— Эй, половину отдай, — шлёпнув заливающегося смехом брата по локтю, недовольно протянула Горшенёва.

— А надо меньше клювом щёлкать. — С картинным удовольствием Лёха размешал сметану в наваристом бульоне, зачерпнул ложкой, жадно откусил хлеб и отправил щи в рот. Его наслаждение было визуальным доказательством, что домашняя еда являлась одной из форм людского блаженства на этой бренной земле. — У Князя родители в Ялту уехали, так что некуда звонить, мам.

Было в их семье одно правило, которое, пожалуй, устраивало всех. Ну, кроме Миши, разумеется, но Вере иногда казалось, будто брат ненавидел правила в принципе. Что-то вроде вегетативной непереносимости отдельных компонентов жизни. Так вот, они всегда ели молча, разве что прерывались на похвалу в адрес мамы. Сейчас же Горшенёва уплетала душистые щи, втайне радуясь двум съеденным мамой горбушкам. Интересно, во всех семьях родителям достаётся самое невкусное?

— Я завтра к Михе с Князем пойду, передать надо что-нибудь? — поднимаясь из-за стола, спросил Лёша.

— Ой, я домашненько... — мама не успела договорить. Быстро прожевав большой ломтик варёной капусты, Вера тут же сглотнула его и вклинилась в разговор, как будто у неё было буквально пару секунд.

— А можно я с тобой?

Вопрос вышел слишком возбуждённым. Горшенёва слышала это в эхе собственного голоса, отскакивающего по черепной коробке, видела в расширившихся от неожиданности глазах мамы и лукавой ухмылке брата. Вере давно начало казаться, что Лёха только косил под дурака, а на самом деле обо всём догадывался, но вот спросить напрямую смелости ей не хватало.

— Пойдём, если хочешь, — он подмигнул на последнем слове, будто бы это был какой-то условный сигнал. Возможно, так и есть, только сестру Лёша забыл посвятить в детали. — Мамуль, можно я не буду мыть посуду?

— Ой, ну какой лентяй! — притворно возмутилась мама и рассмеялась. — Иди уж, лодырь.

— Спасибо, — на радостях от возможности не возиться в воде, Лёха поцеловал маму в щёку, после тут же испарившись в своей комнате. Как странно: Миша не жил всего-то две недели, ерунда, а Вера уже считала ту комнату только Лёхиной.

Странное ощущение предвкушения постепенно стало разрастаться. Оно оплетало всё тело изнутри, словно пускало отростки по организму девушки. Это напоминало последние часы перед Новым годом в детстве, когда Дед Мороз прилетит на санях совсем скоро, и тебе ни в коем случае нельзя его пропустить, как в прошлом году.

Горшенёва ни разу не была в гостях у Андрея. Не то чтобы она всякий раз отказывалась, находя очередную причину, просто её никто не звал. Даже несмотря на то, что они с Лёшей были ровесниками, в умах всех друзей братьев Вера оставалась «мелкой», «малой» и остальными производными. Наверное, в этом и был самый сок: «малая» влюбилась в «старшека».

— Ничего рассказать не хочешь? — загадочно улыбнулась мама. Она смотрела на дочь таким взглядом, который пробирал до костей, словно моментально сканировал. Как рентген, правда с мягким свечением торшера.

— Ты о чём? — И опять она напряглась, переспросила чересчур возбуждённо. Из-за возраста Горшенёва пока не успела научиться скрывать свои чувства ото всех, оставляя их в диалоге полушёпотом между собой и подушкой ночью.

— Я про Андрея, — кружево её голоса окутывало Веру, однако желание оставить эти чувства только для себя были куда сильнее.

— Просто Мишу давно не видела, — фыркнула девушка. Она зачерпнула ложку супа, тут же отправив в рот, и поспешила за новой. Стараясь не поднимать наверх глаза, Горшенёва чувствовала улыбку мамы затылком. Честное слово, это было на уровне ощущений.

— Я так и подумала.

Она ведь не врала! Вера действительно две недели не видела брата, не разговаривала с ним. Каким бы придурком Миша не бывал порой, она любила его, совершенно искренне и чисто. Так могут любить только того человека, который спустя десятки лет останется самым близким независимо ни от каких обстоятельств. И почти всегда этими людьми являются братья и сёстры.

Родителей однажды не станет, мужья, жёны — люди приходящие, дети не стоят на равных, а вот родной по крови человек до скончания веков будет связан с тобой невидимой нитью вокруг запястий. Естественно, как только время или расстояние разводит таких людей в разные стороны, вшитые под их кожу магниты тянутся друг другу. По крайней мере, Горшенёва отчётливо чувствовала это притяжение по центру грудной клетки с небольшим смещением влево. Само сердце тянулось к брату.

Ну и к Андрею тоже. Ладно. Но в основном к брату!

***

Тремор распространялся по всему телу, беря своё начало вдоль позвоночника. Вера чувствовала электрические импульсы в кончиках пальцев, которые крепко сжимали ручки плотного пакета с рисунком ярко-красных маков, похожих по оттенку на спелейшую садовую клубнику. Настолько налитую цветом, соком и витаминами, что уже опустилась к земле. Приезжая на дачу, девушка часто срывала именно её, если до этой ягоды не успели добраться птицы, вытирала кончик о рукав, а потом закидывала целиком в рот. Порой несколько песчинок скрипели на зубах, но ведь это такая ерунда по сравнению с приторно-сладкой клубникой, правда?

Горшенёва облизала губы ровно так же, как на даче, когда сок ягоды дурманил вкусом лета практически до тихого стона. Единственное разительное отличие, какое можно было заметить невооружённым глазом: Веру трясло, аки осенний кленовый листочек на ветру в ураган. Лёша чертовски медленно поднёс руку к дверному звонку, нажал на чёрный кругляшочек, обернулся к сестре и почти равнодушно хмыкнул, быстро оглядев её с ног до головы. Это выглядело так, словно Лёхе было всё понятно уже очень давно, однако он отдавал Вере возможность притворяться, будто она потащилась сюда исключительно желая лично в руки передать домашние гостинцы.

— О, здоров, — открыв дверь, приветственно улыбнулся Андрей, не замечая за спиной Лёши притаившуюся гостью.

— Со мной тут хвост увязался, — Горшенёв мотнул головой, и тут Вера забыла, как дышать.

Князь изменился в лице тотчас. Это напоминало человека, увидевшего нечто невозможное. Пожалуй, примерно так же выглядят люди, имевшие несчастье повстречаться на своём пути с призраком. Настоящим, а не из глупых страшилок. Цвет лица парня постепенно выстирывался, становился таким же серым и блёклым, как его домашняя футболка.

— Я еды принесла, — неуверенно приподняв пакет, пробормотала Вера.

— Думаешь, без еды не пустим? — Улыбка с его лица тоже выстиралась, ушла в водосток, словно никогда не растягивалась на лице. Князь выжидающе смотрел девушке в глаза, явно проверял, насколько той хватит. И её хватило бы на три минуты, это как минимум, если бы уже через сорок секунд Андрей не рассмеялся, подмигнув.

Они были знакомы какое-то бесчисленное количество времени, порой Горшенёвой казалось, что она знала Князева всю свою сознательную жизнь, а привыкнуть к его юмору пока не вышло.

Вера переступила через порог, робко осматриваясь по сторонам. Стараясь не крутиться, чтобы ни в коем случае не показаться чрезмерно любопытной, девушка рассматривала необычный рисунок на обоях, напоминающий завитки вензелей, несколько фотографий и большущее зеркало в полный рост. Именно этот предмет интерьера, такой не по-советски стильный, заставил Горшенёву задержать на себе взгляд.

— О, Лёха, здорово, — его чуть хриплый голос моментально прострелил сестру. Сложно подобрать другое слово, ибо звук брата через стенку за секунду вызвал у девушки влагу в уголках глаз, а подстреленные люди частенько плачут. — Ты откуда здесь взялась? Нахера ты её приволок?

Вера догадалась, о ком речь, подняв взгляд. Пальцы сильнее сжали ручки пакета, слёзы теперь принялись заполнять глаза полностью. Девушка понимала, что он не кинется с объятиями, но так... К такому приёму Горшенёва однозначно не была готова. Особенно на фоне Лёши, который являлся желанным гостем в этой квартире, Вера выглядела действительно глупо и неуместно.

— Я тебя спрашиваю, чё припёрлась? — Она почти читала по губам. Слёзы стали капать прямо на пол, минуя щёки, разбиваться возле носков босоножек. С каждой секундой девушка всё отчаяннее стискивала несчастный пакет, надеясь удержаться за него от падения в истерику. Ей было так обидно, что ком встал в горле, словно большущий шарик сливочного пломбира, отказываясь таять.

Вера стояла неподвижно, единственное — тряслась под взглядом старшего брата. Впрочем, это нормально, если на тебя пялятся так, будто бы придумывают, в какой последовательности станут расчленять. Игра в гляделки длилась, по ощущениям, семь веков. Андрей с Лёхой стояли рядом, больше напоминая адъютантов, нежели близких людей. Это было даже грязно, честно говоря. Кто вызывает на дуэль девушку?

С сомнением шагнув вперёд в узком коридорчике, Горшенёва буквально всучила в руки брату пакет, который до этого мгновения держал её в реальности. Неизвестно, почувствовал ли Миша, какой силы электрические разряды пробивали сестру, но наверное, да, потому как глаза его округлились до невероятных размеров.

— Это тебе, — смогла выдавить из себя Вера, прежде чем развернуться, толкнуть незапертую дверь и наспех понестись вниз по лестнице.

В квартире остался шлейф обиды. Это можно было бы спутать с ароматом духов, однако Вера не пользовалась парфюмом, а этот запах звучал, словно буревестник. Миша знал: она разрыдалась в полную силу, стоило двери парадной захлопнуться за спиной.

А ещё парень знал, что брат и друг смотрят с осуждением. Они оба частенько промывали мозги, на что вообще не имели никакого права, мол, Вера — хрупкое создание, её нельзя шпынять. Горшок всегда внутренне сгибался от подобных утверждений: его сестра была какой угодно, но точно не хрупкой. Ранимой? Да. Немного не от мира сего? Возможно. До ужаса чопорной? Это точно! Хрупкой? Да она могла бы твёрдостью своего характера переломить любого мужика.

Развернувшись, Миша побрёл на кухню, останавливая себя от желания посмотреть в окно и проверить: зарыдала или нет? Конечно, зарыдала. Он ведь специально разговаривал так. Чтобы больше не таскалась, не ковыряла своими тоненькими пальчиками эту мозоль, которая с каждым днём всё сильнее наливалась кровью и ныла. Сложнее всего оказалось не просто уйти из дома, а уйти из дома, где всегда были мама и сестра. Горшку так не хватало именно этих двух женщин, что порой ночью он чувствовал, как сквозь дрёму пробирались стонущие слёзы разлуки.

Скорее всего, её послала мама с домашней едой узнать, чего и как. Мысль о том, что сестра пришла не по своей воле, а подрабатывая тайным агентом, вскрывала ржавым гвоздём ту мозоль, раскурочивала её до кости, заносила инфекцию столбняка. Может быть, поэтому Горшенёва так заколотило, стоило Вере появиться в дверном проёме.

Поставив пакет на кухонный стол, Миша слышал негромкий разговор парней за спиной. Красивый красный мак, выбранный явно специально, чуть смялся, скрывая чёрные семечки, когда Горшок заглянул внутрь. Две банки из-под сметаны, судя по всему, с картофельным пюре внутри и пакет с котлетами.

— Опа, еды нормальной перепало, — обернувшись, заявил Миша, прервав какой-то воодушевлённый рассказ брата. — Князь, тащи ложки, тут пюре с котлетами.

Само собой, слишком стараться над поляной было бессмысленно: всё равно всё сметут быстро, а потом решать, кто станет мыть посуду. В качестве тарелок негласно было решено использовать крышки от банок из-под сметаны, а котлеты есть прямо так — руками. Это ж если ещё и вилки доставать, тогда в мойке целая гора соберётся!

— Разбирайте, — внося свой вклад в обед, Князь положил на стол ровно три столовые ложки и тут же занял стул рядом с окном. Он говорил, якобы это его место, но оно было слишком козырным, чтобы каждый раз не попытаться его отвоевать. Главный аргумент Горшка о том, что он в этом доме гость разбивался об ответ Андрея, в котором тот припоминал: этот гость живёт в квартире уже почти две недели.

Недовольно зыркнув на друга, Миша упал на соседний стул, куда менее привлекательный. В одной руке он зажал ещё тёплую котлету, во второй — ложку, и зачерпнул немного пюре. Первый же укус домашней румяной котлетки заставил Горшка нахмуриться, заесть пюре и прожевать с таким видом, будто ему резко пришлось решить в уме уравнение с тремя неизвестными.

Эта задачка оказалась до жути лёгкой, даже несколько примитивной, стоит заметить. Желая проверить правильность ответа, Миша заглянул во вторую банку из-под сметаны, также заполненную картофельным пюре, перемешал содержимое, а после глухо рассмеялся, качая головой.

— Ты чё? — покосившись на друга, напоминающего душевнобольного, настороженно спросил Андрей.

— Она сама пюре и котлеты сделала, — ответил Горшок. Он не узнал свой голос: в нём была горечь и извинения перед сестрой, которые она, к сожалению, не услышала.

— Кто она? — Князь посмотрел на котлету, немного отодвинув от себя, как если бы выяснилось, что они с приколом и внутри одной заложена бомба.

— Верка, — громче прежнего расхохотался Миша, мотая головой из стороны в сторону. — Мама никогда пюре с комочками не делает и котлеты не пересаливает. Это Верка сделала и принесла.

Ему хотелось бросить всё прямо на стол. Догнать её, обнять, прижать к себе и сжимать до хруста костей. Горшок частенько думал о том, какой он придурок, сколько лишнего позволяет себе, особенно в адрес самых близких, но сейчас, откусив пересоленную котлету и зачерпнув на ложку пюре с комочками, вдруг понял: даже если он тысячу раз попросит у Веры прощения, всё равно не сможет приблизиться по уровню света к ней.

2016-й год

Вобрав воздух сквозь зубы, Вера украдкой смахнула со щеки очередную слезу. Эти воспоминания дробили внутри девушки отдельные кости, перемалывали те до состояния мелко просеянной муки. И она бы закончила прямо сейчас, да даже ещё раньше, если бы не чувство облегчения, появляющееся где-то в районе грудины.

— Вы поговорили с Михаилом об этом после? — прервав затянувшееся молчание, спросила Елена.

— Боже, Миша — последний человек, с которым можно было бы обсуждать проблемы, — Князева рассмеялась сквозь слёзы с таким выражением лица, словно её слова должны были являться чем-то очевидным. — Он всегда делал вид, что ничего не произошло. Как дети, знаете? Только эти хотя бы с мизинчиками приходят, а Миха просто под дурака косить начинал.

— Вам было обидно? — приподняв бровь, психолог выставила руку к ежедневнику в изготовке.

— Не то чтобы обидно, скорее... — Вера задумчиво прикусила нижнюю губу, подбирая правильное определение чувствам, бурлящим тогда внутри подобно густому вареву на дне сотейника, — я злилась на него. Да, наверное, так правильнее всего сказать. Он ведь сам мне даже не позвонил, представляете? Андрей набирал за него. Нет, я была рада услышать именно Князева, конечно, — расхохоталась девушка.

— Что вам сказал Андрей? — совершенно искренняя улыбка отразилась в глазах Елены. Вере было невдомёк, что спустя столько лет она до сих пор говорила о Князе, как та семнадцатилетняя влюблённая девчонка. Её молодило придыхание, с каким она произносила имя мужа.

— Ой, он какую-то чепуху нёс, — отмахнувшись, Князева поправила перекрутившееся на пальце обручальное кольцо. — Сказал, что котлеты они все схомячили моментально, что пюре съели. А, ну и сказал, что в армию через пару дней уходит. Помню, я тогда заперлась в комнате и рыдала несколько часов подряд.

— А сегодня вы злитесь на брата за ту ситуацию? — Психолог явно специально возвращала Веру на дорожку разговора, с которой девушка аккуратно съезжала.

— Наверное, я злюсь не за себя сегодняшнюю, а за себя тогдашнюю, — без попытки слукавить, призналась Князева. — Меня злит его поведение по отношению к той девчонке, которая тянулась к нему постоянно. Да, я злюсь за неё, а не на него, так будет правильнее сказать.

И это была кристальной чистоты правда, похожая на слезу младенца или бриллиант. Вера Князева до клокочущего зуда злилась на своего старшего брата, который обидел семнадцатилетнюю Веру Горшенёву. Как сейчас она ощущала стены родительской квартиры Андрея, смотрящие с укором, видела дверные косяки там же, чувствовал ручки пакета с цветками мака. Может быть, имей Вера возможность сегодня прийти к брату, сесть напротив и поговорить, эта злость рассосалась бы. Как огромная гематома, непроходящая огромное количество времени, вот только Миша оставил её жить с этой болячкой один на один до конца дней.