Семейный портрет

Ладони потели просто невозможно сильно. Край юбки лёгкого белого платьица должен был пропитаться насквозь, учитывая, как активно Вера вытирала влагу каждые секунд десять. Казалось бы, чего волноваться? Экзамены позади, даже речи директора школы и главы района в прошлом. Осталось лишь выйти на сцену актового зала последней, получить заветную золотую медаль, увидеть гордость в глазах родителей и всё. Сущий пустяк. Именно этот пустяк заставлял сальные железы работать на пределе возможностей.

Однако была ещё кое-какая деталь, нервирующая девушку куда сильнее кругляшка на длинной ленте, повешенного на шею в награду за бессонные ночи, проведённые над учебниками. Эта деталь была метр восемьдесят пять ростом, не имела двух передних зубов и не появлялась уже почти месяц. Та деталь, на которую Вера променяла бы все золотые медали мира, предложи ей кто подобную сделку.

Чаще, чем ладони проходились по плотной ткани платья, девушка косила глаза на двери актового зала родной школы. Несколько лет назад она сама, стоя в небольшом коридорчике, приоткрывала тяжеленную дверь и подглядывала за тем, как брату вручали аттестат. Тогда на выпускной пустили только родителей, а потому им с Лёхой досталось место на галёрке. Само собой, Миша знал, что его «мелкие» подглядывали, и после ещё ни одну неделю с вызовом говорил родителям, мол, эти двое доставят немало хлопот. К сегодняшнему дню с тем предсказанием виртуозно справлялся исключительно Лёха, Веру можно было считать отстающей.

— Виктор Михалёв, — чересчур громко произнёс Марат Геннатулович — директор школы. Его имя и отчество считались среди учеников настоящим испытанием на прочность. Горшенёва любила шутить, что не попадала за время учёбы ни в какие передряги, хотя бы потому, чтобы её, ни дай Бог, не вызвали к директору. Выговорить этот набор букв ей удавалось через раз.

Очередной стёртый на юбке слой пота. Молящий взгляд на дверь. Фоном — аплодисменты, адресованные однокласснику, перешёптывания девчонок рядом, но для Веры этого всего не существовало. Она будто бы сидела в вакуумном пузыре ожидания, для которого каждая секунда, в которую брат не приходил, приравнивалась к точечному удару небольшой иглой по поверхности. Создавалось полное ощущение, что скоро всё лопнет, и девушка задохнётся в слезах.

— Вера Горшенёва. — Это было громко, особенно учитывая то, как директор кричал, видимо, намеренно игнорируя факт существования микрофона. Это определённо было достаточно громко, вот только сквозь вакуум пузыря ни один звук не мог протиснуться в полной мере.

Девушка обернулась, почувствовав лёгкий удар локтем под рёбра от сидящей рядом Аллы. Недовольно нахмурившись, Горшенёва смотрела так, как обычно доктора смотрят на душевнобольных — с недоумением.

— Ты оглохла, что ли? — прошипела Ситникова и мотнула головой в сторону сцены.

— Вера Горшенёва, — громче, чем до этого, с нажимом произнёс Марат Геннатулович.

Набитые ватой ноги с трудом выдержали на себе вес поднявшейся Веры. Она шла, как в бреду, то и дело глядя себе за спину. Наливающиеся слезами обиды глаза жглись, девушка старалась вдыхать носом и выдыхать ртом — так мама учила справляться со стрессом, но это ни черта не помогало. Он был обязан прийти хотя бы на выпускной! Вера ведь пришла на его, так почему же он решил не платить той же монетой?

Дыхание скакало вслед за Горшенёвой, отставая на одну ступень, пока девушка поднималась на сцену. Она понимала: сейчас происходил один из самых важных моментов её жизни. На сегодняшний день, наверное, самый важный. Вера нашла глазами Лёшу, сидящего рядом с родителями и подмигнувшего так, словно он самолично вывел её в медалистки, а потому имел полное право гордиться собственным триумфом, потом наткнулась на плачущую маму и с достоинством кивающего папу. Она смогла найти практически всех важных для себя людей, кроме одного.

— Поздравляю, — важно начал Марат Геннатулович, вручая Горшенёвой бархатный футляр с медалью. Вере захотелось цокнуть языком: она просила маму сделать причёску поменьше, рассчитывая на длинную ленту медали, а оказалось, её даже не вешали. — Ты большая молодец!

— Спасибо большое, — практически простонала девушка.

Её пузырь лопнул за секунду. Медаль, честное слово, практически выпала из рук вместе с тем, как распахнулась дверь актового зала. Кислород выжегся, натурально исчез, ибо Горшенёвой стало нечем дышать. Он успел, успел, успел... Слеза сама по себе скатилась по щеке, не дав Вере до конца поверить в приход брата. Чья-то припозднившаяся мама прошмыгнула в зал, стараясь шуметь как можно тише, и села на стул в крайнем ряду.

Он не успел. И не пришёл.

Лопнувший пузырь облепил Веру со всех сторон, выжимая из девушки воздух, который она задерживала в лёгких. Ей буквально было нечем дышать. Марат Геннатулович втиснул в руки выпускнице аттестат, произнёс пафосную, должно быть, речь, и Горшенёвой стоило бы послушать восхваляющие её упорство к учёбе слова, только в них было смысла не больше, чем в пустом трёпе девчонок на перемене. Сейчас Вере вообще казалось, будто всё на свете потеряло смысл.

— Можешь идти обратно, — удерживая неестественную улыбку на лице, сказал Марат Геннатулович.

Горшенёва моргнула, словно до этого была в трансе, а сейчас гипнотический туман рассеялся, подобно полупрозрачному рассвету над сонным городом. Она перевела ничего не понимающий взгляд на директора, пытаясь разобраться в происходящем. К этому она шла столько лет? К минуте на сцене, небольшой коробочке с железкой внутри и паре бездушных слов в свой адрес? На это Вера выменяла гулянки с Аллой допоздна, шумные вечеринки с братьями на даче или квартире какого-нибудь малознакомого друга «на всю жизнь»? Если да, то этот обмен оказался до жути неравноценным.

Скорее всего, со стороны она выглядела счастливой до оцепенения. Ну правда. Слёзы на глазах и по щекам, деревянные движения, побелевшие костяшки пальцев, схватившие аттестат и футляр с медалью. Может быть, кто-то из одноклассников или ребят из параллели решил, будто Горшенёва в ступоре от достигнутой цели. Лучше бы так и было, чем правда, неприятно облепившая тело Веры.

— Верка, поздравляю! — стиснув подругу в объятиях, почти пропищала Ситникова. Вау, Горшенёва дошла до своего места, совершенно не заметив путь в три-четыре метра. Она двигалась исключительно благодаря мышечной памяти и умению мозга подавать нужные сигналы телу без участия в этом самого человека. — Дай посмотреть!

Ловко вытащив из ладони подруги футляр, Алла лихо раскрыла тот и стала разглядывать единственную в их выпуске золотую медаль. Создавалось впечатление, что именно для Ситниковой железяка имела ценность, виделась чем-то значимым и весомым в жизни. Вера же... Закусывая до боли обветренную нижнюю губу, сдерживая рыдания в голос, девушка цеплялась за крохотную радость своей личной победы и отчаянно гнала обиду, разъедающую мозг.

Как он мог не прийти сегодня?

— Ты чё? — заметив уже во всю льющиеся из глаз ручейки, Алла обеспокоено заглянула подруге в лицо.

— Ничего, — Вера спешно, как будто это было важно, вытерла влагу со щёк и подбородка. Ей удалось улыбнуться, немного кривовато и картинно, однако кто мог судить девушку в такой момент? — Не ожидала, что будет так быстро всё.

— Думала, салют пустят в твою честь? — легко рассмеялась Ситникова.

Конечно, она так не думала. Риторический вопрос растворился в воздухе, был подхвачен начинающейся музыкой школьного вальса. Вообще, размышляя над тем, как пройдёт сегодняшний день, Горшенёва рассчитывала на безразмерное счастье, для которого и мира станет мало, однако жизнь внесла свои коррективы. Серотонин отказывался вырабатываться, словно именно сегодня решил взять внеплановый выходной. В мозг било какое-то безразличие ко всему вокруг. Хотелось выйти сейчас в центр актового зала, лечь, свернуться клубочком и лежать так до тех пор, пока мир не рухнет. Впрочем, судя по опустошению Веры, конкретно она валялась под обломками.

Почему он не нашёл минуты прийти?

Поднявшись вслед за Ситниковой, Горшенёва кое-как уложила на стул аттестат и дурацкую медаль. Разглядывая свои руки, словно извне, где-то в подсознании Вера отметила: она смахивает на невротика. Со стороны так точно девушка выглядела не вполне адекватной, учитывая странные задержки реакций, тремор и дикий взгляд, скачущий по людям в зале.

А ещё Горшенёва походила на утёнка, спешащего по пятам мамы, когда пыталась идти нога в ногу с Ситниковой. Репетируя последний школьный вальс, завуч решила, что поставить в пару соседей по парте — отличная идея. Сейчас же, остановившись напротив Сени и робко вложив свою ладонь в его, Вере виделся их совместный танец издёвкой. Жизнь будто бы сделала парню одолжение — подарила давнюю возлюбленную вместо хороших оценок в аттестате.

— Не дрейфь, — вмиг посерьёзнел Шутов, взяв девушку в вальсовую позицию.

— Всё нормально, — Горшенёва взглянула на него из-под ресниц, слабо приподняв уголки губ.

И опять же, со стороны это выглядело абсолютно не так, как было на самом деле. Вера неумело переставляла ноги, отставая от музыки на один такт, путаясь в движениях, которые были отточены до автоматизма, так казалось ещё вчера. Какое счастье, что именно партнёр в паре ведущий, и Сеня умудрялся волочь за собой буквально тряпичное тело девушки, прижимая ближе во время поворотов.

С каждым новым шагом Горшенёва всё отчётливее понимала: она портит общую картинку. То рукой взмахнёт позднее всех, то вообще пропустит жест, а то и вовсе наступит парню на ногу. Вера злилась, стискивала зубы, недобро смотрела на затёртый паркет, расплывающийся перед глазами за поволокой влаги, лишь для того, чтобы в следующую секунду допустить очередную ошибку.

И само собой, она её допустила. Стоило Сене вновь притянуть неумелую танцоршу к себе, как та, запутавшись в ногах, которые обе неожиданно оказались левыми, почти свалилась. Вера рисковала организовать внеплановую встречу острого подбородка с ямочкой посередине и паркетной доски с содранным лаком по дереву, но у парня на этот танец имелись другие планы. Грубый от неожиданности хват подмышкой юношеской руки спас лицо Горшенёвой, лишив возможности получить ссадину.

— Ты чего? — обеспокоено спросил на ухо Сеня.

— Мне что-то... нехорошо, — Вера закашлялась для вида. Она и сама не поняла, зачем сделала это. У девушки никогда не водилось отвратительной привычки врать, во всяком случае, раньше она за собой подобного не замечала.

Вальс длился бесконечно долго. Настолько, что ноги Шутова вполне рисковали к последним аккордам музыки распухнуть до такого состояния, в котором новенькие начищенные ботинки могли запросто разорваться по швам. Учитывая, с какой частотой девушка самозабвенно отдавливала носки, родителям Сени стоило сбегать домой и принести губку с пастой. Лакированная искусственная кожа нуждалась в чистке ещё к окончанию первого круга вальса.

— Прости, — вырвалось у Горшенёвой в унисон с последним тактом. Наконец-то эта пытка для них обоих закончилась.

У Сени была поразительная черта в характере: этот парень со взглядом, всегда обещающим что-то светлое и хорошее, умел одним движением ладони по спине или плечу заставить поверить, словно любая трагедия — пустяк, не имеющий никакого значения. Вот как сейчас: он приобнял Веру настолько сильно, что она плечом чувствовала биение его сердца, и поцеловал в макушку. Мама всегда делала именно так, когда у Веры не выходило нечто очень важное с первого раза.

Горшенёва ненавидела проигрывать этому миру, точно не в том, что не требовало титанических усилий. Каждый раз, когда очередная планка оставалась непокорённой, Вера чувствовала себя не такой. Недостаточно умелой, умной, знающей. Это походило на то, как ощущает себя человек с атрофированным пальцем, складывая пазл. Простые задачки на моторику становятся настоящим испытанием, для покорения которых нет никаких шансов.

Родители и Лёха повскакивали со своих мест так, словно в плотном расписании выпускного было небольшое окно под аплодисменты, выделенное практически нехотя. Глаза Горешенёвой без труда нашли семью в первом ряду — папа слишком выделялся на фоне низкорослых женщин. По необъяснимой причине, сегодня порадоваться за детей пришли в основном именно матери. Может быть, у мужчин существовала некая фобия, касающаяся появления в стенах школы после её окончания? Это могло бы объяснить, почему он не пришёл.

Всё за тем же лопнувшим пузырём, облепившим несчастную Веру со всех сторон, оставался голос директора, приглашающий родителей поздравить выпускников. Элементарные реакции давались девушке со скрипом, внутри плотной оболочки думалось сложновато, а потому выразительный взгляд Лёши в сторону брошенных на стуле аттестата и медали пришёлся как нельзя кстати. В принципе, переволновавшись за время того, что должно называться вальсом, Горшенёва напрочь забыла, зачем вообще припёрлась сегодня в этот актовый зал.

Пространство вокруг постепенно заполнялось гостями и главными героями сегодняшнего праздника, делая центр зала больше похожим на хаотично существующий муравейник. Учителя, завучи и директор спускались со сцены вниз, подбираясь сзади, родители же уверенно двигались с фланга. Стараясь никого лишний раз не задеть, Вера аккуратно протискивалась между одноклассницами в сторону оставленных вещей. То и дело бросая взгляды на ноги других девушек, она даже боялась представить, какие могли случиться последствия танца, реши и Горшенёва прийти сегодня на выпускной в туфлях с каблуком. Переломанная шея — меньшее из виднеющихся при таком раскладе бед.

— Вер, — окликнул папа. Его голос — басистый с нотами хрипотцы, особенно выделялся на фоне мелодичных восклицаний мамаш, соединяющих в себе всхлипы радости.

— Да-да, секунду! — не оборачиваясь, прикрикнула Вера.

Тремор постепенно отступал. Он словно понял, что самая важная часть позади, и решил больше не донимать девчонку электрическими разрядами, которые волнами проходились от позвоночника к нервным окончаниям в кончиках пальцев. Буквально намертво схватив аттестат и бархатный футляр, Горшенёва резко развернулась и привстала на полупальцы, вглядываясь в муравьиный рой. Знакомое голубое платье в мелкий белый горох стало для Горшенёвой маяком, к которому она пошла, лавируя между объятиями других родителей с детьми.

— Совсем выросла она, да? — с вопросительной интонацией произнёс папа, протянув руку Лёше. Это было так по-взрослому. Ни один другой жест не мог настолько ярко показать взросление сына, как отцовское рукопожатие. И судя по гордой улыбке брата, который тут же ухватил протянутую ему ладонь своей, это действительно значило очень много.

— Ты умница, — щебечущий голос мамы над ухом Веры звучал безразмерной теплотой. — Пыталась я не заплакать, конечно, но когда увидела тебя на сцене...

— Почему он не пришёл, мам? — Чёрт. Слова не должны были звучать с таким надрывом, какой вырвался из Горшенёвой, однако эта ласковость маминых слов и нежных рук, обнимающих за плечи, выкорчёвывала с мясом всю боль и обиду, успевшую накопиться за недолгое время вручения аттестатов.

Веру не интересовало больше ничего. Ни банкет в школьной столовой, ни то, до скольки им сегодня позволено праздновать начало взрослой жизни, ни дальнейшее будущее. Эти вопросы вмиг оказались жутко дурацкими, наивными, не несущими в себе совершенно никакого смысла.

— Может быть, он... — мама не успела договорить. Запыхавшийся бас, похожий на отцовский, прервал её на полуслове.

— Ё-моё, я опоздал, что ли?

Отстранившись, словно ошпарившись, Горшенёва выглянула из-за плеча мамы.

Он пришёл!

Миша стоял в какой-то дурацкой рубашке и брюках времён своего школьного выпускного, неуверенно переминался с ноги на ногу, что выглядело комично — с его-то ростом, а в руках сжимал букет сирени, скорее всего, ободранной возле входа в школу. Робко улыбаясь, он подмигнул сестре. Вера... Боже, только в эту секунду она поняла, что всё это время плакала, не заботясь о пощипывающей глаза «Ленинградской» туши.

— Ты пришёл! — взвизгнув, девушка всучила в руки маме аттестат с медалью и натурально рванула к брату.

Он пришёл. Он не забыл. Он пришёл!

— Да как я мог пропустить-то? Один раз сестра школу заканчивает, блин! — Миша подхватил прыгнувшую в объятия Веру, приподнял, закружив, прямо как в детстве. В этих объятиях тоже было тепло, только иначе. Они не напоминали ласковый плед, скорее походили на облизывающее палящее летнее солнце. В них было жарко.

— Я тебя так сильно ждала, — тихонько призналась Вера. — Поставь меня, уронишь!

— Хочешь, Москву покажу? — расхохотавшись, предложил он.

Когда они были младше, брат частенько любил сжимать голову Горешнёвой двумя руками и поднимать наверх, обязательно приговаривая: «Кремль видишь?». Она терпеть не могла эту штуку, от которой болела шея и закладывало уши, но каждый раз велась. Его смех после того, как Вера недовольно хмурилась, растирая ладонями виски, стоил нескольких секунд мучений, пускай девушка в этом никогда бы не призналась.

— Это тебе! — самодовольно протянул букет Миша.

— Спасибо, — Горшенёва вдохнула свежий запах сиреневых цветков. — Я, кстати, танец весь испортила, чуть не навернулась, представляешь? У всех вот будет воспоминание, как они красиво вальсировали, а Сеня будет помнить, как я ему ноги отдавила.

Вера замечала, с каким усилием брат старался не смотреть ей за спину. Взгляды Лёхи и папы прожигали дырки на ткани её платья, оставляли небольшие круги с обугленными тёмными неровными краями. Насколько девушка знала, за весь месяц Миша ни разу не разговаривал с отцом даже по телефону, так что эту встречу в стенах родной школы можно было считать неловким воссоединением семейства.

— Э нет, так дело не пойдёт! — Решительно взяв Горшенёву за руку, брат потащил её в самый центр зала, распихивая локтями тех, кто так неудачно вздумал встать на его пути. Вере бы не хватило смелости и на сотую долю его движений.

— Миш, что ты делаешь? — девушка скорее шипела, чем говорила, в изумлении округляя глаза.

— На ноги мне наступишь — отдавлю в ответ! — Его улыбка была видна со спины. Честная, открытая в своей искренности, она заставляла и Горшенёву лыбиться во все тридцать два.

Миша остановился в самом центре настолько резко, что Вера врезалась грудью ему в плечо. Осматриваясь по сторонам, брат будто бы приценивался, достаточно ли хорошее место выбрал для танца. Ох, когда в нём появлялся подобный напускной пафос, Горшенёва едва могла сдерживать громкий смех. Небольшой шаг вправо как бы намекал: вот теперь место идеальное.

— Второй шанс последнего вальса, — подмигнув, он так непохоже на себя галантно протянул руку вперёд.

Неизвестно, волновался ли Миша, по крайней мере, его лицо не выдавало сомнений в действиях. Вера вообще редко могла распознать эмоции брата, если тот не показывал их открыто. Все семнадцать лет своей жизни девушка убеждалась в одном неоспоримом для самой себя понимании: Миха — книга. С несколькими замками, ключи от которых имел лишь он сам, никому не доверяя дубликаты. Толстый переплёт прятал в себе текст, написанный на понятном исключительно Горшенёву языке. Искажённые шифрованием слова рассказывали про характер парня, его реакции, и Вера мечтала однажды найти нужный подбор, чтобы понять его, наконец.

Может быть, на них никто не обращал никакого внимания, всё же люди вокруг пришли сегодня в этот актовый зал не для просмотра танцев Горешнёвой. А вполне возможно, постепенно на них оборачивалось всё больше невольных свидетелей этой трогательной семейной сцены. Скажи Вера сейчас, что её интересовал этот вопрос, обманула бы. Нет. Единственный человек, действительно волнующий девушку, по-джентельменски положил одну руку точно на поясницу партнёрши, а второй аккуратно сжимал тонкие девичьи пальцы в своей ладони.

— Ты такая взрослая, Верка, — наклонившись, тихо произнёс Миша.

— Не сбивай меня, — ворчливо ответила она. — И раз, два, три...

— Поворот. — Как по команде, Горшенёва прокрутилась под рукой брата.

Взгляды ощущались всё отчётливее. Они позли по телу, подобно мелким насекомым, зудели в области лопаток и затылка. Вера чувствовала каждый, словно пары глаз покрывали её тело, облепляли со всех сторон. Страх увидеть осуждение, расплывшееся на физиономиях вокруг, приказывал девушке неотрывно пялиться под ноги, только бы не ошибиться вновь. Два позора за один выпускной — перебор.

— Смотри на меня, — твёрдым голосом произнёс Миша, и сестра подняла голову, чуть вздёргивая подбородок.

Он опять улыбался так, как умел только Миха. Слегка кривовато, без лукавства, но с заметным подтекстом, в очередной раз написанным огромными непонятными буквами у него на лбу. Подбирая шифр к разгадке, чего же такое брат пытался безмолвно сказать, Горшенёва засмотрелась в тёмно-карие радужки. Господи, в них натурально танцевали бесенята, подпрыгивая на раскалённых угольках. Его улыбка... она была пугающе честной.

— Ты чего? — хмыкнул он, начиная новый круг из четырёх шагов примитивного вальса.

Они танцевали без музыки. Ею стало биение двух сердец, громкие разговоры вокруг и перебор лапок тех насекомых по коже.

— Я... — Вера попробовала сказать ещё раз, сглотнув слюну. — Я тебя очень люблю.

— И я тебя, — ответ прозвучал через секунд пятнадцать. Будто бы Миша обдумывал, стоит ли признаваться в таком девушке во время первого танца, пускай этой девушкой и была сестра. Всё же подобные слова обычно значат невероятно много. — Тебе, кстати, Князь передал поздравления.

Этот момент не мог стать ещё более идеальным, просто не имел шанса, однако внутри того шифра, видимо, скрывалось умение застать врасплох простецкой фразой.

Андрей передал ей поздравления. С этой секунды показательно блистательный аттестат и золотая медаль обернулись для Веры ничтожной ерундой по сравнению происходящим в центре крохотного актового зала общеобразовательной школы.

2016-й год

Черты её лица то грубели, то смягчались за время долгого рассказа. Князева догадывалась: они перевалили за первые сорок минут сеанса. Значит, пошёл второй оплаченный час. Что ж, это к лучшему. Не всё успело выплеснуться. Вера нутром ощущала оставшиеся на дне сосуда капли, как бы намекающие на продолжение.

Скулы слегка побаливали, верхняя десна поднывала от плотно сжатой челюсти. Воспоминания о том, как она нервно посматривала на ту школьную дверь, по сей день вызывали защемление части лица. Девушка честно старалась не укладывать в стопки ту обиду, которую, безусловно, оборванная сирень возле школы была не способна испарить, но даже спустя столько лет Князева продолжала задаваться вопросом: какого хера он не успел вовремя?

— Когда-нибудь вы обсуждали с Михаилом, почему он пришёл уже в самом конце? — Вера поражалась стойкости Елены. Правда! Девушка хорошо помнила такой же рассказ Алле, практически дословно повторяющий прозвучавшую несколькими минутами раньше исповедь, так вот подруга рыдала, а у психолога даже глаза не заблестели.

— Нет, — удивлённо вскинула брови Князева. — Мне кажется, с ним вообще было бессмысленно обсуждать что-то, что уже прошло. Он не любил признавать ошибки, всегда закрывался, как черепашка в панцире.

— Вам кажется или он действительно закрывался? — голос Елены становился давящим, стоило выйти на ту тропинку разговора, на которой Вере было чертовски узко и она рисковала свалиться в злость.

— Мне кажется, что он действительно закрывался, — девушка на кончике языка почувствовала язвительность.

Он так и остался закрытой зашифрованной книгой. Князева отыскивала верный код в нотах музыки, написанной им, до разрывов на плёнке VHS пересматривала кадры, запечатлевшие брата в самых разных ситуациях. Да что там, она перелопатила каждое его интервью, зажимая кнопку с двумя вертикальными полосками на пульте телевизора, тщетно блуждая руками вокруг очевидной истины: он ушёл, оставив себя в качестве личной загадки сестре на всю жизнь.

Быть может, не существовало никакого шифра?

— Почему вы не спросили напрямую о причинах его опоздания? — Вполне логичный вопрос поставил Веру в тупик. Не задавать лишних вопросов брату было чем-то до абсурда естественным. Как люди не задаются вопросом, какого чёрта небо голубое или почему солнце уходит за горизонт.

— Потому что я не хотела этого знать, — бесхитростно ответила Князева. — Если бы он сказал, что забыл, я бы разрыдалась. Если бы сказал, что долго собирался — не поверила никогда в жизни.

— Как отреагировал ваш отец на приход Михаила? — быстро занося пометки в ежедневник, Елена коротко взглянула на Веру, будто ради приличия.

— Тогда мне показалось, папа был доволен его приходом. Ну, не тем, что Миша в принципе может ходить, — смех девушки не звучал уверенно. — Думаю, ему понравился сам жест — прийти на выпускной к сестре.

— Какой вопрос вы бы задали Михаилу сейчас о том дне, если бы он был здесь? — Грифель ручки упёрся в плотную бумагу, готовясь оставить очередную запись.

И вот тут Князева по-настоящему задумалась. Боже, это было смешно, учитывая, что она знала вопрос, на который хотела получить ответ. Он не требовал долгих размышлений, извилины мозга не ускорялись, однако Вера ещё раз прокрутила те несколько слов, так никогда и не прозвучавших, пока Миша ещё был рядом.

— Я бы спросила... — Поганый кашель вернулся. К счастью, именно сегодня, заранее зная тему, на которую они будут общаться, Елена поставила рядом с Верой три небольшие бутылки воды вместо обычной одной. — Я бы спросила, почему он сказал «и я тебя», а не «я тебя люблю».

— Что бы он ответил на это, как вы считаете?

Дорожка разговора сузилась до немыслимых размеров. Как странно: в начале сеанса она всегда напоминала широкий раскидистый проспект. С течением беседы постепенно полосы дороги исчезали, становились больше похожими на улицу с однополосным движением, вроде Гудиловской. Чем дальше Князева уходила в воспоминания, тем больше та улица напоминала просёлочную дорожку близ Озерков. Подходя к кульминационным моментом, как правило, болезненным, так и вовсе оказывалось, что Вера бродила по канату, а сейчас все нити лопнули, и девушка балансировала на тоненькой леске.

— Он бы сказал, что любовь в словах не нуждается.

Одна слеза выкатилась из правого глаза. Первая и единственная за длинный сеанс. Слеза, в которой и был код того шифра: ответом Миши на всё в этой жизни была любовь, сидящая под кожей, протекающая в венах, закупоренная в порах. Любовь к родителям, брату и сестре, женщинам, Андрею, музыке, поклонникам, жизни, смерти.

1993-й год

Солнце совсем скрылось из виду, не забыв забрать последние янтарно-розовые отблески, которыми украшало школьный двор. Поздний вечер, плавно перетекающий в ночь, делал разговоры честнее, а отброшенные на асфальт тени — длиннее. Вера засматривалась на ломаную чёрную фигуру, в которую превратилось её тело, вздрагивая от очередного порыва прохладного ветра. Становилось зябко, всё-таки даже летние вечера в городе, натурально обласканном каналами, не подразумевали духоты.

— Вер, — окликнул девушку одноклассник Сеня, — ты чего трясёшься вся?

— Х-холодно, — Горшенёва еле выговорила слово, борясь с клацающими зубами.

— Держи, — парень ловко стащил с себя пиджак, тотчас протянув его в руки околевшей Веры.

От него пахло тайком протащенным спиртом «Рояль», который, насколько знала девушка, ребята заблаговременно спрятали в бочке унитаза туалета для мальчиков на третьем этаже. До сих пор Горшенёва искренне считала, что там располагалось самое секретное место в мире — никто не смел совать нос в святая святых парней. Именно там старшеклассники курили на переменах, обсуждали важные вопросы, если вообще возможно иметь подобные в семнадцать лет, перемывать кости девчонкам. Да, пожалуй, в их туалете спокойно можно было оставить на хранение нечто поистине ценное. Пару бутылок спирта или сундук с сокровищами. Что, в принципе, становилось равнозначной драгоценностью в выпускной вечер.

А ещё от Сени тянулся странный запах чересчур пристального внимания. Он пах, как недолгая прогулка от школы до парадной, когда парень тащил портфель Горшенёвой, как будто бы случайно убранный юношескими пальцами локон от лица Веры, так невовремя выпавший из косички. Он пах как неловкие минуты, в которые надо бы прощаться, но отчётливо ощущается недосказанность. Скорее всего, именно этот запах чувствовал Андрей от самой девушки.

— Спасибо, — выдавила из себя вместе с улыбкой Горшенёва и тут же залезла руками в пропахший одеколоном не по размеру огромный пиджак.

— Верка, — Сеня ступил ближе, сокращая расстояния между ними, — я хотел тебе сказать... В общем, ты это, не пропадай, ладно?

— Угу, — крутясь и поправляя пиджак сзади, пробормотала она.

— Я знаю, так все говорят после окончания школы, но вот давай пообещаем, что будем дальше общаться?

— Конечно будем! — она соврала Сене прямо в глаза, не моргнув, пускай и считала сейчас, что говорила абсолютную правду.

Миша повторял сестре и брату миллион раз: одноклассники без нужды почти никогда не пересекаются. Исключением, пожалуй, стали сам Миха, Поручик и Балу, однако их скрепляло кое-что более весомое, чем простые посиделки во дворе за воспоминаниями минувших дней. С остальными ребятами, десять лет к ряду делившими один классный журнал, брат не виделся ни разу. Ну, разве что изредка они пересекались где-нибудь возле дома, да и то пытались окольными путями обойти друг друга.

— Слушай, я у Лёхи спрашивать как-то постеснялся, — замявшись, Сеня подбирал правильные слова, продолжая стоять на ближайшем расстоянии. — А ведь ваш Миха в этой новой группе играет, да?

— Ага, их ансамбль, — Вера специально выделила дурацкое слово, раздражающее обоих братьев с той же силой, какой их бесил уничижительный тон отца, когда тот начинал говорить о музыке.

— Я на их концерте был с парнями из качалки, — принялся объяснять Шутов, настолько быстро тараторя, как будто он пытался оправдаться за поход на выступление группы. — А можно автограф попросить? Я не себе, ребята хотели...

— Попроси лучше Лёшу, — Горшенёва смущённо опустила голову вниз и усмехнулась.

Вот это да! Вере требовалось какое-то время для осознания произошедшего, переваривания, если хотите. Человек, не входивший в их семью или ближайший круг общения Михи, который, в общем и целом тоже можно было приписывать к семье, попросил девушку раздобыть автограф. Будь Горшенёва посмышлёнее, уже начала бы внутри черепушки придумывать, сколько можно урвать росписей Миши, Балу и Поручика, чтобы потом встать где-нибудь рядом с метро Петроградская. Учитывая расцвет так называемого предпринимательства последние годы, мог выйти вполне неплохой кооператив.

— Давно в качалку начал ходить? — прерывая затянувшуюся неловкую паузу молчания, спросила Вера.

— Да пару месяцев, — Сеня моментально сделал шаг назад, словно возводил между этой темой для разговора и собой невидимую стену.

Все знали, зачем парни ходили в качалки. Вовсе не из желания стать сильными не только духом, но и телом. По всей стране, если верить выходившим после «Спокойной ночи, малыши!» телепередачам, в спортивных залах рядовые «быки» разных бригад рекрутировали молодых парней к себе в организации, имеющие явную преступную направленность. Это происходило буквально повсеместно, стало в последнее время общепринятой нормой.

Нельзя сказать, что Веру пугал подобный расклад дел. Всё же к любому ужасу, живя с ним бок о бок, человек приспосабливается, психика привыкает и попросту перестаёт замечать, насколько кошмарны обстоятельства. Девушка ведь прекрасно понимала: время такое. Либо ты, либо тебя. В принципе, Сеня всегда тянулся к сильным, с самого детства парень занимался боксом, а потому дорожка в криминал выглядела логичным продолжением жизненного пути. Учился он так себе, перебиваясь с двойки на тройку, зато слыл парнем с понятиями и своеобразной моралью.

Горшенёва отчасти даже уважала Шутова за его умение отличать добро от зла. Хорошо запомнился конкретный случай пару лет назад: кто-то из парней-одноклассников подкараулил третьеклашку возле туалета, наехал на того не пойми зачем, а в завершении этого театра абсурда и бесчестия опустил несчастного ребёнка головой в унитаз. Самоутвердиться хотел, видать. Естественно, родители мелкого прознали, что к чему, в два счёта, тут же заявившись к Марату Геннатуловичу.

Классуха кричала на следующий день весь первый урок, натурально покрываясь красными пятнами. Обидчик беззащитного третьеклассника стыдливо опускал глаза, бормотал нечто нечленораздельное. Парни, в свою очередь, не проронили ни звука, зато потом, после урока, выволокли придурка в туалет, и каждый по очереди окунул того в унитаз головой, чтобы неповадно было на маленьких наезжать. Насколько Вера знала от Лёхи, инициатором наказания был именно Сеня. В его системе координат быковать можно исключительно на равного себе, иначе какой смысл?

— Ты это... — подтянув ближе лацканы пиджака, Горшенёва посмотрела точно в глаза Шутову и склонила вбок голову. — Не путайся со всякими. Не надо оно тебе.

— Всё будет пучком, Верка, — ухмыльнулся он. — Ты не пропадай, главное, но если что случится — звони.

Они обманывались, стоя на расстоянии нескольких шагов возле входа в родную школу. Хотелось верить, будто жизнь разрешит и этой правильной девочке, и этому не совсем правильному мальчику оставить лбы совершенно чистыми, без набитых шишек и ссадин, вот только эта вера была высшей точкой инфантильности. Впрочем, пока им обоим по семнадцать, можно и помечтать о несбыточном.