Семейный портрет

— Ну поменяй, — стонала Вера, пытаясь заглянуть за руку брата. Обычно нечто подобное делал Лёха, если их с сестрой сажали за одну парту во время контрольной или самостоятельной работы.

— Не лезь под руку, ё-моё, — Миша прикрывал ладонью написанное, будто Вера всерьёз могла начать списывать.

— Говорю тебе: поменяй! — настаивала она. — «Дорогой Андрей» лучше звучит!

— Я чё, тёлка его? Дорогой, — фыркнув, брат скосил на Горшенёву глаза.

— Тогда хотя бы на Андрея поменяй. — Вера плечом давила на руку Миши, приподнимала подбородок, надеясь так высмотреть, что ещё успел понаписать на двойном листочке брат. В принципе, помести их в один из кабинетов родной школы, ребята действительно вполне могли бы сойти за пишущих контрольную одноклассников.

— Не буду я менять ничего, — тёмные кустистые брови почти сошлись, пока Миха перечитывал несколько строк написанного собственной рукой текста, параллельно пытаясь оттеснить плечом сестру. — Сбила меня, блин! Уйди к себе в комнату, мешаешь только!

— Сам тогда будешь проверять на ошибки, понял? — Вера демонстративно откинулась спиной на стену, делая вид, будто ей совершенно не хотелось хотя бы косвенно прикоснуться к письму Князю.

— Я без ошибок напишу, — пробормотал Миша.

— Сам-то в это веришь? — девушка хохотнула, не сумев удержать язвительность за зубами.

Она напросилась в соавторы этих литературных художеств случайно. Проходя по коридору, Горешнёва краем уха услышала разговор брата с мамой, во всю обсуждавших скорую присягу Андрея, о которой тот написал в первом армейском письме. Внутри что-то резко скрутилось в узел, ударило под дых, обвило лёгкие прочной металлической проволокой. Имя Князева творило с Верой пугающе странные фокусы. Она испытывала ровно то же, что случалось каждый раз, стоило девушке прийти в поликлинику к участковому врачу. Медицинские учреждения пугают похлеще фильмов ужасов, вы замечали когда-нибудь?

Резко замерев в коридоре, Горшенёва потопталась у дверей, придумывая достаточно весомую причину, зачем ей может потребоваться помогать брату с текстом ответного письма. Обычное желание подсобить? Чушь. Вера никогда не отличалась рвением становиться связным. В принципе, она могла бы сказать правду: ей хотелось приобщиться к некой связи с Князем, вот только вслед за этим пришлось бы объяснять причину подобного порыва, а в ней Горшенёва признаваться не планировала никому и никогда.

Мама заметила Веру первой, сразу ляпнув какую-то фразу, мол, Миха сам состряпать пару абзацев без стилистических и грамматических ошибок не в силах. Это было достаточно близко к правде, чтобы брат ничего не заподозрил.

— Вот, послушай, — обернувшись, он взял лист обеими руками. — Лёха думает идти в армию или в этом году, или в следующем — как призовут, а Верка собирается поступать на экономический. Золотую медаль вручила родителям сразу после выпускного.

— Ничего я не вручала, — огрызнулась Горшенёва.

Она пыхтела, то и дело недовольно вздыхала, всем своим видом демонстрируя недовольство, но не уходила к себе в комнату. Пиши брат письмо кому другому — вылетела бы из дверей пулей ещё на первом предложении, однако где-то под Вологдой адресат, ждущий несколько рукописных строк от друга, умудрялся перенастроить лад Горшенёвой, не прилагая усилий.

Ей хотелось не испытывать ничего к Андрею хотя бы потому, что он, очевидно, не питал к Вере никаких чувств. Разве что братские, но это совсем другое. Это было несправедливо, если так посудить: высшие силы, как угодно можете их называть, поместили Горшенёву в абсолютно банальную ситуацию, вот только она не становилась менее сложной. Кто вообще избежал участи влюбиться в друга старшего брата? Пожалуй, найти таких индивидуумов сложнее, нежели отыскать цветущий папоротник.

Так вот те силы натурально запихнули Веру в ситуацию-западню, из которой целой не выбиралась ещё ни одна девушка. Влюблённость в друга брата, само собой, имеет некоторое количество плюсов: можно часто находиться рядом с объектом воздыханий, иметь доступ к телу, так сказать. Не нужно придумывать темы для разговора, опять же. Нет-нет, да заикнётся один из вас про связующее звено, коим между Верой и Андреем являлся Миха.

И все эти плюсы обладали побочными действиями. Что-то вроде химиотерапии для больного онкологией: с одной стороны, поражаются клетки с опухолью, с другой — прощай волосы. Горшенёва прекрасно отдавала себе отчёт в том, что она для Князя не более чем мелкий прихвостень, иногда трущийся рядом на тусовках во дворе. Порой Вере даже казалось, будто первое время Андрей побаивался, как бы мелкая Горшенёва не сказанула лишнего при родителях. Благо, ей хватило ума с мамой и папой о курении брата не трепаться.

Сколько бы раз Вера не пыталась выряжаться по-взрослому, защёлкивая на ушах мамины клипсы или совершенно несвойственно себе обводя губы тёмным карандашом, Андрей продолжал смотреть на девушку исключительно через призму того стекла, где крупными буквами было написано «Сестра Горшка». Это клеймо сбрасывало Горшенёвой лет десять и делало из неё первоклашку. Вряд ли Князь был педофилом.

И она прекрасно понимала, что это совершенно не её вина. Более того, Вера отдавала себе отчёт: она буквально не в силах исправить сложившуюся ситуацию. Та западня, под названием «лучший друг брата», в которой успешно погибала от влюблённости Горшенёва, держала девушку в плену собственных надежд. Вера пыталась лишний раз не мечтать о том, как однажды Андрей посмотрит на неё и увидит молодую привлекательную девушку, но клипсы всё равно на всякий случай защёлкивала. Да и не так давно прикупила на карманные деньги собственный тёмный карандаш.

— Надо написать, как ты навернулась во время вальса, — со смехом заявил Миша. Глаза сестры в момент округлились, как у пекинеса, едва не выпав из орбит.

Ну уж нет! Позориться перед Князем, пускай и на расстоянии, она не собиралась точно.

— Лучше напиши, как на тебя за сирень орал Марат Геннатулович, — припоминая истерику заметившего ободранное дерево директора, прыснула Горшенёва.

— Напомни, — Миха сощурил глаза, обернувшись к сестре с таким видом, словно вот-вот скажет какую-нибудь мерзость, считая ту верхом сатиры, — от кого спиртягой воняло за километр, когда ты вернулась под утро?

— Я не пила! — практически взвизгнула она, подобравшись. — На меня Сеня случайно пролил!

— Там, где ты училась врать, я преподавал, — рассмеялся брат и подмигнул. — Так, давай дальше. Не знаю, письмо придёт раньше чем присяга у него или нет.

— Какая разница? — Вера была счастлива, что тема опять перешла к письму, удачно избежав продолжения обсуждений её возвращения с выпускного.

Технически, девушка не соврала. Так, слукавила немного, утаила детали, но ведь это нельзя назвать обманом в чистом виде, правда? Она действительно не пила. Просто пригубила слегка, попробовала гадость, которую одноклассники и ребята из параллели заливали в себя, делая громадные глотки. Даже Миха, ей-богу, так пиво не хлебал после концерта, как Алла во дворе соседнего дома на лавочке детской площадки.

Горшенёва сделала крохотный глоток спирта «Рояль», чтобы в следующую секунду ощутить сожжённую гортань. Пожалуй, хлебни Вера серную кислоту, результат был бы примерно тот же самый. Стенки горла вспыхнули, моментально почернели и отмерли, оставляя после себя отвратительное послевкусие утраченной навсегда возможности пить что-либо. Горшенёва целый час после вливала в себя воду, только бы не окосеть, подобно шатающейся в сидячем положении подруге.

А потом Шутов нечаянно махнул рукой, и белое платьице одноклассницы покрылось несколькими тёмными пятнами на груди и животе. От Веры за версту несло спиртягой, как от бомжа возле Московского вокзала, коих всегда полным-полно.

— Так зачем писать, если я ему всё при встрече расскажу? — Миша приподнял бровь, будто это было очевидно.

— А ты поедешь? — возбуждённо спросила Горшенёва.

— Я такое не пропущу, — хохотнув, парень пожал плечами и вернулся к перечитыванию текста.

— Можно мне тоже поехать?

Вера попыталась сказать это уверенно, вкрапляя в тон голоса максимум беспечности, на которую была способна, когда дело касалось Андрея. Глаза тут же забегали по пальцам, вмиг сцепившимся в замок, лишь бы не поднимать взгляд выше и не встречаться с Мишиным, должно быть, недоумённым. Брат однозначно должен был смотреть на неё так, будто Горшенёва успела бесшумно свалиться с кровати, долбануться головой и получить внушительной силы сотрясение мозга. Вера просто не имела права спрашивать подобное всерьёз.

— Нахера? — Интонация близкая к той, которую слышат от врачей пациенты психиатрических диспансеров. Вкрадчивая, вязкая, тягучая. Похожая по ощущениям на связанные за спиной руки в смирительной рубашке.

— Я никогда не была в Вологде, — пожав плечами, Горшенёва решилась посмотреть на брата из-под ресниц и увидела в его глазах... ничего.

Она боялась заметить крутящиеся детали механизма, которые складывали бы картинку воедино. Вера взаправду страшилась, как бы выставленные в определённом фишки домино не начали рушиться прямо сейчас, показывая Мише тривиальную правду: его сестра влюбилась в его лучшего друга. Точнее, не влюбилась, конечно, нет. Так, просто запа... Господи, она отвратительно врала даже самой себе. Горшенёва была влюблена в Князева вот уже пару лет, пускай и заменяла слово на букву «л» менее громкими синонимами.

Пожалуй, больше всего Вера опасалась того момента, когда старший брат обо всём догадается, толкнёт-таки первую фишку домино, и все детали того механизма встанут на место. Девушка понятия не имела, как ей в таком случае оправдываться, какие достаточно правдоподобные слова говорить, ибо самой себе Горшенёва не поверила ни разу, убеждая в нелюбви к Князеву, а уж самообман куда легче лжи другому человеку.

— Вот отец будет счастлив, — судя по ухмылке, он не догадался толкнуть небольшой прямоугольник, — если ты поедешь в Вологду вместо вступительных.

— Я об этом не подумала, — протараторила Вера, чувствуя привкус собственного страха на кончике языка. Он был горьким и оставлял после себя язвы, как от стоматита.

Атмосфера в комнате не была накалённой, но девушка кожей ощущала напряжение, царившее вокруг неё, словно укутало в кокон несозревшую бабочку. По цвету оно было схоже с цветами на обоях — золотистое, практически оттенка рассекающей небо молнии в грозу. Горшенёва чувствовала: одно неверное слово, и брат всё поймёт, вот только любое слово об Андрее из уст Веры уже заранее становилось неверным. Не имела она права рассуждать о парне, с которым их связывало по касательной.

— Ты закончил? — чересчур взволнованно, девушка придвинулась к брату ближе, опять заглядывая за плечо.

Очевидно, её кокон рассредотачивался дальше по комнате, беря в свой плен и других людей. Другого объяснения напряжённому телу Михи не существовало.

— Ага, — медленно протянул он, косясь на сестру. — Перечитаешь?

— Дай я тоже напишу, — Горшенёва практически вырвала листок, где-то на подкорке понимая, что ей бы следовало вести себя куда менее заинтересованно в происходящем. Не привлекать лишнего внимания и получить возможность оставить для Князя пару строк — первый вариант проигрывал всухую.

— Зачем? — Как под гипнозом, брат протянул Вере шариковую ручку.

Она ждала, что он сузит глаза, запустив тем работу злосчастного механизма, увидит вопящие во весь голос чувства, написанные на лбу сестры огромными буквами. Она ждала прокола, не понимая: Миха не мог даже мысли допустить в ту сторону, где крылся ключ к правде.

— Чтобы он хоть что-то интересное прочитал, — хохотнула Горшенёва, крепко зажав в одной ладони ручку и осторожно держа одними подушечками пальцев другой лист с письмом, чтобы ни в коем случае не помять.

Вера села за стол из тёмного дерева, удобно устроившись на стуле с высокой спинкой, и подогнула под себя ноги. Ей нравилось сидеть именно так — мама всегда говорила, будто в подобной позе приличные девушки не сидят. Этот круглый стол видел сотни домашних заданий детей, десятки семейных застолий, впитал в себя громадное количество тостов за здоровье и счастье. Порой Горшенёвой казалось, что в зазубринах со сколотым лаком осели пожелания счастливого Нового года с самого её рождения. Если Вера ничего не путала, этот стол — одна из немногих вещей, которую мама таскала за собой по гарнизонам, в которые отправляли отца. Вроде бы конкретно его папа смог раздобыть в родном для Веры и Лёхи Биробиджане.

Перелистнув страницу с текстом, написанным братом корявым наклонённым почерком, девушка поставила ручку точно в начале первой строки, с небольшим отступом вправо. Всё же красная строка была придумана не просто так! И вот тут вдруг выяснилось: она понятия не имела, что написать. Могла ли Горшенёва вообще писать Князю? Имела ли право?

«Привет, Андрей! К сожалению, у меня вступительные экзамены, и я никак не попадаю к тебе на присягу. Надеюсь, Мишка будет вести себя нормально. Не хотелось бы, чтобы ты краснел за него в такой важный для тебя день. Желаю хорошей службы. Поскорее возвращайся, мы все тебя тут очень ждём. Вера»

Она могла гордиться собой. Никакого «дорогой Андрей», а руки-то чесались начать именно так, почти ничего о себе, лишь небольшой очерк как бы между делом. Это выглядело достаточно спокойно, в какой-то степени дружелюбно, если бы не одно но: само наличие нескольких строк от Горшенёвой заранее выглядело неспокойно. Голая молния в грозовом небе.

Ей до чёртиков хотелось написать «Твоя Вера», ведь эта фраза... она была правдой. Горшенёва вверила себя Князеву, подобно Татьяне в романе Пушкина, который девушка неустанно перечитывала последний год, мечтая, что и её личный Онегин однажды очнётся, рассмотрев в девчонке рядом нужную по жизни женщину. Вере только оставалось надеяться на сообразительность Андрея.

Миша потянулся через весь стол к стеклянной вазе под хрусталь, стоявшей на ажурной салфетке, которую мама связала крючком, в ту секунду, когда сестра закончила третий раз пробегаться глазами по небольшому письмецу.

— Вот, держи, — протянула листок она обратно.

— Ага, — Миша ловко закинул творожное печенье-треугольник в рот, отряхнул пальцы, смачно вытерев оставшийся от расплавленного сахара налёт о штанину брюк, и взял в руки их совместное творчество. — Чё это он за меня краснеть должен? — спросил с набитым ртом брат.

— Как будто когда-то бывало иначе, — процедила Вера, сузив глаза.

2016-й год

Край громадной толстовки Андрея, которую девушка натурально украла сегодня утром, загнулся от постоянного перебора тонких пальцев по нему. Князева нервничала, вспоминая, казалось бы, совершенно безобидный эпизод.

— Вы не поехали в Вологду? — расслабленность Елены ярко контрастировала с напряжением Веры.

— Нет, — отрицательно мотнула головой девушка. — У меня правда были вступительные экзамены, так что Миша был прав: меня никто бы не отпустил на присягу к Андрею.

— Вы жалеете, что не поехали тогда? — Психолог сделала короткую заметку. Это не выглядело как те её закорючки, которые обычно оставались в ежедневнике по ходу беседы. Подобную она оставляла всякий раз, если планировала задать вопрос позже, возвращаясь к теме.

— Нет, так было правильно, — выпалила Князева. Ей стоило сделать пару глотков слюны по гортани, хотя бы притвориться, будто она раздумывала над ответом.

— Вера, почему вы нервничаете? — Елена редко задавала вопросы настолько в лоб. Обычно они становились вплетёнными фразами в разговор.

Вера вдохнула глубоко, набирая столько кислорода, сколько могли уместить её лёгкие, чтобы после ответить на выдохе:

— Потому что мне не стоило тогда писать это письмо.

До сих пор девушка корила себя за те несколько ничего не значащих слов, сложенных в предложения, для которых летом девяносто третьего ещё не настало время. Боже, прошло целых двадцать три года, а она и по сей день, вспоминая, как брат жевал печенье и читал её часть письма, хотела влепить себе пощёчину.

— Почему? — Удивлённо вскинула брови Елена. Вере редко удавалось поразить психолога вот так.

— Потому что тогда Миша увидел, что я не косноязычная, — неловко рассмеявшись, девушка закашлялась.

Она прекрасно понимала: её завуалированные ответы лишь оттягивали неизбежное, но люди говорят, что подобным образом психика блокирует возможность языка выболтать особенно травмирующие воспоминания.

О! То, что Князева сейчас прятала за расплывчатой формулировкой, нанесло ей одну из самых отвратительных и ноющих ран за всю жизнь.

— Что вы имеете ввиду? — Поганый грифель ручки упёрся в плотную бумагу. Психика Веры устала и просто распахнула ту коробку, из которой, словно из пиньяты конфетти, посыпались картинки одной из самых громких ссор между Михой и его сестрой.

1993-й год

Вера упорно сосредотачивалась на лице папы. Такой счастливый, будто её проходной балл — целиком и полностью его заслуга. Мама, во всяком случае, так казалось, была рада куда меньше. Наверное, всё дело в почерневшем лице самой девушки, хмуро смотрящей из-под ресниц поочерёдно на собравшихся за столом родственников. Горшенёва убаюкивала злость и неловкость, бурлящие в груди, приподнятыми уголками губ отца. Да. Так однозначно было легче.

Она уже искусала всю нижнюю губу. Последние пару лоскутов оторванной тонкой кожи оставляли после себя привкус металла на языке, резцы начинали ныть от долгой работы. Видать, регенерация некоторых тканей куда более медлительна, чем желание отодрать очередную полоску ближе к щеке.

— Сколько раз ты написала, не знаю, какое-нибудь сочинение хотя бы на четвёрку? — перебивая молчание, Миша сорвался практически на крик. Папа сделал вид, будто закрыл веки исключительно из-за режущего по глазам дневного света.

— Ни разу, — пробормотав ответ, Горшенёва захватила зубами часть верхней губы. С нижней всё равно уже взять было нечего.

— Это идиотизм, блин! — Она не поворачивала на брата голову, боясь встретиться взглядами.

Потому что он был прав. Так чертовски прав, что не оставалось никаких сил выслушивать дальше многоминутную тираду о жизненном пути. Правда, которой плевался Миха, была колкой, иголистой, похожей по ощущениям на дикобраза. Вера страшилась пересечься взглядами вовсе не с братом, а с тем, о чём он талдычил ей без малого полчаса. Боковым зрением посматривая на раскрасневшееся лицо и дикие глаза, девушка чувствовала раздирающую боль прямо внутри глазниц. Словно одна из длинных игл неповоротливого животного таки смогла добраться до Горшенёвой, кончиком прошлась по сетчатке и распорола ту нахрен.

Боже, Вера не хотела представлять, как станет загибаться возле ножки кухонного стола, вопя во всю глотку, зажимая окровавленными руками зажмуренные глаза. Ей определённо нельзя было смотреть на правду, которая колола глаза, выброшенную за обедом от брата впрямую.

Папа, устав оставаться немым слушателем спектакля, набрал в лёгкие воздух, а после сказал единственный довод, который имел хоть какое-то значение:

— Она поступила, куда хотела, — сквозь зубы, произнёс он.

Разумеется, это имело значение только вкупе с приятной ложью кивающей Горшенёвой, когда та соглашалась поступать на экономический. Отдели те её движения головы от этой фразы, и каждый бы увидел, как за Веру шёл относить документы в ВУЗ священный долг ребёнка перед родителями.

— Я хочу получить нормальное образование, чтобы потом работать на нормальной работе и получать хорошую зарплату. — Господи, удивительно, как она не захрипела посередине пламенной речи, отскакивающей от зубов лучше, чем «Письмо Татьяны к Онегину». А его Горшенёва выучила настолько хорошо, что могла бы прочитать с выражением даже ночью сквозь сон.

— Совок в горле не застрял? — Миша ткнул пальцем в область кадыка, Вера углядела это боковым зрением и зажмурилась. Иглы. Они опять полоснули по сетчатке.

Наверное, не для каждого человека подобное может восприняться за оскорбление. В принципе, Горешнёва бы пропустила это мимо ушей, скажи ей кто другой: одноклассник, Алла, да даже родители! Вот только Вера прекрасно знала, какой посыл в слово «совок» вкладывали оба брата, лица которых кривились на регулярной основе от воспоминаний о прошлом родной страны. И Миха, и Лёха были чересчур свободные, что ли, словно взращённые эпохой гласности, а потому для них те четыре заглавные буквы являлись синонимом лошадиных шор.

— Прекрати! — повысил голос папа, безуспешно пытаясь утихомирить разошедшегося сына.

— Мих, реально, хватит, — Лёша, как отголосок здравого смысла, потянул брата за рукав, пытаясь хотя бы усадить обратно на стул. Будто в положении сидя его злость сможет переломить хребет и рассыплется. — Ну пошла она на бухгалтера, какая разница?

— Да она жизнь свою просрёт, ё-моё! — Он всё продолжал давить иглами, ставшими в несколько раз длиннее. Вера чувствовала покалывания по коже на плечах и темечке опущенной головы, как если бы поступление на экономический являлось страшным, предосудительным поступком.

— А сам-то? — Достало! Её это просто достало. — В реставрационный попёрся, потому что больше никуда бы не взяли, и чего?

— Верочка... — охнув, мама потянулась к дочери, но на полпути приложила руку к груди, пытаясь заткнуть обливающееся кровью сердце.

— Я знаю, чего от жизни хочу! — рявкнул Миха. Их глаза встретились, раздирая друг друга до основания черепа, до мозжечка. Горшенёва видела: больно обоим. Но и остановиться не могли тоже оба.

— Чего? — усмехнулась девушка. — Песенки свои петь? Стишки Князя под полтора аккорда для таких же придурков завывать в гадюшниках?

— Вер, хватит! — натурально крикнул Лёша, поднявшись на ноги так, чтобы закрыть собой брата от сестры.

— Спасибо, я наелась, — Вера рывком встала, едва не уронив стул.

Хотелось сломя голову понестись в туалет, запереться на щеколду и проблеваться собственной желчью. Девушка была уверена: ей даже не придётся засовывать два пальца в рот — горькая жёлтая субстанция и так стояла почти у основания горла.

Если бы брат не произнёс ничего про совок, вполне возможно, у них оставался мизерный шанс скомкать эту ссору, как обычно. Просто решить, что у разных людей разные взгляды на жизнь, заключить условный пакт о ненападении и пойти дальше, но Миха всегда обладал талантом подобрать нужное слово. Как выяснилось, некоторые слова нужны для того, чтобы разломать нечто поистине важное.

2016-й год

Вера краем глаза посмотрела на наручные часы. Двадцать три минуты пятого. Осталось семь. Семь минут, в которые Елена вытащит щипцами наружу последнюю пиявку, присосавшуюся к сердцу девушки. Обычно эти чёрные твари очищали кровь, помогали человеку быстрее восстанавливаться, но Князевой взаправду казалось, что конкретно эта качала силы продолжать разговор.

— Вы согласны со своим братом? — необычайно серьёзно задала вопрос психолог. — Сейчас, спустя столько лет, вы с ним согласны?

— Я и тогда была с ним согласна, — Вера приподняла бровь и повела плечом, ничуть не смутившись.

И это действительно было так. Она прекрасно понимала, сидя за обеденным столом в родительской квартире, что брат прав, по большому счёту. Точные науки никогда не были у девушки чем-то трогающим сердце, она натурально рыдала над домашним заданием по алгебре всю старшую школу, так что то показательное выступление... оно имело смысл. Даже слова про «совок» не были его лишены.

— Вы вспоминали ту ссору после? — написав нечто краткое, спросила Елена.

— Каждый раз, когда приходила на пары, — Вера поправила загнутый край толстовки мужа. — Каждый раз я думала, что стоило послушать Мишу и поступить куда-нибудь на журфак или филологический.

Кто другой не уловил бы тихий, скрывающийся за дыханием звук тонкой трели небольших часов на кофейном столике по левую руку от Елены. Кто другой, но не Князева. По необъяснимой причине ближе к концу сеанса её начинало мутить от собственных флэшбэков, словно они хотели выйти наружу вполне себе физически.

Поэтому Вера, чувствуя оборачивающийся вокруг основания горла жгут, знала: стоит прислушаться. Вот-вот прозвенит негромкий будильничек, оповещая, что экзекуции над психикой подошли к концу.

Вполне возможно, существовали люди, недовольно цокающие языком по окончании беседы с психологом, однако девушка искренне считала, будто таким товарищам нечего посещать сеансы. Если после разговора с мозгоправом нет желания содрать с себя облепленную воспоминаниями кожу, то у вас нет никаких проблем. Во всяком случае, Князева видела так.

— Что ж, — Елена нажала на маленькую кнопку механических часов, — на сегодня мы закончили. Послезавтра жду вас в это же время.

— Да, спасибо, — бормоча себе под нос, Вера встала куда охотнее, чем до этого делилась подробностями ссоры с братом. — До свидания.

Выйдя в коридор, девушка глубоко вдохнула, набирая побольше воздуха в сжатые всё тем же жгутом лёгкие. Здесь на самом деле было легче дышать. Её боль консервировалась в стенах кабинета за время сеанса, доходила до того состояния, когда начинала по вкусу напоминать протухшее мясо или забродивший компот. Видимо, Князева не смогла научиться у мамы стерилизовать банки с крышками, раз консерва выходила настолько поганой.

Слабый ветер подхватывал опавшие на асфальтовую дорожку листья, унося их ниже по улице. Питер постепенно окрашивался в золотистые цвета и напоминал бы сказочное место, вот только общую картину портили частые ливни, от которых весь город натурально тонул в лужах. Вера терпеть не могла лето, а ещё больше не выносила осень. Порой девушке вообще казалось, что не существовало того времени года, в котором она смогла осесть навечно. И дело было вовсе не в погоде, а чувстве, что в мире Князевой не хотелось осесть нигде.

Слегка наклонив голову, Вера сузила глаза, всматриваясь в мужчину, сидящего за рулём тёмно-синей «Мазды». Андрей с абсолютно отрешённым выражением лица проводил по экрану телефона большим пальцем. Обычно он не встречал жену после сеансов у психолога, но сегодня у него появилась пара свободных часов, пока дочь ещё была в детском саду, так что они с Верой утром решили провести это выкроенное у плотного графика время вместе.

— Привет. — Князева в несколько шагов оказалась рядом с авто, открыла дверь и аккуратно села на пассажирское сидение. — Давно ждёшь?

— Только приехал, — заблокировав телефон, Андрей потянулся к супруге, оставил невесомый поцелуй на щеке и тут же отстранился.

Вера забыла, когда в последний раз они целовались по-настоящему не во время секса. Однозначно больше пары лет. Девушка пыталась оправдать сквозящую в отношениях прохладу долгим сроком тех самых отношений, оправдывалась, мол, такое случается со всеми, когда гормоны перестают бить в мозг импульсами. У неё не было ни малейшего желания допускать даже крохотную мысль, будто все пары рано или поздно остывают друг другу, ибо это означало логичное продолжение — расставание, а терять супруга Князева не собиралась.

— Может, где-нибудь пообедаем? — спросил Андрей, выкручивая руль влево.

— Свидание? — В её голосе, прислушайся сейчас муж, проскользнула бы надежда.

— Ну типа того, — ухмыльнулся он и выехал на однополосную дорогу.

Они не целовались, не ходили на свидания, не дарили подарки, не отмечали годовщины. Нельзя сказать, что Князевы жили как соседи, но и бурлящей страстью в их доме не веяло. Вялотекущая семейная жизнь — пожалуй, лучшее описание происходящего между Андреем и Верой, а ведь они ещё даже не отметили пятую годовщину свадьбы. Девушка боялась представить, во что превратятся их отношения к десяти годам.

— Как прошло? — Князев следил за дорогой, задавая вопрос, и его роботизированный тон вполне можно было принять за концентрацию, если бы их «Мазда» не была единственной в потоке.

— Нормально, — почти бесшумно ответила Вера. — До сих пор копаемся во всяком старье.

— Тебе хоть помогает это? — Андрей скосил на секунду взгляд.

— Наверное.

Ожидания не совпадали с реальностью. Наверное, было наивно полагать, что несколько походов к психологу превратят серую и довольно минорную по настроению жизнь Князевой в буйство красок, однако она полагала и теперь разочаровывалась после каждого выхода из здания центра. Как сказал когда-то Аршавин: «Ваши ожидания — ваши проблемы», а уж проблем у Веры накопилось за сорок один год куда больше, чем на пять сеансов у доктора.

Она могла бы закрыть все страницы той книги, которую Елена заставляла перечитывать раз за разом, зачитывая вслух отдельные, особенно болезненные части, если бы не три человека. Одна сейчас, скорее всего, посапывала, надувая губы, в детском саду за дневным сном между обедом и полдником. Второй сидел по левую руку от Веры, ловко вклиниваясь между «Мерсом» и «Копейкой» с ржавыми порогами. А третий... третий смотрел откуда-то сверху, качал головой, голосисто смеялся и пил пиво прямо из горла. Она могла бы закрыть все страницы той книги, но эти три человека заслужили получить ту Веру, которую когда-то им обещала судьба: весёлую, с горящими глазами и, что самое главное, любящую.