Семейный портрет

1995-й год

Было нечем дышать. Буквально. Возня людей вокруг сожрала весь кислород, подцепила его на громкие колёса тележек с громадными клетчатыми сумками, упаковала в плотно набитые шмотками чемоданы, примешала к поту, струящемуся по лбам пассажиров, распихивающих всех вокруг локтями. Вера натурально жалась к Лёхе, который старался закрыть сестру от очередного толчка. Учитывая субтильность девушки, она вполне рисковала улететь с платформы на железнодорожные пути.

Высоко в небе стояло солнце. Яркое, палящее, испаряющее и без того удушливые остатки воздуха. В другой день Горшенёва непременно удивилась бы ясной погоде, но сегодня это был закономерно. Вере казалось, причиной обжигающих светлую кожу лучей стала она сама, ведь сейчас сияла ярче любого небесного тела. Всё же повод располагал к радости.

— Может, мы перепутали день? — тяжко вздохнула девушка, прячась от очередного удара локтем от тучной бабищи с двумя клетчатыми сумками наперевес. Челночница, как пить дать! Небось, потащила ширпотреб в Москву на какой-нибудь тамошний рынок. Знающие люди говорили, якобы в столице на каждом углу торгуют шмотками, даже в подворотнях.

— Не, это вряд ли, — Лёша плотнее сжал руку на плече сестры. — Вон родители его стоят.

Горшенёва вгляделась в группку людей чуть дальше. Несколько достаточно взрослых пар толпились рядом с последним вагоном, высматривая в прибывших на Московский вокзал из Вологды нужные лица. Мужчины деловито поправляли воротники рубашек, стараясь выгнуться в спине и не оставить дополнительные капли пота на тонких тканях. Женщины же украдкой промакивали глаза носовыми платками. Все вели себя совершенно одинакового, словно у них был написан единый регламент поведения.

Было глупо со стороны Веры пытаться узнать среди этих парочек хоть кого-то. Она никогда не видела его родителей. Более того, насколько девушка знала, мама и папа разговаривали с его родителями всего несколько раз, да и то лишь по телефону.

— А вот, кажись, — прищурившись, Лёха слегка нагнулся, и сестра попыталась по углу обзора понять нужную траекторию взгляда, — и Андрюха идёт.

Сердце бухнуло. Взаправду сделало внутри Горшенёвой кульбит, оборвало разом все сосуды и упало в область начищенных чёрных ботинок. Она старательно отбрасывала глазами те лица, в которых не угадывались знакомые черты, чтобы в следующую секунду перейти к следующему и так до тех пор, пока не попалась та самая улыбка. Удивительно, но сердце умудрилось вернуться на место, подключить обратно все до единого сосуды, а после повторить трюк на бис.

— Андрюха! — заорал Миша так, будто два года назад он пообещал дождаться и таки выполнил своё обещание. По законам жанра, после этого стоило ожидать скоро бракосочетания двух любящих сердец. Во всяком случае, Вера всегда искренне считала, что парни после армии женятся, если возлюбленная их дождалась. Миха однозначно дождался.

— Мамочка, я... — громким шёпотом сказал Князь. Он не сводил счастливых глаз с друга, хотя стоило бы обратить внимание на маму, целующую его поочерёдно в обе щеки.

Нет, ну у них точно намечался обмен кольцами! Так смотрят или на любимую женщину, или... Только на любимую женщину. Горшенёву передёргивало от одной только мысли про брата и Андрея в подобном ключе.

— Похудел-то как! — субтильная женщина, на головы две ниже сына, не успевала вытирать слёзы. Она пыталась одной ладонью обнимать Андрея, пока второй промакивала влажные щёки.

Сам Князь проявлял поразительные чудеса ловкости: одной рукой, пальцы которой крепко держали большую дорожную сумку, он всеми силами приобнимал маму, а второй скреплялся в рукопожатии с отцом. Но его мысли явно занимали те немногочисленные встречающие, для которых в этих семейных объятиях места не находилось.

Вера продолжала жаться к Лёхе, чуть впереди Миша, Паручик и Балу тихонько переговаривались между собой. Все ждали своей очереди, прекрасно понимая: сейчас не до них.

Горшенёвой было стыдно откровенно пялиться на Князева — всё же её воспитывали не дикари, однако тяга рассмотреть парня целиком оказывалась куда сильнее любых правил приличия. Неизвестно, может, у Веры в базовых настройках всегда существовала симпатия к мужчинам в форме. Ну, знаете, перешла от мамы по наследству. А возможно, просто Андрей впервые предстал перед ней в новом образе. Так или иначе, девушка разглядывала камуфляжный костюм на Князе, изрядно сбросившем вес за время службы, и хотела подойти к ближайшему фонарному столбу, чтобы хорошенько приложиться головой. Нарушая все мыслимые и немыслимые законы, Андрей стал симпатичнее за эти два года. Дело точно было не в долгой разлуке, он взаправду похорошел. Возмужал, что ли.

— Бать, подержи сумку, — натурально впихнул отцу в руку шмотки Князь. — Ну здорово!

Он не успел сделать шаг вперёд, как платформа загудела от мужских воплей. Боже, они напоминали скачущих на концерте «Ласкового мая» девчонок, отчаянно зовущих к себе поближе Шатунова. Вере пришлось заткнуть уши ладонями и даже зажмуриться — крик Лёхи над головой раздирал барабанные перепонки.

Первым, само собой, к другу подлетел Миха. Со стороны это выглядело так, словно Князь уходил в рекруты, вернулся спустя двадцать пять лет, ни разу не писал и не звонил за столь длительное время, а теперь неожиданно появился. Обнимаясь, эти двое скакали на одном месте, аки малые дети, и просто верещали. В их звуках не слышались отдельные слова, невозможно было вычленить нечто понятное слуху, исключительно мешанина из радостного крика.

— Ну что, добро пожаловать на гражданку? — громогласно пробасил Лёша. Вера смогла понять каждое слово даже сквозь ладони.

— Них... ничего себе, как ты вымахал. — Пришлось закусить нижнюю губу, чтобы ненароком не рассмеяться в голос. Горшенёва видела, как Князев сглотнул первоначальную форму первого слова, коротко обернувшись к родителям.

— С возвращением, — выпустив из хвата сестру, Лёша обнял подошедшего ближе Андрея.

Чёрт. Значит, ей не показалось: он реально похорошел. С близкого расстояния это стало совсем очевидно.

— И ты тут, мелкая! — посмотрев точно в глаза Вере, расплылся в улыбке Князь. — Все золотые медали собрала, пока меня не было?

— Почти, — Горшенёва хихикнула и подалась вперёд.

От него пахло куревом, плацкартным вагоном и «Бородинским» хлебом. Чуть вспотевшие пальцы соскальзывали с шероховатой ткани формы, а в области спины Вера чувствовала влагу. Да, в Питере сегодня было действительно очень душно.

— Наконец-то ты вернулся, — прошептала Вера, привстав на носочки. Она пыталась стискивать Андрея сильно, чтобы он точно почувствовал — Горшенёва скучала. И ждала. Если за подобный подвиг взаправду награждают предложением руки и сердца, то у них с Мишей намечалась ожесточённая борьба.

— Соскучилась? — он усмехнулся. Точно усмехнулся. Вера слышала это над ухом настолько отчётливо, что ей не требовалось смотреть на лицо Андрея. И наверное, в этой усмешке не было злобы, однако он ведь даже не подозревал, как близко оказался к правде. — Я по твоим забегам домой к десяти тоже скучал.

— Мне разрешили возвращаться в одиннадцать, — пробормотала девушка, слизывая с губ соль. Видать, его объятия глушили остальные ощущения, раз Горшенёва не заметила, в какой момент начала плакать.

— Курить ещё не начала? — Андрей разомкнул руки и отошёл на один шаг. Крохотный, практически неуловимый, но для Веры это расстояние равнялось километрам. — Эй, чего ты ревёшь-то? Я ж вернулся! — Заботливо стерев большим пальцем одну из слезинок, текущую по румяной щеке, подмигнул Князь.

— Уже бросила, — соврала Горшенёва и рассмеялась.

Вера упорно старалась дорисовывать нужные ей эмоции в глазах Андрея и мысленно вытаскивала через зрачок правдивые. Его улыбка была не такой, какую девушка надеялась однажды увидеть: Князь смотрел на младшую сестру Горшка. Не более того. Просто мелкая, периодически оказывающаяся в их компании на прогулках, когда ходить перед детской площадкой напротив третьей парадной по десятому кругу уже невыносимо. Во взгляде Андрея не было второго дна, а Вера так хотела его найти.

— Ребята, — окликнула мама Князя. Господи, только сейчас до Горшенёвой дошло, что она даже не спросила имена родителей возлюбленного. Будущую свекровь, конечно, стоило бы знать, — приходите все вечером к нам!

— Отказы не принимаются! — быстро добавил стоящий рядом с супругой плотно сбитый мужчина со стрижкой по типу военной.

Имя будущего свёкра Вера, как назло, тоже не имела чести знать. А вот Миха-то точно был в курсе! Что ж, судя по всему, в битве брата и сестры нарисовывался явный аутсайдер.

— Да эти бы и так не отказались, — Князь по-свойски закинул одну руку на плечо Мише, а вторую — Балу.

Горшенёва неловко переминалась с ноги на ногу, думая, как бы более технично и ненавязчиво напроситься вечером и ей. К дурам девушка себя не относила, а посему знала заранее: её на этом празднике жизни на гражданке никто не ждёт. Обычно все попойки ребят происходили без лишних свидетелей, коим каждый раз оказывалась именно Вера. Лёха, как ни странно, входил в круг тех людей, которым было позволено оказаться в святая святых — оставленной на выходные квартире кого-то из ребят.

Нет, Горшенёва просилась. Неоднократно слёзно умоляла, однако Миха всегда напоминал, как однажды сестра случайно рассказала маме про его сигареты во внутреннем кармане джинсовой куртки, так что допускать к чему-то более масштабному Веру никто не спешил. Брат называл девушку и шпионом, и говорил, мол, она будет уши греть. Знал бы он, зачем конкретно Горшенёва хотела оказаться на их пирушках, не стал бы беспокоиться за сохранность секрета о количестве выпитого алкоголя. Не там, как говорится, золото искал. Ох, не там.

— А вы Вера, да? — Горшенёва моргнула от неожиданности. Она взаправду не заметила, как перед ней оказалась мама Андрея, засмотревшись на камуфляжную форму парня. — Сестра Миши и Лёши.

— Да, — кивнув, чуть хриплым голосом ответила Горшенёва. — А вы? Простите, я не успела узнать, как вас зовут...

— Всё в порядке, — женщина ободряюще провела ладонью по плечу Веры. Возможно, у всех матерей была эта суперспособность — жестом заставлять чувствовать себя уютно? — Надежда.

— А по отчеству? — Девушка не знала, стоило ли протягивать для рукопожатия ладонь, но на всякий случай не стала.

— Просто Надежда, — ласково улыбнулась мама Андрея. — Вы тоже обязательно приходите вечером, я такие вкусные салаты наготовила! Эти всё равно всё схомячат и даже не поймут, чего им положили!

— Если Миша не будет против, — Горшенёва говорила так тихо, словно оправдания не имели никакого права звучать громче, чем звук стука колёс тележки проходящей мимо женщины.

— А причём здесь Миша? — на секунду нахмурившись, Надежда обернулась себе за плечо, проверить, про одного и того же парня они с Верой говорили. Уж больно Горшенёв был не похож на того, кто запретит сестре общаться с людьми. Вот настолько иногда бывает обманчивой внешность. — Вас зову я, а не Миша, так что обязательно жду вечером!

2016-й год

Князева всегда считала, что свекровь и дьявол — слова-синонимы. По крайней мере, до тех пор, пока не вышла замуж за Андрея. Мать её первого мужа так точно была как минимум посланником Сатаны. Возможно, мамы мальчиков заблаговременно начинают вырабатывать в себе сучью натуру, рассчитывая однажды изрядно потрепать нервы невестке? Если оно так, то Надежда, да и мама самой Веры, заслуживали место в «Красной книге». Им определённо стоило возглавить раздел вымирающего вида — «адекватная свекровь».

Вполне возможно, Князева не могла здраво оценивать собственную маму, всё же объективностью в их отношениях и не пахло, однако периодически Вера наблюдала за родительницей, когда та рассуждала об Ольге — Михиной вдове, так вот во фразах мамы не было даже намёка на пренебрежение или желание научить, как надо жить.

Первая свекровь Князевой с заметной периодичностью любила заглянуть в гости, невзначай проверить пальцем толщину слоя пыли на верхней полке забытого Богом шкафа, будто бы нечаянно заглянуть в холодильник, исключительно ради того, чтобы после удручённо вздохнуть. Ну как же: её сыночек привык к трём разным гарнирам на обед, стерильной чистоте и ласковой улыбке после долгого дня. Вера могла предложить разве что последнее, да и то не всегда.

— Как бы вы описали Надежду? Конкретно в тот период времени какой она вам показалась? — В голосе Елены соседствовало участие с удивлением, но оно и понятно: за прошедшие пятнадцать минут сеанса Князева смогла не разреветься. Продержись она ещё хотя бы минут пять, можно фиксировать рекорд. Обычно Вера рыдала к окончанию первых десяти минут, аки белуга.

— Я бы сказала, что она была мамой, — девушка склонила вбок голову и немного прикрыла веки, будто сквозь года настойчивый солнечный луч из-за плеча Надежды продолжал светить ей точно в глаза. — Такой тёплой, заботливой, но не как моя. Моя мама, она, знаете, мягкая, обволакивающая, а мама Андрея другая. Она заботливо обнимает, но в этом всегда чувствуется женская сила.

— Вы пошли в тот вечер к Андрею домой?

Князева могла усмехнуться, располагай ситуация к подобному. Ну, или если бы любая её реакция не считывалась девушкой напротив, будто под сканом рентгеновского аппарата.

— Даже если бы у меня отказали ноги, я бы на локтях по-пластунски в то время приползла к нему домой, — Вера громко рассмеялась, вспоминая себя, крутящуюся возле зеркала в коридоре родительской квартиры перед выходом на привальную Андрея.

— Чем вам запомнился тот вечер? — вписав пару строк в ежедневник, Елена оторвала взгляд от страницы, которую успела заполнить примерно на треть.

— Мне было очень одиноко, — честность слов диссонировала с улыбкой на лице Князевой.

Потому что в тот вечер всё предполагало радость и необъятное счастье, а Вера умудрялась сидеть в кресле, как запуганный громкими звуками маленький зверёк, и абсолютно точно выражением лица старательно портила общий настрой. Быть может, по этой причине сейчас девушка заглаживала вину спустя столько лет.

1995-й год

Большую часть людей Горшенёва не видела никогда в жизни. Громадная по меркам не слишком большой квартиры толпа набилась в гостиную, будто хотела на себе испытать, что чувствует килька, законсервированная в плоской банке и щедро сдобренная томатным соусом. Наверное, тем мелким рыбам тоже не слишком комфортно. Вот Вера определённо ощущала себя не в своей тарелке, или правильнее сказать — банке.

Некоторые лица примелькались достаточно, чтобы перестать быть фоновой картинкой, однако ни одного имени девушка не запомнила. Просто не посчитала это хоть сколько-то важным. Всё равно они едва ли встретятся вновь на подобном мероприятии. Насколько знала Горшенёва, Князя не могли второй раз призвать, а потому и второй привальной не состоится.

В одном углу комнаты какой-то одноклассник Андрея высоко поднимал рюмку, по пути расплескав часть водки, громко говорил «Ну, за возвращение!», и улюлюканье волной перетекало дальше, через группки собравшихся по центру, к другой стене с окном, рядом с которым в кресле устроилась Вера, подогнув под себя ноги. Эти с позволения сказать тосты оглушали девушку с периодичностью раз в пять минут, раздаваясь из разных мест заполненной комнаты. По скромному и довольно неточному подсчёту Горшенёвой, отпраздновать возвращение Князева пришло около тридцати человек.

Выпить за Андрея пришло несколько бывших одноклассников парня, друзья по двору, в котором тот вырос, около пяти ребят из реставрационного училища. Само собой, среди оравы незнакомых девушке лиц, присутствовали и хорошо известные — Лёха, Миша, Балу и Паручик, которых Горшенёва хорошо помнила ещё по своим школьным годам. В подобном обществе, как правило, девушка становится неким центром, даже если изначально такой цели вовсе не преследовала. И Вера имела все шансы стать венцом сегодняшнего сборища, только при условии, что ей бы хотелось обратить на свою персону внимание, а подобным Горшенёва не славилась никогда. Её зажатая поза на кресле с высокой спинкой как бы намекала: лучшей ролью для Веры будет амплуа незаметного зрителя. Эдакий хамелеон, сливающийся с изумрудной обивкой кресла.

Впрочем, свято место пусто не бывает, и потому центром этой тусовки довольно лихо смогла стать Анфиса, заявившись на привальную к Андрею под руку с Михой и сразу с порога обняв вернувшегося из армии парня так, словно они дружили с самого детства. Горшенёвой, честное слово, захотелось проблеваться от театрального поведения «пекинеса». Так кидаться на шею незнакомому человеку могла исключительно не слишком талантливая актрисулька. Анфиса громко хохотала, расхваливала маму Князя и накрытый ею стол, пока родители Андрея не отчалили на дачу, влезала буквально в каждый разговор, который улавливали её уши, а после вновь картинно смеялась. Слишком много шума исходило от крошечной собаки в хрупком теле девушки. Возможно, она была помесью пекинеса и немецкой овчарки?

— Верка, ты пойдёшь или тут останешься? — Горшенёва мотнула головой, отрывая взгляд от заливающейся Анфисы, и посмотрела на Лёху, который умудрился абсолютно незаметно появиться перед сестрой.

— Куда? — нахмурилась она, совершенно выпав из контекста. Судя по тому, как комната плавно пустела, пряча выходящих в коридор людей, все сваливали.

— В магазин все пошли, — Лёха отвечал медленно, тягуче. Выпив, брат всегда начинал говорить подобным образом, будто бы попавший в кровь алкоголь нугой обволакивал язык, не позволяя тому двигаться в привычном темпе.

— Я даже не знаю, — несколько замешкавшись, Горшенёва поёрзала в кресле, чувствуя покалывания в ступнях и голенях. Она просидела на одном месте не меньше пары часов.

— Пошли, чё ты тут одна торчать будешь? — Лёша, склонив голову вбок, улыбнулся пьяной улыбкой, подмигнул сестре и быстро, приняв её движения за раздумья — вставать или нет, схватил Веру за руку, тут же потянув на себя. — Пройдёшься, воздухом подышишь, а-то тут надымили все, как паровозы. Ты вон зелёная уже, — рассмеялся парень.

— Ну, в принципе, можно. — Горшенёва не умела противиться заботе со стороны Лёхи, пускай та и была вызвана, скорее всего, градусом алкоголя.

Это было странно: Вера могла спокойно перечить любой попытке проявить участие со стороны Михи, в каком бы состоянии тот не был, а вот на Лёшу её стойкости не хватало. Пожалуй, всё дело было в том, как сильно отличались сами братья. Старший больше походил на несгибаемую скалу, и поэтому с ним девушка ощущала необходимость подражать этой стойкости, что ли, в то время как младший напоминал мягкую силу волн. Лёха обтачивал скалистые выступы сестры прибоем своей ласковой полупьяной улыбочки, добиваясь того, чего хотел. Сейчас вот, например, он хотел вытащить её на улицу.

Горшенёва крепко схватилась за руку брата, поднялась на ноги, и прошлые покалывания в ногах показались ей забавной шуткой. Всё же сидеть неподвижно на одном месте пару часов кряду — так себе затея, знаете ли. Ступни словно зацементировались, окутались плотным слоем металла, а сверху ещё и покрылись бронированными плитами, так невыносимо тяжело они чувствовались.

— Я уж думал, — посмотрев себе за плечо на брата с сестрой, громко заговорил Миха, — ты померла.

— Не дождёшься! — Горшенёвой пришлось огрызнуться достаточно громко, чтобы перекричать неестественный в своей лёгкости смех Анфисы, которая держалась на своих двоих исключительно благодаря поддержке в виде предплечья Михи.

Лестничные пролёты парадной натурально гудели, выпроваживая вереницу собравшихся гостей на улицу в прохладу вечернего Питера. Вера спускалась точно за Лёхой, отставая от него на одну ступень, и шла перед Мишей, буквально волочащим пьяную в стельку Анфису. Ледяной поручень обжигал ладонь девушки, которой та крепко держалась, только бы ненароком не свалиться на «бронированных» ногах и не покатиться вниз кубарем. Скорее всего, случись подобный инцидент, идущие перед Горешнёвой люди сложились бы, подобно фишкам домино, учитывая, насколько все успели напиться за последние часы.

— Ты не замёрзнешь? — Обернувшись, Лёша придерживал для сестры входную дверь и бегло осматривал её голые ноги, скрытые юбкой платья до колена.

— Не знаю, — Вера пожала плечами, проходя дальше, чтобы Миха не врезался ей в спину с Анфисой наперевес.

Их многочисленная компания рассредоточилась по небольшому пространству перед парадной россыпью. Это выглядело даже красиво, похоже на порванный жемчужный браслет, когда каждый перламутровый кругляшок откатывается в свою сторону. Одни парни отошли влево, держались друг за друга и курили, негромко переговариваясь. Другие обсуждали, сколько у кого есть с собой денег и чем на такие баснословные барыши удастся затариться в магазине неподалёку.

Горшенёва смогла найти нужного ей человека, с которым за весь вечер они перекинулись от силы парой слов, да и то обсуждая исключительно вкус салата с печенью трески, но сказать по правде, лучше бы она его не находила. Жёлтый свет фонарного столба падал на фигуру Андрея, упрямо притворяющегося трезвым, и вместе с тем подчёркивал силуэт стройной девушки прямо перед ним. Вера детально смогла рассмотреть тёмную мини-юбку и близкую по оттенку к ней футболку, короткую стрижку, скрещенные ноги, даже не взирая на то, что глаза постепенно заполнялись влагой. За эти несколько секунд наблюдения, девушка не составило труда понять: Князь уже сказал незнакомке больше, чем Горшенёвой за прошедшие два часа.

Ноги сами подошли ближе, помогая ушам уловить суть разговора. Это однозначно странная реакция организма: хотеть сделать себе больно и физически, и морально.

— Ну как вас зовут? — улыбаясь, будто Чеширский кот, спросил Андрей. Он всеми силами пытался лишний раз не шевелиться, наверное, чтобы не свалиться в объятия к девушке.

— Молодой человек, пожалуйста, — выделила последнее слово случайная прохожая.

— Андре-ей, — он явно успел назвать своё имя раньше и потому сейчас повторил его нараспев. — Это нечестно! Вы вот знаете, как меня зовут.

— А я не просила вас представляться, — оборвала девушка, отворачивая голову.

В принципе, Вера понимала, почему она так сделала. Она тоже терпеть не могла, когда прямо в лицо дышали алкогольным выхлопом, но поведение незнакомки в глазах Горшенёвой резко окрасилось в тон невежества. Могла бы и сказать, раз он так из кожи вон лез!

— Скажите хотя бы первую букву, — Князь пьяно рассмеялся. — Я экстра... гадалка короче.

— Да? — Вера со спины видела проклёвывающуюся улыбку на лице девушки. — Ну что ж, тогда а.

— Аня? — прищурился Андрей одним глазом и получил в ответ отрицательный кивок головы. — Алиса?

— Мы так будем гадать до завтра, — незнакомка хихикнула, обернувшись на громкий звук, который издала вскрикнувшая Анфиса. Наверное, Миха устал тащить её и просто скинул на клумбу рядом с парадной.

Горшенёва успела заметить острые черты лица, чёлку, блеснувшую на шее цепочку. Вера будто бы наблюдала какой-то спектакль, не имея возможности сдать билет, вернуть деньги, а после обругать режиссёра за отвратительную постановку, ибо ей абсолютно не нравился сюжет. Театр не должен приносить режущую боль в груди.

— А я никуда и не тороплюсь, — Андрей вздёрнул плечами, не оторвав взгляд от девушки ни на секунду.

— Алёна, — повернувшись обратно к нему, вымученно выдохнула девушка. — Довольны?

— Я вас тут раньше не видел, — последнее, что услышала Вера.

Она не хотела больше видеть ни единой сцены, для которой хлипкая, не до конца сформировавшаяся психика была натурально прогнившим деревянным мостом. Всё это знакомство Князя с какой-то Алёной стало попыткой переехать по ненадёжной конструкции на огромном КАМАЗе. Горшенёва слышала, как хрустели деревянные перекладины и ломались крайние опоры, не выдержав веса.

— Лёш, — повернувшись к брату, прошептала Вера. Её подбородок трясся, а грудная клетка вздымалась очень часто. Истерика заполняла девушку щепками трухи того моста. — Проводи меня до дома, пожалуйста.

Ему хватило одного беглого взгляда на Андрея и Алёну, чтобы понять, в чём дело. В общем-то, внешний вид сестры идеально вплетался в понимание ситуации.

— Пошли, — не споря, согласился Лёха. — Прощаться будешь?

— Ему не до меня, — Вера мотнула головой, чувствуя, как до рыданий оставалось буквально пара минут.

— Андрюх, я щас Верку до дома провожу и вернусь. — Брат подтолкнул девушку в противоположную от парочки сторону.

— Ага, — проведя кончиком языка по губам, кивнул Князь.

Пожалуй, самое неприятное в его жесте, это тот факт, что он даже не посмотрел в сторону уходящей с привальной Веры. Глаза Андрея неотрывно наблюдали за Алёной, которая, в свою очередь, пыталась хотя бы немного отстраниться от мужской фигуры напротив. Впрочем, как там себя вела девушка Горшенёву не интересовало. Сложно остаться вовлеченной, задыхаясь под обломками трухлявого моста.

***

Дрожащими руками она выводила слова на странице толстой тетради. Вера понятия не имела, сколько уже таких исписала за последние пару лет, сбившись со счёта на пятой. Солёные слёзы затекали за горловину платья, успев сделать влажной щёки и шею девушки. Частое дыхание то и дело сбивалось из-за очередной попавшей в рот капли, но Горшенёва не собиралась обращать на это никакого внимания. Ей нужно было закончить текст. Очередной текст, отдельные слова в котором станут расплывчатыми пятнами, окружёнными пошедшей волнами бумагой.

Вера ненавидела байку, мол, время лечит — какая же чушь! То же самое время, по всё тем же приданиям, имело целительные свойства от любви, и пока Андрей был в армии, девушка надеялась излечиться от чувств к нему, перестать изливать душу на страницы тетрадей, однако это оставалось на словах старых присказок. Быть может, подобные фразы говорят лишь для эффекта плацебо? Это бы объяснило, какого чёрта целительная таблетка в виде исписанных страниц не помогла за все годы.

Она вывела последние слова, широко расправляя плечи, чтобы вместить больше воздуха в заходящиеся истерическими спазмами лёгкие. Вера без утайки рассказала тетради в линейку всю правду, передала всю ту боль, которая продолжала звонко грохотать в её голове именем Алёна и пьяной улыбкой Андрея, обращённой вовсе не к Горшенёвой. Шариковая ручка лишь под воздействием непонятной магии слов смогла остаться в целости, а не раскрошилась на мелкие осколки прозрачного пластика. Вера вымещала обиду не только на бумаге, но и на канцелярии, стискивая ручку в пальцах до отметин ребристой поверхности на подушечках.

Жирный восклицательный знак в конце вместо точки как доказательство — ей плохо. И она хочет скинуть это чувство, заразить им ещё кого-то, чтобы не получать своевременное лечение от времени вместе. Горшенёвой просто требовалось отломить от своей боли некоторую часть, пускай и малую, отшвырнуть подальше, а после ждать, когда утихнет пыль от разгромленного моста внутри груди. Жаль, конечно, что Вере никто не рассказал: боль, как правило, имеет те же свойства, что и дождевой червь, по россказням маленьких детей. Обычно те уверяют, будто если разрезать червя пополам, то каждая половинка сможет отрастить себе вторую часть. К слову, это такие же бредни, как и то, что время может излечить.

Горшенёва захлопнула тетрадь, исписанную более, чем на половину, поднялась со стула и быстро подошла к нужному ей отсеку шифоньера. Мама, папа, да и братья не имели привычки лазать по чужим шкафам, а потому Вера вполне могла оставить тетрадь в любом ящике, однако самое личное любит потаенные места — это закон жизни. Таким «сейфом» для своих текстов девушка ещё несколько лет назад выбрала нижний ящик, в котором аккуратными стопками лежали трусы, несколько бюстгальтеров, носки и две пары капроновых колгот, каждая из которых хранилась в упаковке, чтобы, не дай Бог, не оставить зацепку.

Именно под прямоугольными пакетами из плотного целлофана Горшенёва и хранила тетради, ведь те идеально подходили по размеру и совершенно не «выглядывали». Быть может, производители колгот догадывались, что рано или поздно какая-нибудь школьница будет использовать их продукцию в качестве маскировки для своей боли?

Вера вздрогнула от неожиданного звука стационарного телефона в пустой тёмной квартире, из освещения в которой была только настольная лампа в комнате девушки. Родители, как и Князевы, уехали на дачу, решив оставить детей без надзора. В конце-концов, Вере и Лёхе уже давно перевалило за пять лет.

На автомате закрыв ящик, Горшенёва подскочила и понеслась в коридор, ощущая, как за ней тянулись опилки того прогнившего дерева. Но они оставались на поверхности, соединяя Веру со спрятанной в ящике тетрадью, а это можно было считать за успех.

— Алло? — рывком подняв трубку, девушка сразу прислонила красный пластик к уху.

— Приве-ет, — в свойственной забавной манере растягивать слова, пропела Алла. — Не отвлекаю?

— Не очень, — Горшенёва постаралась поймать баланс голоса, не срываясь на остаточный всхлип. Вышло, сказать честно, немного грубо и чересчур неправдоподобно.

— Ты ревёшь? — Вот настолько неправдоподобно. Ситникова раскусывала подругу за секунду легче, чем лузгала семечки. Ей не нужно было даже видеть опухшее от рыданий лицо или покрасневшие глаза, оказывалось достаточно лишь интонации по ту сторону телефонной трубки.

— Нет, я просто засыпала уже, — принялась оправдываться Вера, закапывая себя с головой.

— Рассказывай, что случилось, — голосом, близким к командному, произнесла Алла.

Она начинала говорить так всегда, когда дело касалось слёз подруги, ибо у Ситниковой было нечто вроде негласного правила: обижали её — она делала вид, словно не замечала, но если задевали близких друзей девушки, та готовилась порвать обидчика в клочья. Скорее всего, Алла вполне могла отметелить мужика на три головы выше себя, если бы тот причинил вред кому-то из ближайшего окружения девушки.

— Он со мной практически не говорил даже, представляешь? Просто ходил там, пил, курил, общался со всеми подряд, с этим пекинесом тоже, а я там как будто для мебели сидела. А потом мы все вышли на улицу, и он прямо на моих глазах стал клеить какую-то девку! — выпалила Вера скороговоркой.

Они обе не называли имён, если дело касалось парней, оставляя эту часть рассказа за скобками. Порой, ещё в школе, когда Миха абсолютно не обращал внимания на Аллу, та после уроков рыдала на плече подруги и совершенно точно не говорила, по кому лила слёзы. Очередной негласный пункт кодекса их дружбы: объект страданий не требует конкретных названий, достаточно пары неловких взглядов из-под ресниц, чтобы стало все ясно.

— Вер, он просто идиот, — помолчав с минуту, заключила Ситникова. — Или слепой, я не знаю! Мне кажется, даже если ты ему напрямую всё скажешь, до него дойдёт лет через десять. Даже Лёха понял, что ты по уши втрескалась...

— Я не встрескалась! — перебила Горшенёва.

— Хорошо, ты ни в кого не встрескалась, — Алла явно проглотила смешок. — Я не буду тебе советовать не обращать на него внимания, но мне казалось, у тебя это пройдёт, пока он будет служить.

— Не прошло, — всхлипнув, пробормотала девушка и вытерла со щёк вновь появившиеся слёзы. — А ты чего звонишь-то?

— Да не важно.

Вот тут Вера напряглась. Подруга не имела дурацкой привычки звонить по пустякам, всё же счета за телефонную связь никто не отменял, а потому девушки предпочитали ерунду обсуждать с глазу на глаз при встрече. Нет, раз она позвонила, значит произошло нечто из ряда вон.

— Говори, я нормально, — Горшенёва шумно выдохнула, позволяя валяющимся в горле опилкам вылететь вместе с воздухом.

— Да тут Генка... — не зная, как сказать, мялась девушка. — Короче, я замуж выхожу, — улыбаясь, выдала Ситникова. Вера знала, что сейчас подруга улыбалась, не могла она не растягивать губы, рассказывая совершенно сумасшедшую новость.

— Алла! — закричала девушка. — Ты! Ты просто... Я сейчас прибегу! — продолжала кричать Горшенёва вместе с хохотом на том конце провода.

2016-й год

Вера убрала от лица прилипшие к щекам пряди волос. Она знала, что её тушь потекла, по чёрным разводам на костяшках пальцев, но не могла успокоиться, вспоминая тот вечер в мельчайших подробностях. К сожалению, выпитый второй графин воды никак ситуацию не исправлял.

— В тот момент вы считали, что ей не стоило выходить замуж? — спокойно задала вопрос Елена.

— Конечно, нет, тогда я думала, что ей нужно выскакивать за Гену как можно скорее. — Князева налила новую порцию фильтрованной воды в стакан и осушила тот на половину. — Он был весёлым, целеустремлённым, строил планы на будущее. Знаете, про таких говорят, что этот парень далеко пойдёт.

Вера искренне считала Гену того периода замечательным человеком, если ей удавалось блокировать в памяти события следующих нескольких лет. Он был одним из немногих, с кем девушке удавалось разговаривать легко и, что называется, без купюр. Была у него черта, присущая далеко не многим: Гена умел молчать, когда требовалась тишина, и говорить, заполняя гнетущую пустоту. Тот высокий юноша с лучезарной улыбкой обладал талантом располагать к себе, словно ему под кожу при рождении вшили магнит для всех видов людей.

— Я часто думаю, как могла помочь ситуации, — опять заговорила Князева. — В какой момент у меня была возможность всё исправить, изменить.

— Почему вы считаете, что это было вам по силам? — Черты лица Елены слегка заострились. Практически каждый раз, если дело касалось Миши и Аллы, Вера начинала зарываться в самобичевание, попытки найти, где именно она допустила ошибку, и каждый же раз психолог объясняла одно и то же: не всё и не вся лежало на плечах Князевой. Такая простая истина требовала множественного повторения.

— Потому что я знала её с детства, знала, что творилось тогда там, куда Гена поехал, — Вера словами буквально засыпала себе песком из чувства вины. — Я бы могла, наверное, всё же уговорить отца как-то помочь в то время...

— Вера, — ласково произнесла Елена, склонившись вперёд, — вы должны понять, что каждый человек несёт ответственность только за себя самого и за своего ребёнка, пока тот маленький. И ваша подруга, и её супруг — это отдельные люди, за которых вы не могли принимать решения и не приняли.

— Тогда почему мне до сих пор кажется, что я предала её и не защитила?

Князева уронила в ладони заплаканное лицо, и раздирающий стены кабинета вопль врезался в дрожащие от рыданий пальцы. Это был тот вопрос, который Вера задавала льющейся из крана воде, когда запиралась в ванной, чтобы Андрей не услышал очередную истерику жены.

1995-й год

Горшенёва неслась вперёд с такой скоростью, словно асфальт под её ногами должен был расплавиться с минуты на минуту, а Вера не планировала сегодня умирать молодой и, что немаловажно, нецелованной.

— Вер.

Она не остановилась, даже не замедлила свой бег, приняв оклик за галлюцинацию. Ветер свистел в ушах с такой силой, что девушка вполне могла принять очередное его дуновение за собственное имя.

— Вера! — О повторяющихся галлюцинациях Горшенёва знала, надо сказать, довольно мало. Примерно ничего.

Она резко замерла, прислушиваясь к звукам вокруг: работающий двигатель чёрного «Мерса», который Вера заметила, пробегая мимо, разговоры на кухнях, доносящиеся из открытых окон квартир на нижних этажах, и следом добавился хлопок двери. Не парадной, скорее автомобильной.

Медленно поворачиваясь, девушка готовилась к чему угодно — этот вечер располагал к неожиданностям. Может быть, сейчас перед ней окажется Ален Делон и предложит выйти замуж? Скажет, мол, во всех журналах мира напечатали статьи о единственной и неповторимой Вере Горшенёвой, никогда не целовавшейся с парнем.

Но, к громадному сожалению, вместо знаменитого французского актёра, от которого и сама Вера, и её мама млели каждый раз, смотря «Зорро» в эфире ОРТ, вышел Сеня Шутов. Ожидания и реальность не совпали настолько сильно, что Вера разочарованно вздохнула. До Делона ему было как до Луны пешком.

— Ты куда так несёшься? — Он хлопнул ладонью по крыше «Мерседеса», и тот сразу сорвался с места. Вряд ли Сеня обзавёлся личным водителем за эти два года. Да, конечно, знающие ребята рассказывали, что нынче у криминала дела идут хорошо, но ведь не на столько.

К слову, криминалом от бывшего одноклассника несло за версту: спортивный костюм светлого цвета, оттенок которого Вера не смогла рассмотреть с расстояния в несколько метров, украшенный светоотражающими полосками, сверкающие массивные часы на запястье и походка. В первую очередь его выдавала походка вразвалку. Обычно так передвигаются уверенные в себе люди, однако последние несколько лет в стране не сомневались в своих силах исключительно бандиты.

— Да я это, — Горшенёва махнула рукой, заканчивая предложение жестом. — Спрашивать, как у тебя дела, глупо, да? — хохотнув, Вера мотнула головой в сторону выезда из двора, где скрылся «Мерс».

— Ну типа того, — подойдя ближе, рассмеялся Сеня.

Он был всё таким же. Почти. Чуть пухлые щёки, широко распахнутые глаза, открытая улыбка. Его лицо диссонировало со спортивным костюмом голубого оттенка, что стало ясно при рассмотрении вплотную.

— Я закурю? — Он вытащил из кармана штанов пачку сигарет с зажигалкой и неуверенно махнул. Словно она могла запретить курить или заставить смолить всю пачку, чтобы не повадно было.

— Ага, — кивнула Вера. — Ты же раньше не курил.

— А ты забеги по двору на скорость не устраивала, — из-за зажатой в губах сигареты его смешок вышел сдавленным.

Они частенько стояли вот так: возле парадной, разговаривая обо всём и ни о чём. Правда, это осталось в том времени, где Шутов ходил в аккуратных брюках с выглаженными стрелками, ни за что не травил организм никотином, а Горшенёва не бежала к подруге обсуждать предложение той выйти замуж. Давненько они не стояли вот так.

— Рассказывай, как жизнь? Как учёба? — спросив, Сеня удовлетворённо затянулся сигаретой, будто не мог до неё добрать долгое время.

— Нормально, на красный диплом иду вроде, — Вера пожала плечами, как если бы каждый второй человек получал после окончания заветную книжечку не в синей обложке. — Ой, у тебя тут что-то застряло. — Потянувшись вперёд, девушка вытащила из-под воротника олимпийки Шутова небольшую часть еловой ветки, и всё встало на свои места.

— В лес за грибами ездил, — он рассмеялся, однако несколько скованно. Обычно так делают люди, которых поймали с поличным.

— А ты как? Я тебя давно тут во дворе не видела, — отшвырнув в сторону «улику», Горшенёва на всякий случай прошлась пальцами по юбке платья. Вдруг там кровь после лесной прогулки парня.

— Да я потихоньку, — Сеня сделал вид, словно его глаза не заметили движение ладони Веры о ткань. — Возвращаюсь поздно, уезжаю рано. Хотел переехать, чтобы не напрягать маман, но какой смысл? Я всё равно квартиру только как ночлег использую.

Учитывая, как часто в телепередаче «Человек и закон» показывали разные бандитские группировки, слова Шутова не вызывали у девушки удивления. Судя по кадрам с так называемыми бригадами, работёнки у них хватало. К тому же, график ненормированный.

— Понятно, — вздохнула Вера. Странно было вот так с глазу на глаз практически открыто обсуждать страшную изнанку жизни. — Что нового вообще?

— Витька помнишь? — затянувшись в очередной раз, спросил Сеня. — Маркова. Низкий такой, коренастый, всё время стихи на концертах читал.

— А, этот, — девушке пришлось пару секунд порыться в памяти, прежде чем перед глазами появился образ невысокого упитанного парня со смешными бакенбардами. — Он на класс старше нас учился, да?

— Ага, — кивнул Шутов. — Откинулся. Схоронили в прошлом месяце.

— Мамочки, — Горшенёва глубоко и испуганно вдохнула, дым попал точно в лёгкие, отчего девушка закашлялась.

— Мать его звонила, на похороны звала, мы с ним вообще нормально так общались, — Сеня продолжал, но предусмотрительно стал выдыхать в сторону. — Я не пошёл на похороны. Зассал, прикинь?

— От чего он умер? — Ладонь Веры лежала точно на середине грудной клетки, пытаясь утихомирить разволновавшееся сердце. Они с этим Витей здоровались раза два от силы, однако знание, что умер человек, которого девушка видела практически каждый день большую часть жизни, оказалось важнее степени близости их отношений.

— Передоз, — обыденно пожал плечами Шутов. — Нашли прямо в подъезде с иглой в вене. Да надо думать: у нас пол двора бухает, а вторая — колется.

— А ты?.. — Ей пришлось закусить губу, только бы вопрос не звучал с обвинением. Нет, Горшенёва взаправду начала переживать, к какой половине относил себя бывший одноклассник.

— А у нас в организации за такие фокусы сразу из движения выбивают, — усмехнувшись, Сеня сделал последнюю затяжку и выбросил хабарик под ноги, тут же затушив носом кроссовка со следами засохшей почвы. — Нарки в нашем деле не нужны.

— Ну просто комсомольский отряд.

Она знала, что среди бандитов существовали свои законы, куда более священнее, нежели уголовный кодекс, всё из той же телепередачи. Ведущий не уставал рассказывать: среди братвы сплошь спортсмены и культуристы, разве что на турпоходы ездят с оружием, а не с палатками, ну и возвращаются, как правило, не в полном составе. Эдакая «русская рулетка». Выжил — молодец, иди в качалку дальше занимайся, а уж если погиб — извини, сам подписался на смертельную лотерею.

— Ты куда так спешила-то? — Сеня засунул руки в карманы штанов, чего не делал никогда. Воспитание в семье осталось исключительно в добродушной улыбке, остальное вытравили подзаборные бандитские замашки.

— Да я к Алле, — обернувшись в сторону парадной подруги, как бы намекая, что пора прощаться, ответила Вера.

— А, тогда Ситниковой привет передавай, — парень кивнул туда же, куда несколькими секундами раньше смотрела Горшенёва. — Вер, у тебя всё нормально? Заплаканная какая-то. Обидел кто? Ты скажи, я мигом...

— Всё в порядке, — она хихикнула. Нет, не только в улыбке осталось родительское воспитание.

— Может, деньги нужны? Ты это, обращайся, я ведь всё понимаю, учиться и работать нереально, — словно в подтверждение своих слов, Шутов вытащил из кармана всё тех же спортивных штанов сложенную пополам пачку денег.

— Не надо, ты чего? — Вера не смогла удержать изумлённого вздоха. Она никогда не видела, чтобы у человека было столько наличных с собой. Ни разу в жизни.

— Ну смотри сама. Если что — звони, номер тот же, но меня может дома не быть, — с каким-то разочарованием Сеня вернул деньги обратно в карман. — Но мама всегда на базе, а она уж мне на мобилу звякнет. Ты только звони, ладно?

— Конечно, — кивнув, пообещала Горшенёва и натурально по мышечной памяти, как раньше, обняла Шутова. От него пахло лесом, стойким одеколоном, а ещё старой школьной любовью.

Вера знала на собственном опыте: этот аромат не проходит даже со временем, ведь время совершенно ничего не лечит.