Восьмая глава
— Помню, мне тогда жутко не понравилось название, — Вера ухмыльнулась. Ей и сейчас оно не нравилось, к слову. — Ну что за чернуха?
— Вы сказали об этом брату? — На лице же Елены проклёвывалась полноценная улыбка.
— Конечно, нет, — фыркнув, подобралась девушка. — Представляю ор Миши, сказани я, что название они выбрали отвратительное. Мне кажется, маме оно тоже не особо зашло, но она пыталась делать вид, как будто ничего гениальнее не слышала в своей жизни.
Князева прекрасно помнила повисшую на кухне родительской квартиры тишину, которая появилась ровно в ту секунду, когда Миха выложил на стол кассету с чёрно-белой обложкой и красующейся снизу надписью «Камнем по голове». Неловко поджатые губы, бегающие по фотографии с изображением парней глаза и совершенное непонимание, как реагировать — вот что тогда творилось с Верой.
В принципе, она была рада за брата. Первый полноценный альбом, записанный в студии, стал физическим доказательством того, что Миша не просто игрался в музыканта, а по-настоящему был им. Однако девушке успешное творчество виделось несколько иначе. Выступление на «Песне года», показ в «Утренней почте» у Николаева, концерт в Кремлёвском дворце. В понимании Князевой как раз этим измерялся успех и популярность.
— Вы послушали ту кассету? — сделав короткую пометку в ежедневнике, Елена подняла взгляд на девушку.
— Ну, как вам сказать, — Вера смущённо хихикнула, разгладив пальцами низ безразмерного свитера. — Я осилила аж две песни. Специально включила, пока Миха ещё пил на кухне с мамой чай, чтобы он слышал, но хватило меня ненадолго. Понимаете, их музыка всегда была не для меня, я просто её не понимала.
Князева действительно не могла уловить суть текстов, да и был ли он вообще? Наверное, был, раз к парням на концерты приходили слушатели. Впрочем, Вера всегда оставляла вероятность того, что она не пыталась ухватить ту самую суть за хвост. Ведь девушка и включила ту кассету в магнитофон, стыренный из комнаты братьев, и на выступления приходила исключительно ради удовлетворённой улыбки старшего брата. Князева не могла понять, о чём он пел, ибо концентрировалась на его реакции, а нужно было на своих ощущениях.
— Вас совершенно ничего не зацепило в той кассете? — Перехватила поудобнее ручку психолог. Господи, иногда Вере всерьёз казалось, будто пластик сросся с ладонью Елены.
— Обложка. Помню, мне тогда понравилась обложка, потому что Андрей на ней очень хорошо получился, — Князева громко рассмеялась, закрыв лицо руками. — Само собой, об этом я отказывалась признаваться даже отражению в зеркале. Он ведь тогда уже жил с Алёной, мне Миха рассказывал, а я продолжала сохнуть по нему и писать «в стол» о своих чувствах.
— Как вы считаете, в тот период времени вы любили Андрея по-настоящему?
Это был поистине удивительный дар психолога — переводить лёгкий разговор в то русло, которое накрывало Веру с головой.
— Скорее нет, чем да, — девушка вмиг посерьёзнела, понимая: шуточки закончились. Вода этого русла плавно заполняла Князеву изнутри и становилось трудно дышать. Она часто думала, когда именно полюбила Андрея, однако ответ не находился ещё ни разу. — Тогда мне казалось, что я любила его больше жизни, но порой я задумываюсь на тему того, знала ли я в принципе, что такое любовь?
— И как вы отвечаете себе на этот вопрос? — быстро записывая за Верой, спросила Елена.
— На мой взгляд, в тот период я любила только родителей и братьев.
— А себя? — Психолог вжала грифель ручки в бумагу, ожидая ответа, который лежал на поверхности вот уже восьмой сеанс.
— Не думаю, что я знаю, как любить себя. Даже сегодня, — выдохнув, Князева взяла со столика рядом графин с водой и налила ту в приготовленный стакан. Сегодняшняя встреча обещала много кашля, хрипов в горле и сбивчивого рассказа.
1996-й год
— Это называется сватовство! — Вера хихикнула, положила в рот десертную ложку с кусочком торта «Прага» и едва не застонала от приторной сладости, обволакивающей язык.
— А чё, Вер, ты у нас девушка с приданым, — во всю поедая торт, Лёха откровенно издевался над сестрой, поддерживая маму во вполне искреннем желании устроить дочери личную жизнь. — Мы с Михой подгоним вам на свадьбу песню, будем возле ЗАГСа петь.
— Я его не видела ни разу, какой ЗАГС? — Горшенёва не могла обсуждать такой идиотизм, сохраняя спокойное выражение лица. То смеясь, то просто улыбаясь, Вера вот уже минут десять пыталась убедить брата и маму, что вполне способна самостоятельно выбрать себе спутника жизни. — Но если что, можете дежурить возле входа и предлагать свои услуги парочкам.
— Прикинь, вместо «Марша Мендельсона» у кого-нибудь во время росписи «Внезапная голова» заиграет, — едва не поперхнувшись собственной фразой, Лёша быстро схватил чашку чая и выпил ту залпом. Наверное, это бы стало самой глупой смертью года: подавиться куском торта.
— Название, кстати, странное какое-то, — мама робко улыбнулась и отломила бисквит с кремом десертной ложкой.
— Потому что у некоторых, которые текст писали, в аттестате десять двоек было, — с набитым ртом, очень бескультурно, пробурчала Вера.
— Двенадцать, — Лёша поправил на автомате. Князь и его «успехи» в учёбе школьных времён успели перейти в разряд городских легенд, которые самой Горшенёвой с каждым годом казались всё более нереальными. Впрочем, она читала его письма из армии, адресованные Михе, и частые орфографические, пунктуационные, да и стилистические ошибки подтверждали миф лучше любых доказательств.
— Вера Мартынова, — задумчиво протянул Лёха. — Не, слушай, фамилию его не бери. Спорим, его мартышкой дразнили?
— Я его не видела никогда! — Вера взвизгнула, понимая, что их пустой трёп о сыне папиного товарища по службе зашёл уже слишком далеко.
Изначально, когда мама только заикнулась, мол, у папиного сослуживца есть взрослый и вполне себе состоявшийся сын, девушка не чувствовала никакого подвоха. Подобные шутки регулярно проскакивали за семейными ужинами последние года три, однако редко они продолжались дольше пары фразочек или многозначительных взглядов. Сейчас же, слушая про некого Костю без малого неделю, Горшенёва непроизвольно начала напрягаться.
Она действительно не видела его ни разу в жизни, даже не была знакома с его отцом. Вера по своей сути оставалась застывшей в периоде пятнадцати лет девчонкой, встретившей однажды старшего брата вместе с одногруппником по реставрационному училищу и влюбившейся в белокурого парня за каких-то пять секунд. Но с того времени утекло так много воды, что надо было двигаться дальше — Горшенёва отдавала себе в этом отчёт.
Она понимала: надо забыть Андрея. У него появилась девушка, жизнь шла своим чередом, он строил отношения, а Вера... просто продолжала тихо вздыхать, представляя, как бы сложилась судьба, решись она признаться в чувствах. Проблема крылась в том, что девушка ни за что не рассказала бы Князю о всех тех исписанных страницах тетрадей, которые прятались под стопками носков и колготок нижнего ящика шифоньера, а потому и варианта быть с Андреем у неё не было.
— Мусь, ты хоть его видела? — отправив очередной кусок торта в рот, спросила Горшенёва.
— Да, пару раз, — мама деловито кивнула, словно в эту минуту ей досталась роль рекламного агента. Её выпрямленная спина, приподнятый подбородок и уверенный тон голоса сами по себе выглядели, как эффект горячей фазы продаж. Пока что Костя оставался товаром на полке магазина с неизвестной ценой.
— Симпатичный? — Лёха искоса следил за реакцией сестры.
— Высокий, светленький, — перечисляла мама явно лучшие стороны Мартынова. — Милиционер, — она выделила это слово так, будто оно значило куда больше физических параметров.
— О, ну светленький точно в Веркином вкусе. — Горшенёвой потребовалось несколько секунд, прежде чем она поняла, к чему это было сказано, и вспыхнула. Щёки, уши, шея — всё резко повысилось на пару градусов, покрываясь красными пятнами. Вера не знала наверняка, но чувствовала.
— Как раз светленькие мне не нравятся, — процедила девушка и опустила голову чуть вниз, закрываясь волосами, как ширмой.
Горшенёва уже понимала: Лёха давно догадался про её воздыхания относительно Андрея, хотя бы по той причине, что брат не упускал возможности поддеть Веру в стиле «светленькие в её вкусе». И что удивительно, в последнее время эти подколы перестали задевать девушку. Ну да, влюбилась, было дело. Что с того? Вообще, Горшенёва ждала, когда уже сам Лёша западёт на какую-нибудь фифу, просто чтобы их подколы стали двусторонними, вот только брату хватало мозгов свою личную жизнь надёжно от чужих глаз охранять. Вере бы стоило взять у него мастер-класс на эту тему.
— Слушай, а давай! Мне уже двадцать, сколько можно только об учёбе думать? — Ложка ударилась о край небольшой тарелки с золотым узором по кайме. — Когда там папа с ними придёт?
— Минут через двадцать, — мама однозначно не ожидала согласия на совершенно безрассудную идею — свести Веру с хорошим парнем, да ещё и сыном сослуживца отца. Она закусила нижнюю губу и посмотрела на дочь исподлобья, как часто делала сама девушка, готовясь к любой реакции.
— Оперативно! — рассмеялся Лёха, точно видя алые пятна на лице сестры, которые постепенно выцветали. — Через пару дней, глядишь, и замуж позовёт! Чё, Вер, когда племяшки пойдут?
— Отвали, — Горшенёва пихнула брата в плечо с той силой, на которую была способна, учитывая отлившую от верхних конечностей в область пят кровь. — Я как чучело выгляжу!
Она вскочила со стула, прикидывая, сколько займёт времени преображение из обычной девушки в Синди Кроуфорд. По примерным подсчётам, Вере нужна была фора в пару десятков лет, не меньше.
Шутка о сватовстве зашла слишком далеко, однозначно, это ощущалось в дрожащих пальцах девушки, вытаскивающих очередную кофту из шкафа. Вещи летели на кровать под недовольное цоканье языка о нёбо, сопровождаемые презрительным взглядом Горшенёвой. В её гардеробе резко образовалась чёрная дыра и утащила в себя всю приличную одежду, честное слово, ибо Вере совершенно нечего было надеть. Вот в этом сарафане с широкими лямками она вполне могла прогуляться с Аллой после учёбы, пока Генка мотался по городу в поисках хоть какой-то работы, могла выбросить мусор, но встречать мужчину — никогда!
Сняв с вешалки красное льняное платье, опять же сарафанного типа, Горшенёва приложила то к телу, пытаясь понять: девушку в подобном одеянии хочется позвать на свидание или технично послать на три буквы?
— Лучше сразу голой выходи, — Лёха встал в дверном проёме, привалившись плечом к косяку.
— Я тебе клянусь: ещё хоть одно слово и ты поедешь не к себе домой, а в травму, понял? — цедя слова сквозь зубы, прошипела Вера.
— Скажи честно, ты была когда-нибудь с парнями на свидании? — Он издевался. Однозначно. Девушка затылком видела его ухмылочку и прищур. — Не с Сеней до дома после уроков дойти, а на настоящем.
— Горшенёв, — когда Вера обращалась к братьям по фамилии, им нужно было доставать из-за пазухи и поднимать в воздух белый флаг. Это всегда свидетельствовало о пределе, — я сломаю себе кисть, но и нос тебе тоже расхерачу, понятно?
— Всё-всё, я ухожу, — стрельнув глазами на Лёху, она увидела поднятые вверх руки и широкую улыбку, с какой брат обычно говорил гадость. — Но ты на всякий случай потренируйся на помидорах, как целоваться.
— У тебя есть ровно три секунды, — Горшенёва чуть приподняла юбку платья, натурально держа себя в руках. — Время пошло.
Его хохот полностью заполнил квартиру, создал вакуум, и Вера не слышала ничего, кроме издёвки в этом звуке. Лёха позволял себе то, чего никогда не позволил бы Миша, например, шутил над сестрой по поводу её неопытности. В силу более тесной связи, что ли, девушка допускала к себе младшего брата ближе, рассказывала ему о страхе перед первыми отношениями. Каких-то пару месяцев назад она затащила Лёшу в свою комнату и стала задавать до ужаса постыдные в её понимании вопросы.
Всё началось с разговора о сексе. Впрочем, Горшенёва подобрала несколько синонимов, отказываясь произносить эти четыре буквы. Самым забавным из них Лёха назвал вариант «соитие», дополняя его «чреслами» и «лоном». Когда брат закончил сгибаться пополам от смеха и пародировать Мишель Мерсье из фильма «Анжелика — маркиза ангелов», он посоветовал сестре пойти в подпольный прокат, каких появилось в Питере бесчисленное количество в последние пару лет, и глянуть порно. Нужно было видеть, с какой силой Вера вжимала ладони в голову, закрывая уши, словно пыталась выдавить это похабное слово раз и навсегда.
Правда, тогда Горшенёва понятия не имела, что эта её интимная, во всех смыслах, беседа с братом обернётся против неё. Он буквально взял задушевный разговор, как оружие, начистил то до блеска, а теперь прямо дулом упёрся сестре в лоб. И, господи, лучше бы он выстрелил, чем эти постоянные подколы.
Часов в комнате Веры не было, и поэтому ей приходилось опираться на внутренние ощущения, которые вопили во всю глотку: он придёт с минуты на минуту! Сама не понимая почему, девушка нервничала, хотя ещё полчаса назад ей не было никакого дела до этого Кости. Пожалуй, неопытность Горшенёвой играла в плюс на поле этого знакомства. Вера не продумывала заранее линию поведения, не прикидывала, как стоит посмотреть на парня, каким образом смахнуть волосы за плечо, ничего такого. Она просто рассчитывала быть собой и надеяться, что этого окажется достаточно.
Платье из плотной, слегка грубоватой ткани заскользило ровно в тот момент, когда по квартире разнёсся звук открывающейся входной двери. Вот теперь Горшенёва искренне пожалела, что так и не выпросила у родителей в свою комнату пускай небольшое, но зеркало. Учитывая, насколько непослушно ложились волосы Веры даже после обычной прогулки с лёгким ветерком, шансы выйти в коридор и встретить высокого светловолосого парня с птичьим гнездом на собственной башке выросли в геометрической прогрессии. Уж больно лихо Горшенёва залезла в платье.
— Таня, я с гостями, — крикнул папа, и Вера тихонько хихикнула себе под нос. Боже, неужели родители всегда себя так картинно вели? Раньше она не замечала подобного.
Сбивчивое дыхание не давало Горшенёвой утихомирить трясущиеся в треморе пальцы. Ноги словно стали желейными, похожими на мамин холодец к новогоднему столу. Вера никогда не любила это блюдо с волокнами мяса и жилами и, судя по всему, её тело тоже его отторгало.
Она вышла из комнаты на негнущихся ногах, лишь надеясь, что волосы лежали нормально, рассчитывать на «хорошо» не приходилось. Из двух стоящих в коридоре мужчин оказалось довольно легко понять, кому сватали Горшенёву. Парень с острыми чертами лица, аккуратно уложенными назад под тонкий слой геля волосами, широкоплечий, в типовом кожане, будто бы всему городу их выдали из одной поставки, честное слово. Он не улыбался, но при этом держался уверенно и статно. Если бы Вера встретила его на улице, однозначно обратила бы внимания, а вот он на неё, скорее всего, нет. Девушка доставала Косте от силы до плеча. Да и то при условии, что встанет на носочки.
— Здравствуйте, — робко кивнула Горшенёва, боясь пройти дальше. Всё-таки в темноте коридора, без единого луча света её причёска имела шансы не сойти за взрыв на макаронной фабрике.
— Ой, вы Вера, да? — стоящий рядом с парнем мужчина прищурился, вглядываясь в Веру. Они с сыном были похожи, особенно военной выправкой, разве что отличались выражением лица. У того, который повзрослее, появилась улыбка, пока Костя оставался с абсолютно нечитаемыми эмоциями.
— Да, — она услышала в собственном ответе волнение. Горшенёва не рассчитывала, будто пришедший знакомиться парень с разбега бросится ей в ноги, но хотя бы улыбнуться он мог.
— А это мой сын... — развернувшись, мужчина уже явно был готов представить сына, однако у того на этот счёт существовало своё мнение.
— Константин, — он кивнул головой в приветствии, и Вера забыла, как дышать. Не потому, что парень сумел очаровать её одной лишь интонацией, вовсе нет. Он говорил так холодно, словно пускал словами отростки изморози по полу, и эти кружевные узоры добрались до ног Горшенёвой, заставив ту покрыться мурашками. Впервые в жизни Вера встретила кого-то, кто мог сделать собеседника ледяной фигурой исключительно посредством общения.
2016-й год
— Он вам понравился? — Елена выждала паузу, прежде чем продолжить узнавать об одном из мужчин, выпавшем на судьбу девушки.
— Костя меня по-своему очаровал, — поёрзав на диване, Князева стряхнула с колена джинсов невидимую соринку. — Понимаете, я думала, он будет похож на моего папу: строгий, но умеющий посмеяться, когда располагает ситуация, по-военному сложенный, а Костя... он был совершенно недосягаемым.
— Вас привлекло внутреннее или внешнее? — психолог быстро записывала ответ.
— Меня привлекло то, что он не ушёл от вида моей растрёпанной головы, — смех Веры был скорее истеричным, нежели лёгким и открытым, какой всегда звучал, если дело касалось Андрея. — Вообще, конечно, Костя не мог не понравиться, правда. Как там говорят? Военный красивый, здоровенный? Вот это про него. Он был очень вежливым, учтивым, не задавал лишних вопросов, спрашивал только про меня. Помню, я тогда переживала, что покажусь ему занудой.
— Вы хотели ему понравиться?
Князева могла бы соврать в ответ на этот вопрос, прикинуться дурочкой, мол, не помнила, чего она тогда в двадцать лет хотела, однако это была бы ложь чистой воды. У тогдашней Веры было одно желание: влюбиться. До банальных бабочек в животе, до скручивающегося желудка. Ей бесконечно хотелось почувствовать к кому угодно ровно то же, что она испытывала при виде Андрея, и так удачно на эту роль выпал Костя. Пожалуй, на его месте мог оказаться кто угодно другой, но оказался именно он.
— Я хотела, чтобы он в меня влюбился, и я влюбилась в него, — честно призналась Князева.
— Вы смогли влюбиться в Константина? — Вопрос психолога заставил Веру задуматься буквально на каких-то пять секунд, прежде чем очевидная правда всплыла на поверхность, аки разграничительный буёк в море. В этой зоне разговора становилось так глубоко, что девушка рисковала захлебнуться.
— К сожалению, да, — Князева глубоко вдохнула, как перед погружением. Ей нужно было задержать дыхание, припасти немного кислорода в лёгких, чтобы пережить эту часть рассказа о своей жизни. — Сначала это всё будто бы не работало, но чем дальше заходило наше общение, тем больше я понимала, что влюбляюсь. Не знаю, возможно, это было самовнушением.
В тот период Вера насильно дрессировала себя, пыталась заставить мозг и сердце работать сообща, лелея манящую мысль, будто можно полюбить человека, если очень этого захотеть. Обычно такие выкрутасы не работают, всё же человек — не механический станок на заводе, который настраивается нажатием нескольких кнопок, но только не в том случае, где тебе нужно влюбиться. В случае Князевой чувства к Мартынову стали натурально необходимостью.
— Константин ухаживал за вами? — Елена перелистнула страницу ежедневника, исписав предыдущую даже на полях.
— Да, — кивнула Вера и сглотнула слюну. Вдохи и выдохи происходили на несколько отрывистых тактов, чётко выверенных, лишь бы не растратить кислород впустую.
— Расскажите поподробнее, — попросила психолог, заранее готовясь услышать детали абсолютно нездоровых отношений. О том, что между Верой и Костей не было ничего адекватного, свидетельствовало всё, начиная от рваных движений грудной клетки Князевой и заканчивая её ладонями, которые девушка с завидной регулярностью вытирала о штанины джинсов.
— Я не уверена, что это можно назвать ухаживаниями, на самом-то деле, — Вера слабо хохотнула, понимая, до чего жалкой будет выглядеть через несколько минут. — Он меня поражал своей взрослостью. Понимаете, до Кости рядом со мной никогда не было по-настоящему взрослого молодого человека, а ему всё-таки уже стукнуло двадцать восемь к тому моменту. Помню, я сначала разговаривала с ним, а потом приходила домой, болтала о какой-нибудь ерунде с Лёхой, и брат мне казался ну таким придурком, что просто ужас.
— Какие детали из общения с Константином вы запомнили? — Шариковая ручка запорхала по странице, напоминая мотылька возле потолочной лампы поздним вечером. Хаотично-быстрые движения.
Оставляя очередной слой влаги на плотной джинсе, Вера задумалась. Она хотела бы отыскать сейчас в чертогах памяти шикарные букеты, серенады под окнами, однако это всё было так далеко от их отношений с Костей, что просто кошмар. У Князевой с геометрией всегда дела обстояли худо, впрочем, кое-каких знаний ей хватало, чтобы сравнить Мартынова и романтику с двумя параллельными прямыми на плоскости. Как известно, они никогда не пересекутся, ибо не имеют общих точек. Вот так и Костя не имел никаких соприкосновений с проявлениями романтичной натуры.
— Помню, меня поражало, что он абсолютно всегда отпрашивал меня или у мамы, или у папы, — набрав побольше воздуха, начала Вера. — Костя себя вёл так, будто остался ещё во временах Союза, был совершенно закостенело правильным. Представляете, даже я на его фоне вполне могла сойти за бунтарку! А уж меня оторвой нельзя назвать, особенно в тот период времени.
— Вам понравилось его отношение к вам? — Елена быстро записывала каждое слово, сокращая отдельные до понятных только ей аббревиатур.
— И это тоже, — несколько замявшись, пробормотала Князева. Она решалась признаться в том, о чём казалось стыдным говорить спустя без малого два десятка лет. — Честно говоря, тогда сработало всё вместе. Взрослый парень, который обратил на меня внимание, далеко не глупый. У него была старенькая, но тачка, была пускай и ведомственная, зато целая однокомнатная квартира. Я смотрела на Костю и думала, что поймала идеальный вариант.
Вера резко выпустила из лёгких весь кислород до последней унции. Она стыдилась этой правды, ведь решающим фактором заставить себя влюбиться в Мартынова было вовсе не желание забыть Князева, не только оно. Чашу весов, на которой удобно устроился Костя, перевешивала тяга Веры хорошо и сыто жить.
— Тогда как раз Алла выскочила за Гену, — продолжала девушка. — Конечно, я сравнивала Костю с ним, и Мартынов выигрывал по всем параметрам. У Гены-то за душой ничего не было, они жили у родителей Аллы, а этот козырял своей состоятельностью.
— Как вы думаете, зачем вы были ему нужны?
Вопрос звучал довольно логично. Вера и сама задавалась им, но правильный, на свой взгляд, ответ смогла отыскать только спустя несколько лет.
— У него уже был брак, там не сложилось, потому что девушка была не дурой и свинтила. — Глаза Князевой заслезились. Она быстро отхлебнула налитой в стакан воды, а после продолжила, боясь упустить какие-то важные детали. — Костя взял меня совсем маленькой, неопытной. Думаю, он хотел слепить из меня идеальную для себя жену. Это ведь намного проще, чем пытаться строить отношения с кем-то, кто хотя бы может тебе перечить. Я вот не могла.
— Как ваша семья реагировала на эти отношения? — Елена кивала, оставляя записи в ежедневнике.
— Родители, как мне кажется, были в восторге, — хихикнула Вера. — Лёхе тоже поначалу нравился, но потом он стал замечать за мной странности. Знаете, я всё меньше общалась с ним, закрывалась. Костя не запрещал, не подумайте, просто оно как-то само так выходило.
— А Михаил? — Психолог задержала взгляд на Князевой, не давая той шанса слукавить, не оставляя никаких вариантов отступить.
— Миха всегда умел видеть в людях гниль, так что у Кости не было ни единой возможности ему понравиться. В общем-то, он и не пытался.
1996-й год
Вера ловила себя на полнейшей глупости всякий раз при общении с ним один на один. Как правило, это чувство вызывали в девушке преподаватели с толстыми линзами в очках, которые через скрип соглашались: предрасположенности к точным наукам у девушки нет, но зато берёт упорством и зубрёжкой. Правда в случае с отношениями дела обстояли куда сложнее, ибо просто не существовало учебника, в котором бы рассказали, как именно нужно разговаривать со взрослым парнем и при этом, в идеале, не чувствовать себя конченой идиоткой.
— Ну, такие вещи знать надо, Вер, — Костя усмехнулся, покачав головой. Боже, Горшенёва ненавидела это движение, честное слово. Ей казалось, в нём столько разочарования, что впору удавиться.
— Я помню, что ты рассказывал, просто у меня в последнее время на учёбе аврал... — натурально лепетала она, заламывая пальцы и глядя на плотно сведённые колени. Вера боялась поднимать глаза на Костю, думая, что по его лицу узорами разошлось нечто схожее с этим качанием головы. Какой-нибудь подвид разочарования, крюком цепляющий уголок губы.
Она слишком старалась понравиться, буквально выпрыгивала из тела, лишь бы показаться достаточно правильной, остроумной, смышлёной, а потом натыкалась на разницу в восемь лет и понимание, что поразить Мартынова — задача со звёздочкой. Горшенёва тратила на подобные по несколько часов, прорешивая учебник дома заранее, чтобы на паре не слыть круглой дурой. Пожалуй, этим Костя и отличался от напечатанных на пожелтевших от времени страницах: он не давал Вере подготовиться заблаговременно, экзаменуя прямо на встречах.
— Ладно, мне уже надо ехать, — он быстро посмотрел на циферблат наручных часов, подаренных отцом, насколько знала Вера. Она вообще старалась запоминать подобные детали, проявлять некое участие, что ли. Мартынов так мало ей рассказывал про себя, списывая скрытность на отпечаток профессии, что девушка впитывала каждое слово, будто потрёпанная губка для мытья посуды. — Тебя точно проводят до дома?
— Да, я попрошу Мишу, он доведёт, — кивнув, Горшенёва ответила намного тише, чем парень. Рядом с ним было как-то неловко разговаривать в полный голос. — Мы завтра увидимся?
Эта интонация, в которой отчётливо звучала надежда, этот олений взгляд карих глаз, эта скованная поза — любой знающий человек схватил бы Веру и отхлестал по щекам, пытаясь привести в себя, сбить наваждение, замутняющее трезвый взгляд на Костю, но рядом с ней был лишь он, а потому у девушки не оставалось никаких шансов «протрезветь». Она восхищалась его жёсткостью, несгибаемой силой голоса, словно дурная внимала каждому слову. Порой юные барышни имеют обыкновение терять голову от влюблённости. Горшенёва напрочь просрала башку от желания быть рядом с тем, кто её к себе не подпускал.
— Посмотрим, — сухо сказал Мартынов, открыл дверь и вышел из машины.
Три месяца кряду Вера ждала, когда закончит сжиматься от ледяных строп его тона. Поначалу она думала, что он таким образом отсеивает посторонних, разбрасывает невидимую соль вокруг себя, не давая возможность лишним людям пробраться в ближний круг, но с каждым днём Горшенёвой всё больше начинало казаться, будто любой человек рядом с Костей был ему чужим. По крайней мере, себя к приближённым она бы не рискнула отнести.
— О-о, какие люди! — Выбираясь из авто, Вера увидела Миху, спускающегося по ступеням репетиционной базы, оборудованной в старом здании ДК имени Кирова. Внушительное задание знакомого кирпичного цвета больше напоминало помпезный завод, особенно если не обращать внимания на громадные буквы, которые украшали крышу. — Миха! — Брат, подойдя ближе, протянул Косте руку очень по-свойски. Он давно хотел познакомиться с загадочным парнем, про которого мама прожужжала все уши.
— Константин, — сцепив ладони в рукопожатии, кивнул Мартынов. Горшенёвой хватило одного взгляда на брата, чтобы прочитать, насколько тот остался не впечатлён этим официозом.
— А чё так серьёзно? — хмыкнул Миша.
Вера надеялась, что этого не произойдёт. Могла же оставаться вероятность, при которой брат выходил встретить её в одиночку, ведь да? Возможно, судьба девушки в эту секунду стояла на развилке и выбрала ту дорогу, в которой кромешный ад заставил небеса разверзнуться и послать на землю обетованную самый жуткий из её кошмаров.
Следом за Михой спускался Андрей. Какое счастье, что Горшенёва не догадалась ляпнуть Мартынову о своей многолетней влюблённости в Князя, иначе сейчас он бы понял абсолютно всё. Они были похожи. Чёрт, они были настолько похожи, что вполне могли бы сойти за братьев, как минимум двоюродных. Разве что Андрей на фоне Кости казался более низкорослым и узкоплечим, а в остальном — братья.
— Андрей, — скопировав жест Михи, Князь протянул руку Мартынову. В пальцах левой руки он зажал тлеющую сигарету, чего однозначно не оценил Костя, Вера это видела по его дёрнувшимся желвакам. Он ненавидел запах табака. Об этом девушка узнала на второй встрече.
— Константин, — хлопок поглотили сцепленные ладони.
Парни смотрели на Мартынова с плохо скрытой неприязнью, словно их вынудили стоять рядом с этим чересчур напыщенным индюком. Сам же Костя не пытался расположить к себе ни брата девушки, которая, как он сам говорил, ему симпатична, ни друга этого брата. Его взгляд вполне подходил погоде: колючий, как бьющиеся в горячую щёку Горшенёвой снежинки, порывистый, как ветер, который пробирался под полы пальто и пробирал до костей. Вере на секунду показалось, что она может заледенеть просто стоя рядом с парнем.
— Ну, ладно, — её голос удачно скрывался за очередным рывком ветра, — Косте уже пора ехать на работу.
— Всё-таки я постараюсь за тобой заехать, — он оценивающе прошёлся по Михе, не удостоив Андрея и мазком глаз.
— Да меня Миша прово... — начала было Вера, прервавшись на полуслове.
— Через два часа буду, — натурально выплюнул Мартынов, развернулся на пятках и вернулся в машину, больше не произнеся ничего. Никаких прощаний с парнями, не беглого взгляда на Горшенёву — ничего. Это всё реально выглядело так, будто Костя не имел ни единого желания находить здесь ещё хотя бы секунду.
Вера опускала голову, испытывая кошмарных размеров стыд. Почему-то ей было неловко за театрализованное представление, для которого площадка перед ДК стала самой грандиозной сценой в мире. По-детски разглядывая носки демисезонных сапог, девушка вслушивалась в звук прокручивающихся по снегу шин и хрусту горящего табака в обёртке из тонкой бумаги сигарет, которые курили парни. Горшенёвой было страшно поднимать голову и смотреть им в глаза, заранее зная, что там не найдётся и толики понимания.
— Чё мы, на улице толкаться будем? — Миша спросил с надрывом, какой появлялся всякий раз, если парень предпринимал отчаянные попытки сдержать себя в руках.
— Пошли, хоть покажем тебе нашу базу, — голос же Андрея звучал почти легковесно на фоне друга.
Знай Вера, что произойдёт дальше, смогла бы заранее как-то подготовиться, взять контроль над эмоциями в охапку, но она не могла себе представить руку Князя, крепко схватившую девушку за плечи. Он обнял Горшенёву так же, как делал это давным-давно на площадке перед парадной Аллы, если хотел отвести Веру подальше и втихаря попросить заныкать у себя пару пачек сигарет. Естественно, девушка прятала их всё в том же секретном нижнем ящике — её комнату родители ни за что не стали бы шмонать.
— Сколько я тебя не видел-то? — хохотнул Князев, натурально волоча Горшенёву рядом с собой по ступеням наверх. — Полгода точно, да?
— Три месяца, — тихонько поправила Вера. Она продолжала смотреть на сапоги, медленно покрывающиеся каплями от талых снежинок.
— У нас год за три идёт, — заливистый смех Андрея оказывался идеальным дополнением к скрипу снега под ногами и порывами ветра.
Раньше она бы продала душу за вот такой разговор. Ещё год назад Горшенёва могла выменять все сокровища планеты на одно беспечное объятие Князева за плечи, словно они были своими в доску друзьями, но с течением времени менялись и приоритеты Веры. Теперь для неё это прикосновение через плотную ткань пуховика чувствовались как остаточный привкус таблетки «Парацетамола» во рту, который нереально запить водой. Горло царапало нечто колкое, оставляло на стенках мелкие порезы. Пожалуй, в блистеры лекарственного препарата неизвестный провизор внёс изменения, и теперь на месте белых кругляшков лежало спрессованное крошево стекла.
***
Вера оглядывалась по сторонам и больше напоминала маленького ребёнка на работе у кого-то из родителей. Будучи маленькой, Горшенёва приходила вместе с мамой к папе в часть, правда, случались такие визиты редко, зато всегда оставались чем-то из разряда захватывающих приключений. В детстве Вера цепко хваталась крошечной ладошкой за мамины пальцы, только бы не отстать где-нибудь на повороте КПП. Улыбчивые парни в камуфляжной форме за небольшим столом, больше похожим на школьную парту, веселили дочь майора, корча рожицы. Один даже как-то раз пощекотал Горшенёву, о чём та, естественно, сразу рассказала отцу. Удивительно, каким образом папа не расхохотался, глядя на дующую губы дочь, которая использовала выражение «щекотал не по уставу». С самого детства Вера знала: устав соблюдать должны все, особенно эти ребята. Во всяком случае, отец говорил именно так.
Здесь, на новой репетиционной базе, главным законом, судя по расставленным на всех возможных поверхностях банкам из-под консервы, являлось беззаконие. Ну, или как говорил Миха, анархия. Горшенёва осторожно прошлась вдоль стен с паутиной под потолком, заглянула на своеобразную террасу, благо, помещение было мансардным, пошарилась в холодильнике, забитом бутылками пива. Ладно, кроме алкоголя там ещё на нижней полке валялись две вяленые воблы в целлофановом пакете.
— Уютно, — хмыкнула Вера, обернувшись через плечо на Миху и Андрея, развалившихся на потрёпанном диване. — А чая у вас нет?
— Чай есть, — Князь хохотнул, словно произнёс нечто забавное. — Единственное, чайника нет. Можем заварку пивом залить.
— Спасибо, — сузив глаза и картинно улыбнувшись, выдавила Горшенёва.
Миша выглядел напряжённо. За полчаса он не произнёс ни звука. Просто сидел, перекатывал в пальцах пачку сигарет, периодически посматривал на сестру, что замечала та боковым зрением, и тихо вздыхал. Наверное, присмотрись Вера получше, поняла бы, к чему был этот немой спектакль, но она слишком увлеклась разглядыванием большущего помещения с несколькими коврами, разбросанными по полу внахлёст.
— Вер, а ему сколько лет? — вдруг задал вопрос брат, продолжая пялиться на движение собственных пальцев.
— Кому? — Горшенёва нахмурилась, резко остановившись рядом с кофейным столиком напротив дивана, который и занимали парни.
— Пуховику твоему, ё-моё. — Пачка улетела на деревянную поверхность стола с облупившимся кое-где лаком. — Константину этому, — Миша скривился на имени Мартынова, будто оно оставляло на кончике его языка неприятный налёт.
— Двадцать восемь, — Вера аккуратно присела на кресло рядом с диваном, расположившись на краешке, как если бы её могли согнать в любую секунду.
— И нахера ему такая пиздючка? — придвинувшись ближе, Миха заглянул в лицо сестры снизу. Так, чтобы у неё не осталось шансов смотреть не в глаза.
— У нас не такая и большая разница в возрасте... — Горшенёва быстро затараторила, съедая отдельные гласные. Она начинала разговаривать так только в том случае, если тема оказывалась щекотливой.
— Не, восемь лет — это дохуя, — кивнув, поддержал друга Андрей.
Парни не обсуждали Мартынова. Точно не перемывали ему кости, Вера бы услышала, но сейчас они говорили с одной и той же интонацией, отчётливо транслирующей неприязнь. И Князь, и Миха смотрели на девушку, будто пытались на расстоянии метра вскрыть ей черепную коробку, а после вытащить все мысли, касаемо Кости.
— Кем работает? — Миша спросил сухо. Грубо. Чересчур воинственно.
— Милиционер, — прошептала Горшенёва, встретив в качестве ответа два глухих смешка. Надо было придумать профессию получше. Сказать, что Мартынов — рок-звезда, например. Может, тогда его значимость в глазах парней приподнялась над уровнем плинтуса.
— Женат был? — разумеется, Князь сразу пробил в цель своим вопросом.
Вера схватила ртом воздух, подобно рыбе, которую вышвырнуло на берег, слегка прибило о камень, но не на смерть. Такую можно было ещё немного помучить.
— Какая разница? — задыхаясь, попыталась возмутиться девушка. — Это личное! Я не на допросе!
— Херово тебя мент научил с темы съезжать, — с явным ехидством процедил Миша.
— Знаете что? — Горшенёва приподняла подбородок, словно ощущала внутри себя силы на вот такой жест, бескультурно ткнув указательным пальцем в сторону брата. — Вы оба хорошо устроились. Оба нашли себе барышень, да даже Лёха и тот кого-то завёл, я вам обоим ни слова не говорила!
— Потому что ты связалась со взрослым ментом, который на тебя как на говно смотрит, — взорвавшись криком, Миха вскочил на ноги. Ножки кофейного столика неприятно скрипнули о пол. — О тебе заботятся, понимаешь, да?
— В жопу засунь свою заботу, — закричала Вера. — Понимаешь, да? — кривляясь, передёрнула она фирменную фразу брата.
Его ноздри раздувались, кожа на щеках, лбу и шее покрывалась алыми пятнами, пальцы сжимались в кулаках. Обычно Миша чуть горбился, стараясь казаться не таким высоким, но сейчас его плечи расправились, словно парень был готов к бою. Вот только соперника он выбрал крайне неудачно. В детстве Вера любила кусаться, а потому драка с ней заведомо нечестная.
— Мих, — ухватившись за длинный рукав кофты, Князь потянул друга обратно на диван. — Вер, я понимаю, что ты меня можешь не послушать, но он реально какой-то левый.
— Вы просто не хотите, чтобы я была счастлива! — выплюнула Горшенёва, резво поднявшись с кресла.
Она успела сделать шага три, не больше, когда крепкий хват на талии сдавил так сильно, что заболели рёбра. Вере не нужно было принюхиваться к родному и до боли знакомому запаху, чтобы понять, кто конкретно решил остановить её буквально в воздухе. Брыкаясь, извиваясь, девушка тянулась носками к полу, однако расстояние до него было что-то около десяти сантиметров. Чёрт, с самого детства она забывал, насколько легко брату её поднять.
— Отпусти меня, — выкручиваясь, Горшенёва допускала наиглупейшую ошибку — пыталась кричать, тратя примерно все силы на громкость звука своего голоса. — Сейчас же отпусти меня!
— Да ты послушай, чё тебе говорят, — Миха держал сестру двумя руками, хотя вполне справился бы и одной, учитывая разницу весовых категорий.
— Вы хотите, чтобы я была одна и умерла старой девой, — последнее слово прозвучало практически беззвучно, так активно она вырывалась.
Нехотя поднимаясь с дивана, Князь рассмеялся. К слову, Миша тоже не смог сдержать смеха, из-за чего ему пришлось сдавить тело сестры сильнее. Ей-то было не весело, она всеми силами старалась отбиться от крепких мужских рук поверх связанного мамой свитера.
— Предупреждаю: пну, если не поставишь! — Вера на мгновение затихла, восстанавливая силы.
— Перестанешь вырываться — поставлю обратно, — с ноткой иронии сказал Миша.
Он должен был предвидеть, что за затишьем всегда приходит буря. Жизненный опыт, накопленный за много лет, проведённых с сестрой, просто обязан был дать Горшенёву точный план дальнейших действий Веры, но некоторые вещи наша память выбрасывает, стирает, словно недостаточно места на жёстком диске, так что Миха забыл, как она умела кусаться.
Скрутившись так, будто бы её скелет не предполагал нижних рёбер и пару внутренних органов, Горшенёва вцепилась в плечо брата. Она представляла себя на месте разъярённого ротвейлера или добермана, прокусывающего горло обидчика. Как правило, в подобных случаях таких собак усыпляли.
— Ты чё, ебанулась? — Миха натурально отбросил сестру от себя, и она вполне имела возможность свалиться на пол, если бы не Андрей, успевший в последний момент до падения схватить девушку. — Реально отбитая со своим ментом стала?
— А я говорила, чтобы ты меня отпустил, — вытерев тыльной стороной ладони слюну вокруг рта, победоносно произнесла Вера.
Должно быть, зубы девушки за несколько минут укуса пережали какие-то сосуды, которые соединяли плечо с мозгом, а иначе нельзя было объяснить то, что Миша сделал дальше. Он через голову стащил кофту, отбросил ту в сторону, и Горшенёва увидела... Господи, нет, ей показалось.
— Что у тебя тут? — Вера дёрнулась вперёд, схватила укушенную руку брата и развернула локтевым сгибом к себе. Часто-часто моргая, девушка пялилась туда, где расплывались несколько синяков: одни уже пожелтели, другие ещё оставались тёмно-синими. В центре каждого ярко выделялась точка.
— Не трогай, — сообразив, что к чему, Миша вырвал руку обратно и спешно поднял кофту, сразу же надев обратно.
— Нет, — Горшенёва, качая головой, оступилась. Она наткнулась на Князя, посмотрела ему в глаза, а после принялась отрицать очевидное яростнее прежнего. — Нет, нет, нет. Скажи, что он не на игле!
— Вер, я... — Виновато опущенная голова, неловкое движение ладонью по шее сзади — Андрей напоминал свидетеля преступлений, решившего скрыть содеянное.
— Я не нарк, — рявкнул Миха. — И вообще, это не твоё дело, поняла, да?
— Чего? — Вера болезненно рассмеялась, повернувшись лицом обратно к брату.
Вопреки слезам, текущим по лицу с застывшей маской ужаса, девушка растягивала губы в улыбке, будто это всё — не смешной розыгрыш. Будто парни специально провоцировали её на ссору, ждали, когда она вытворит нечто эдакое, заставив Мишу снять кофту и продемонстрировать нарисованные на локтевом сгибе синяки. Будто её брат не имел права вставать на тонкую тропку, ведущую рано или поздно к бесславной смерти с иглой в вене.
Горшенёвой казалось, все наркоманы подыхали от передоза. Миха не мог с ней так поступить.
— Не моё дело? — Вера угрожающе наклонила голову вбок. — Ты колешься, врёшь мне в лицо...
— Я не колюсь, — одёргивая рукава кофты, рявкнул брат.
— А это что? — Она кивнула на его руку. — Кровь сдавал? Раз сто?
Крутясь на месте в отчаянном желании услышать хоть какой-то ответ от брата или, на худой конец, от Князя, Горшенёва беззвучно плакала. Она стискивала зубы до боли в дёснах, не желая рыдать при них, чтобы, упаси бог, её не назвали истеричкой, но продолжала стоять и ждать. Вместо хлопушек с конфетти, как на Новый год, и громких криков «Мы тебя разыграли», были лишь опущенные вниз две головы. Надежды, что синяки на руке брата — плод художественных навыков, приобретённых за годы учёбы в реставрационном, смешивались со слезами и стекали по подбородку вниз.
— Больше никогда не смей говорить мне, как жить, ясно тебе? — Указательный палец, направленный на Миху, дрожал. — Ты сам нихера про жизнь не знаешь, раз решил подохнуть от этого дерьма. А ты, — она развернулась к Андрею, ткнув того точно в грудь, — самый отвратительный друг в мире, если позволил ему это делать.
Горшенёва сорвалась с места, не желая слышать ничего более. Ей нужно было оставить этот разговор таким: хлестким, словно размашистая пощечина, на лицах обоих. Возможно, Вера надеялась, что это сработает отрезвляюще, поможет парням увидеть, в какую яму они упали, но сейчас, обнимая схваченный с вешалки возле выхода пуховик, девушка просто надеялась проснуться через пару часов из этого кошмара. Раз уж всё происходящее оказалось не розыгрышем, так пускай будет сном.
***
Это было логичным и закономерным. Горшенёва знала, что последует за её приходом в квартиру Мартынова под предлогом посмотреть фильм на новеньком видеомагнитофоне. Наивность и неопытность не равнялись идиотизму, а потому Вера морально подготовилась к происходящему ещё на лестнице между третьим и четвёртым этажом. Она лопатками чувствовала его планы, стоя возле подоконника и глядя на заснеженный двор-колодец.
Очередной влажный поцелуй. Теперь отпечатки Мартынова покрывали скулу девушки, шею и ключицу. По необъяснимой причине, он тяготел к левой стороне Горшенёвой, тогда как правая оставалась полностью сухой. Ну, ладно, не совсем полностью: Вера положила голову набок так, чтобы слёзы стекали не по следам губ Кости. Девушка боялась, будто он решит, что эти рыдания — плод его движений руками по её телу, ведь это была бы неправда.
Нет, технически, конечно, заплакала Горшенёва ровно в тот момент, когда Мартынов провёл ладонями по её бёдрам вниз, стащил юбку вместе с плотными колготками, и погладил упругую, раскрасневшуюся на морозе кожу. Ласковое, без намёка на холодность движение резко вернуло Веру в подворотню и тот летний вечер, подбросило сознанию воспоминания о кирпичной кладке под спиной, смеси из запаха алкоголя с табаком в лицо, мерзкому гоготу. Те двое парней, случайно ставших самым сильным ужасом девушки, обернулись Мартыновым на диване в его квартире.
— Всё нормально? — дыхание парня в её ключицу жаром контрастировало с мокрым следом слюны на натянутой коже.
— Я просто, — Горшенёва постаралась не сорваться на всхлип, чтобы ни в коем случае не выдать свои слёзы, — ни разу этого не делала.
— Не бойся, всё будет хорошо, — произнёс Костя чуть с придыханием.
Наверное, он был нежным. Скорее всего, так оно и было, ибо Вера не ощущала жёсткости в том, как парень избавил её от кофты с футболкой. Всё внимание сосредоточилось на том, что голова должна лежать точно на боку. Мартынов очерчивал подушечками пальцев рёбра девушки, словно пересчитывал, все ли на месте, однако Горшенёва чувствовала, как тот долговязый урод задирал вверх её футболку в арке незнакомого двора. Длящаяся во времени пытка растянулась аж на три года, о чём Вера узнала только сейчас. Честное слово, скажи ей кто вчера, мол, те двое сумели впечатать в память девушки попытку изнасилования, она бы рассмеялась в голос. Горшенёва была уверена: этот эпизод жизни остался запекаться вместе с кровью на асфальте.
— Может быть больно, — тихо говорил Костя, стягивая с себя боксеры одной рукой, — но это нормально.
— Хорошо, — Вера закусила нижнюю губу. Он ничего не понимал.
Ей уже было больно. Вот прямо на этом чёртовом диване девушку буквально раздирало от боли, для которой не существовало антидота, по крайней мере, Горшенёвой так казалось. Пожалуй, даже если бы Мартынов принялся резать её наживую огромным тесаком, ему всё равно не удалось бы приблизиться по уровню мучений к тому, что сумели вытворить два пьяных ублюдка поздним вечером летнего дня девяносто третьего.
Ткань нижнего белья соскользнула с голых ног Веры. Она старалась не двигаться лишний раз, не мешать, не портить происходящее. Возможно, знай девушка, как правильно себя вести, она бы провела пальцами по рукам Кости, попросила себя поцеловать, однако терять контроль над рыданиями виделось Горшенёвой в данный момент куда более важным занятием.
— Всё будет хорошо, — прошептал Мартынов ей на ухо, поцеловал в висок. Его голос слышался будто под толщей воды, как если бы Веру поместили в аквариум. Она находилась в личном непроницаемом пузыре, для которого посторонние звуки — белый шум.
Костя приподнял согнутую в колене ногу девушки, пристраиваясь ближе, толкнулся, и пузырь лопнул. Боже, Горшенёва знала по рассказам Ситниковой, что первый раз далеко не всегда приносит удовольствия, подруга рассказывала о деталях половой жизни в подробностях, однако она забыла упомянуть об ощущении, словно между ног вставляют нож. Вера задохнулась криком, поймала ртом воздух, надеясь проглотить тот и закричать, но порция кислорода просто встала поперёк горла.
— Расслабься, — с нажимом выдохнул Мартынов. — Оче... очень узко. Перестань так сжиматься.
— Я не могу, — Горшенёва жмурилась, вдавливаясь щекой в диван с таким упорством, будто хотела запечатлеть происходящее прямо на коже. Что ж, если оно так, то Вера вполне имела все шансы остаться навсегда с оттиском ткани. — Мне больно.
— Тебе больно потому, что ты сжимаешься, — слегка отстранившись, он вошёл вновь.
Пытка. Настоящая пытка, а не секс, честно говоря. Такие экзекуции могли устраивать охотники на ведьм вместо сожжения. Резкие толчки напоминали удары ножом в одно и то же отверстие, словно Мартынов втайне был отбитым маньяком. Горшенёвой хотелось отобрать у парня невидимый скальпель, надрезать по бокам и снять с себя кожу целиком, настолько противно ей было. А ещё больно, но это уже фоново.
Костя стонал себе под нос еле слышно, подавался ближе, хотя казалось бы, куда уж, то и дело подхватывал ногу Веры, входя под новым углом, который становился болезненнее предыдущего. Слезящиеся глаза девушки периодически высыхали, чтобы через пару секунд заслезиться вновь с новым движением члена внутри. Она пыталась заставить себя испытать удовольствие, насильно расслабляла мышцы внизу живота, но дальше Мартынов приподнимал бёдра девушки, и спазмы возвращались на законное место.
— Перевернись, — в его голосе можно было расслышать сталь. Приказной тон, должно быть, являлся неотъемлемой частью парня всегда, даже во время секса.
Горшенёва неумело перевернулась на живот, лишь догадываясь, что случится дальше. Крепкие руки обхватили бёдра девушки, подняли сантиметров на десять от дивана, а после очередной толчок, от которого в глазах заблестели искры. Секс не мог быть настолько неприятным, иначе люди не стали бы по своей воле заниматься подобным. Вера прокручивала в голове мысль, повторяя самой себе: это первый раз. Просто первый раз. Алла предупреждала, что будет не слишком приятно, так что... первый раз надо было перетерпеть.
Упёршись локтями и лбом в жёсткую ткань, девушка считала до ста. Она чувствовала необходимость абстрагироваться от влажных шлепков, неприятных мокрых звуков, его тихих стонов. Горшенёвой хотелось оставить ощущение, словно с каждым более глубоким проникновением рвались внутренние органы, ожидая, когда пытка закончится.
Ужасный секс завершился не менее противным финалом: нечто тёплое, похожее по температуре на молоко с мёдом перед сном, какое мама делала дочери, пока та валялась с температурой в детстве, покрыло часть левого бедра Веры. У Кости определённо присутствовала тяга к левой стороне тела девушки.
2016-й год
— Каким словом вы можете описать тот половой акт? — Елена напряжённо смотрела на девушку, словно та была тикающей бомбой. О меньшей жути Князева рассказывала с рыданиями, а тут — ничего.
— Дефлорация, — хмыкнув, Вера поправила подушку, которую обнимала последние пять минут. — Секс, занятия любовью — это про другое.
— Что было после? Как он себя вёл? — выведя одно-единственное слово, задала вопрос психолог. Князева была готова спорить на деньги: она знала, что конкретно написала Елена в своём ежедневнике.
— Не поверите, — Вера хохотнула, будто бы долгая история её первых отношений являлась лишь предисловием. — Замуж меня позвал, аж на следующий день. Помню, я так тряслась, когда Костя заявился с букетом хризантем к моим родителям домой.
Задумавшись, Князева прокрутила обручальное кольцо, надетое Андреем чуть меньше пяти лет назад. Тогда, будучи юной девчонкой, сама идея брака привлекала Веру сильнее, нежели сейчас, но вот в чём парадокс: в двадцать лет девушка не знала о создании семьи буквально ничего.
— Цветы, кстати, он не мне приволок, а маме, — упомянув незначительную, казалось бы, деталь, Князева громко рассмеялась.
— Как вы считаете, почему он решил сделать вам предложение? — Елена распрямилась, зная, что подобные вопросы нравились Вере. Заинтересованность всегда играла на её лице в нахмуренных бровях и задумчивом взгляде в пол.
— Потому что Костя обожал рисоваться, — не задумываясь, выпалила девушка. — Он тогда припёрся, попросил моей руки у папы, как будто мы в девятнадцатом веке. Знаете, мне вот как кажется: если бы я не была девственницей, никакого предложения бы не случилось. Косте было важно знать, что он нашёл полностью твёрдый пластилин, из упаковки. Наверное, понравилось снимать целлофановую обёртку.
Говорить о себе как о куске материала — мерзко. Ещё более отвратительным оказалось то, что эта фраза не задевала ничего живого в Князевой, словно она рассуждала о жизни посторонней девушки, к которой не имела ни малейшего отношения. Вера поразительно здраво смотрела на отношения с Костей, принимая: ею воспользовались. Заткнули дыру из желания иметь под боком юное тело с наличием мозгов внутри черепушки. Пожалуй, Князева не злилась сегодня на парня исключительно по той причине, что пользовались они друг другом обоюдно. Он получил её, а она — возможность поиграться во взрослую жизнь.
— Вы согласились выйти за него? — вопрос поставил Веру в тупик. Натурально зависнув, девушка приподняла бровь, глядя на Елену как на умалишённую.
— Костя пришёл с цветами к моей маме, попросил моей руки у папы, сказал, что любит, — Князева говорила почти по слогам. — Вы думаете, я могла отказаться?
— А как вы сами думаете? — Отвечать вопросом на вопрос — верх бестактности, однако правила приличия в этом кабинете не работали, когда дело касалось травм.
— У меня было больше шансов стащить Миху с иглы, — шипяще произнесла Вера. — Поверьте, я не могла ответить «нет».