Семейный портрет

1998-й год

— Весёленькое включи что-нибудь, — мама бросила возбуждённый взгляд в сторону дочери, устроившейся за столом с подогнутыми под себя ногами.

Без малого месяц Вера слышала придыхание в голосе мамы, когда та просила найти нужную передачу на новеньком телевизоре, который Лёха купил в родительскую квартиру. Изначально, освобождая «ящик» от плёнки, планировалось поставить его в гостиную, однако эту идею не оценил папа. Официально причиной отказа менять старый телевизор на новый была нехватка времени, но Горшенёва-то знала, почему на самом деле отец не горел желанием вытаскивать провод из розетки. Заново соорудить хлипкую конструкцию, на которой держалась телевизионная антенна, родитель бы не смог.

— На ОРТ вон «Утренняя почта» идёт. — Вера придвинула ближе газету с раскрытой программой телепередач.

— Давай Николаева! — кивнув, мама поставила перед дочерью тарелку с овсянкой, над которой поднимался пар.

Одно нажатие первой кнопки на пульте, и современные технологии быстро подарили кухне такой знакомый голос ведущего. Раньше переключение каналов занимало, по меньшей мере, секунд пять, зато теперь происходило быстрее, чем Вера успевала моргнуть.

—... в содружестве с российскими клипмейкерами, — Юрий Николаев читал текст с листа, споткнувшись на последнем слове. Из уст советского ведущего заграничное слово звучало инородно, будто заимствование в лексиконе профессионала такого уровня не предполагалось априори.

— Чего он сказал? — нахмурившись, мама обернулась к Вере, перекладывая недоеденную овсянку из тарелки папы, который уже успел позавтракать раньше жены и дочери.

— Да не бери в голову, — отмахнулась девушка.

— Теперь каждый клип можно будет не только посмотреть и послушать, — продолжал Николаев, — но и попробовать на вкус, и даже понюхать.

— Что за чушь он несёт? — Горшенёва, фыркнув, набрала в ложку немного каши, подула дважды, а после отправила в рот.

Знай Вера заранее, что произойдёт дальше, отложила бы ложку и ни в коем случае не проглатывала овсянку. Девушка вполне рисковала поперхнуться от неожиданности. Деревянная дверь на экране, подсвеченная красным, походила на вход в какую-нибудь старую таверну. Разумеется, двери не пугали Горшенёву — сумасшедшей она пока себя не считала, но вот то, что случилось после, походило на бред.

Вдруг в кадре появился молодой человек в чёрных брюках и такого же цвета рубашке, расстёгнутой до пупа. Одной рукой он держал на плече куртку, входя в дверь из проливного ливня на улице, что стеной бил за его спиной. Этого парня Вера могла узнать из миллиона лишь по глазам, не говоря уже про походку или выражение лица. Это был Миха собственной персоной. Её старший брат, с которым девушка не разговаривала по меньшей мере полтора года, даже если случайно встречалась в квартире родителей. Горшенёва неотрывно смотрела на то, как он входил в «таверну», и это оказалось самым долгим зрительным контактом с ним с той ссоры после возвращения от Кости.

Большая надпись жёлтыми буквами внизу экрана «Король и Шут» развеяла любые сомнения, будто у Веры сумели развиться галлюцинации. Придвинувшись ближе, девушка слегка привстала, пытаясь стать ближе к телевизору, словно изображение могло исказиться и исчезнуть, оказавшись миражом. А потом он запел. Своим басом, который Горшенёва знала лучше, чем глаза брата, завёл странную песню о конюхе. Нет, такой бред не мог стать видением.

— Кошмар! — Её возмущение стало бы более убедительным, не запихни Вера ложку овсяной каши в рот. — И вот это показывают в «Почте»? — Кривясь, девушка бесцеремонно ткнула пальцем точно в телевизор, где Князь забавно пучил глаза.

— Ой! Юра! — Мама, будь её воля, схватилась бы прямо за сердце. — Юра, иди скорее сюда!

— Что случилось? Пожар? — Запыхавшись, отец натурально влетел на кухню. Его левый тапок едва поспевал, то и дело соскальзывая со ступни.

— Ты посмотри, мальчиков показывают у Николаева! — восхищённо воскликнула мама.

Вера покосилась, сдерживая смех. То, насколько мама радовалась любым успехам детей, одновременно умиляло и забавляло девушку, честное слово. Порой у неё создавалось впечатление, что эта милая женщина вполне могла на голубом глазу гордиться даже теми случаями, когда Миша лет эдак в семнадцать перепивал всех друзей на тусовках. Само собой, если бы маме об этом кто-нибудь взболтнул.

Зато кто однозначно не испытывал восхищения, так это папа. Он прислонился плечом к дверному косяку, всматриваясь в экран, на котором размашистыми шагами вперёд и назад топтались Миха с Князем, изображая до ужаса крутых парней. Эх, пожалуй, подобная картина могла сработать на ком угодно, но только не на членах семьи Миши, для которых он по-прежнему оставался парнем, решившим однажды подтянуться на зубах. В прямом смысле слова.

— Вот такая музыка сейчас популярна, пап, — издевательски протянула Горшенёва, точно видя: они с отцом всецело разделяли отношение к подобному творчеству.

— Докатились, — отец качал головой, словно Николаев предал его, поставив в эфир «Утренней почты» такой кошмар.

— Ели мясо мужики, пивом запивали... — перемешивая поостывшую кашу, напевала себе под нос Вера. Чёрт, а прилипчивая песенка оказалась!

— Только я что-то не поняла, — нахмурилась мама, — что там про конюха было?

— Он жену свою убил и скормил мужикам, с которыми она ему изменяла, — смех девушки соединялся с изумлением, появляющимся на лице родительницы. Казалось, до этой секунды она искренне считала, что парни пели о великой любви.

— Ужас какой, — охнула мама, вновь приложив руку к груди, теперь уже абсолютно точно не в восхищении.

— О чём конюх говорил, они не понимали, — вновь перемешав остатки каши в тарелке, пропела Горшенёва.

— Докатились, — папа усмехнулся, — про каннибализм теперь песни поют.

На его лице отразилось плохо сыгранное недовольство, всё же театральность никогда не была присуща отцу, а потому кривая ухмылка выглядела скорее проявлением той самой гордости, которая заставляла маму причитать, мол, надо было Мише предупредить родителей заранее о передаче. Записали бы на кассету.

— Не, если серьёзно, — заговорила Вера, проглотив очередную порцию вываренной в молоке овсянки, — то песня дикая, конечно.

— Страшилки поют, ужас! — поддержав, возмутилась мама. Видимо, чтобы занять чем-то руки, она принялась намыливать грязные тарелки и кружки в раковине, не включая воду. Упаси Боже, накапает по коммуналке чуть больше обычного.

— Невоспитанные люди, — папа оттолкнулся от дверного косяка и прошёл глубже на кухню, заняв своё привычное место напротив дочери.

— Вот-вот. — Кивок маминой головы произошёл будто на автомате. Возможно, она вовсе не слушала, про что говорили муж с дочерью, просто поддерживала общую волну разговора.

— Так ты его таким вырастила, мам, — Вера еле сдержала смех до конца фразы.

Молниеносно переглянувшись с отцом, девушку увидела такую редкую эмоцию на его лице: задорную улыбку, словно перед Горшенёвой сидел не умудрённый жизнью мужчина, а юный мальчишка, нашедший себе единомышленницу по части проказ.

— Кто? — задохнувшись от неожиданности, спросила мама, нечаянно выронив из ладони вспененную губку для мытья посуды.

— Ты, — Вера кивнула на маму, едва не прыснув с округлённых глаз и приоткрывшегося рта. Чёрт, наверное, подобным образом изумлялись невинно обвинённые в каком-то страшном преступлении, не иначе.

— Неправда, я таким глупостям его не учила, — распрямив спину, мама воинственно приподняла подбородок, словно взаправду рассчитывала защищаться.

— Чего ты врёшь-то? — облокотившись на стол, папа не скрывал в голосе смех. — Всё детство сказку про колобка ему читала, вот и вырос людоед!

— Это нейролингвистическое программирование называется, — Горшенёва краем глаза заметила раскрасневшееся от хохота лицо отца.

— Во, послушай, какие умные вещи дочь говорит, — поддержал соучастник по вопросам доведения мамы до нервного срыва.

— Ой, идите вы! — Вера пялилась в спину отвернувшейся обратно к раковине мамы, будто та устала разговаривать с невыносимыми в своей глупости людьми. — Ерунду всякую перебираете, честное слово!

***

Подперев ладонью щёку, Горшенёва зачеркнула очередное слово, для которого конкретный текст казался неуместным. Вера даже не могла припомнить, когда в последний раз писала что-то... Чушь. Буквально пару дней назад законченная тетрадь в двадцать четыре листа спряталась в «тайной» личной библиотеке девушки. Как раз поэтому Горшенёва так непохоже на себя скрупулёзно выводила слова в новенькой тетрадке, сидя на пятом ряду в поточной аудитории.

После увиденного клипа около месяца назад Вера начала стабильно ловить себя на мысли: «Как там Миха?» Замечала за собой желание наплевать на природную гордость, снять трубку домашнего телефона, да и позвонить. Правда, девушка не знала, как начать подобный разговор, но этого и не требовалось. Между фантазиями и реальностью Горшенёва выбирала простраивать их с братом разговор мысленно, а не реально, и потому красная пластиковая трубка оставалась лежать на телефонной станции.

Вера ругала себя за сам факт нужды в Мише, будто бы могла что-то изменить, будто бы физическое имело власть над моральным. Разумеется, у девушки не было возможности приказать себе просто забыть про брата, притворившись, что он оказался плодом чересчур крепкого сна. Некоторые учёные-теоретики утверждают, якобы именно мозг, то бишь подсознание, заставляет человека испытывать боль, а не наоборот. Горшенёва относилась к той когорте людей, которые без железобетонных доказательств в теории не верили, однако конкретно эту теорему она на собственном опыте могла назвать аксиомой. Ей было больно именно где-то глубоко внутри, на других уровнях восприятия, нежели банальный перелом.

В принципе, их ссору вполне можно было решить достаточно простым способом: разговор. Один разговор с глазу на глаз, из которого исключены крики и взаимные обвинения ещё на берегу. Гипотетически Вера даже была готова к подобному раскладу, вот только она слишком хорошо знала свой характер и характер брата. Спокойная беседа с конструктивным обсуждением всех проблем имела право на жизнь, безусловно, однако стоило бы внести сразу дополнительную переменную в это уравнение: Вере и Мише перед началом диалога сторонний наблюдатель должен был заклеить рты скотчем. Вот тогда оры никого бы не побеспокоили.

Горшенёва, ложась спать по вечерам, довольно честно признавалась самой себе, что разговор с братом не случается, как минимум, по одной причине — страх. Боязнь услышать ненадобность в своей персоне, боязнь, будто отвратительные отношения регулярно засасывают Веру в воронку самобичевания. Это всё было для девушки глобальной причиной, почему Михе набирать не стоит ни при каких обстоятельствах, и именно из-за отсутствия голоса по ту сторону телефонной трубки, Горшенёва написала вслед за зачёркнутым словом в конце предложения новое.

«Прости»

Казалось бы, такое лёгкое в выведении ручкой на тетрадном листе, но настолько невозможное для артикуляции. Поразительно. Перечитав шесть букв, расположенных на нижней строке страницы, Вера захлопнула тетрадь и быстро забросила её в раскрытую сумку рядом. Они с одногруппниками, конечно, давно перешагнули тот возраст, когда заглядывать в чужие записи — это не бескультурие, а веселье, однако даже случайно делиться с кем бы то ни было сокровенным Горшенёва не собиралась.

— Верка, — запыхаясь, позвал девушку Кореш, еле волочащий по ступеням аудитории огромную клетчатую сумку, — подвинь ноги, я вниз запихну.

— Это чё такое? — Вера нахмурилась и заглянула вниз, где парень аккуратно утрамбовывал ношу.

— А, тебе понравится, — потянувшись вниз и как-то горделиво улыбнувшись, словно у него там лежало... чёрт знает, что в понимании одногруппника могло привлечь Горшенёву, однако с очевидным бахвальством он расстегнул сумку, а после вытащил из неё небольшой кассетный футляр. — Только брату не рассказывай, ладно? Это пиратка.

— У тебя вся сумка с ними?

Вера забегала глазами по названию «Король и Шут», выхватила кассету и почти вплотную принялась разглядывать рисунок странной головы на пне, книгу позади с ползающими по страницам, видимо, героями. Извилины мозга нехотя ворочались, практически с одолжением посылая девушке осознание: в её руках оказалась кассета с песнями брата, и это даже было интересно кому-то за пределами группы.

— Ага, я вчера вечером часа три с ними возле «Чернышевской» стоял, — самодовольно ухмыльнулся Кореш. — Разлетаются, как горячие пирожки!

— Правда, что ли? — Горшенёва нахмурилась пуще прежнего, осторожно вернув кассету на место. Не дай Бог ещё поломает чего, придётся заплатить, а отдавать деньги за песнопения Михи Вера не собиралась ни при каких условиях.

— Не поверишь, — придвинувшись ближе, словно посвящая девушку в тайну, заговорил Кореш, — со мной там рядом бабка стояла, как раз пирожками торговала, так она почти кровавыми слезами рыдала.

— Обложку не оценила? — Горшенёва рассмеялась и от рассказа, и от напускной таинственности.

— У меня по три кассеты за десять минут улетали только так, а её стряпня никому не сдалась, — подмигнув, парень откинулся на спинку лавки. — А чё, щас все так делают: покупают легально одну кассету, через магнитофон её на другие пишут, и вот тебе бизнес.

Два противоборствующих лагеря присоединялись к тем извилинам в голове Веры, будто захватывали их клешнями краба, пытаясь каждый перетянуть здравый смысл на свою часть. С одной стороны, девушка прекрасно понимала: так нельзя. Просто вот нельзя и всё продавать пиратские кассеты, лишая Миху заработка, а он однозначно должен был получать с продаж прибыль, иначе зачем бы стал этим заниматься. Но вот с другой, ничего так ярко не показывало успех группы, как подпольные продажи. Горшенёва терялась между этикой и радостью, дрейфуя где-то посередине.

— Вообще, их щас стали хорошо раскупать, — продолжил Кореш хвалиться. — Недавно, говорят, они на фестивале каком-то выступали, я сам не был, но ребята мои рассказывали, что прям зажгли.

— Я слышала, да, — Вера неловко убрала от лица волосы, собрав в высокий хвост.

Она не слышала. Как один из минусов их ссоры с братом стало то, что девушка понятия не имела, чем живёт группа, где выступает и какую музыку записывает. Мама лишний раз при дочери старалась не упоминать Мишу, избегая эту тему так, словно от неосторожного слова рисковала увидеть разгневанное выражение лица. Лёха тоже про брата не заикался, зная характер сестры куда лучше, чем таблицу Менделеева. У Горшенёвой не осталось в жизни никакой связующей ниточки к брату, кроме «Утренней почты» и Кореша, приторговывающего «левыми» записями рядом с метро. Сказать по правде, ничтожная связь.

2016-й год

— Вы позвонили ему? — спросила Елена, дописав довольно большое предложение.

— Нет, — Вера мотнула головой и сделала глоток воды. — Я так и не решилась. Как-то раз порывалась, даже номер набрала, а потом гудок услышала и положила трубку обратно.

У Князевой до сих пор остался на ладони след от прорезиненного телефонного кабеля, который она нервно накручивала на палец, чтобы после резко отпустить. Вера прекрасно помнила себя, смотрящую в небольшое зеркало над раковиной в ванной, где в отражении безмолвно открывала рот совершенно белого цвета девушка. Скорее всего, даже если бы Князевой однажды стёрли память, звук первого гудка оставался бы на одной из полок сознания, будто приросший слой, который не берёт ни одно моющее средство.

— Как вы сегодня можете объяснить, почему ни Михаил, ни вы сами не решились поговорить? — Елена распрямила плечи, до этого сведённые вперёд, чтобы было удобнее записывать.

— Тупая гордость, — закрутив крышку на принесённой с собой бутылке минеральной воды, ответила Вера. — Я считала, что это именно он какую-то дичь вытворил и должен прийти с повинной, а Миха — не знаю. Наверное, он искренне верил, что я оказалась неблагодарной сукой, за которую он вступился.

— Почему вы используете довольно резкие слова, рассуждая о его мыслях в тот момент? — Елена склонила вбок голову, сканируя каждую проскользнувшую эмоцию Князевой. От приподнятых в удивлении бровей до ухмылки на левую сторону.

— Потому что я знаю своего брата. Поверьте, он не подбирал для меня благородных определений.

Вера запрокинула голову, и ухмылка переросла в полноценную улыбку, как только девушка представила интонацию брата, с которой тот мог говорить в период их ссоры. Словно в эту секунду Миха цедил слова, пропуская их через язвительность голоса, выуживал из гортани всю желчь, на какую только был способен. Ни в коем случае, Князева не тешила себя надеждами, что тогда брат обсуждал её с трепетным замиранием сердца.

— При каких обстоятельствах вы встретились? — задала вопрос Елена, дождавшись, когда Вера перестала рассматривать потолок и вернула внимание психологу.

— Родители тогда уехали на дачу, — подбородок девушки предательски задрожал. Она знала, начиная сегодняшний сеанс, что ближе к середине они подойдут к этой части, однако встретиться с ней теперь оказалось ничуть не легче, даже учитывая моральную подготовку. — Я уже спала давно, было что-то около трёх ночи, а потом зазвонил телефон, и я подорвалась.

— Это был ваш брат? — Елена следила за мелкой дрожью в пальцах Князевой.

— Нет, это был Андрей, — шумный выход вырвался из Веры. Физическое ощущение барьера перед рассказом о той ночи пускало напряжение двести двадцать по фалангам и костяшкам. — Он сказал, что Миша умер.

1998-й год

Горшенёва подогнула ноги и плотнее подтянула к шее одеяло, не имея абсолютно никакого желания просыпаться. Искреннее желание досмотреть сон, в котором Вера бегала по огромному дворцу, волоча за собой пышную многослойную юбку и кренолиновый подъюбник, не позволяло девушке без боя открыть глаза. Ну уж нет, она хотела узнать, в какой комнате проходил бал!

Однако бывает состояние, в котором дальше спать уже не выходит и распахивать глаза неохота. Его можно называть глубокой фазой сна, пограничной зоной, чем угодно, суть от этого не изменится. Вот и Горшенёва хваталась за бледнеющие картинки старинного замка с той же силой, с которой её пальцы сжимали плотную ткань юбки бального платья. Вера отчаянно не хотела просыпаться, но нечто необъяснимое выбивалось из общего полотна сна, вместе с тем разрушая покой девушки.

Подозрительный, надоедливый звук. Такой подходил стенам советской квартиры, где удачно соседствовал бабушкин хрусталь и стопка чеков на покупку каждого блюда. Подобный вполне вписывался в застенки КГБ, обязательно освящённые тусклым светом одиночной лампочки под потолком. Этот звук не мог разноситься в раскидистых коридорах, под потолком у которых красовалась лепнина, а именно по ним бегала Горшенёва. Мерзкий звук силками вытаскивал Веру в реальную жизнь, будто завидовал, что ему по дворцам погулять не удалось.

Нехотя разлепляя веки, девушка широко зевнула и секунд пять обрабатывала поступающую в мозг информацию. Кромешная темнота в квартире наводила на логичную мысль: за окном стояла ночь. Абсолютная тишина вполне укладывалась в события оставшегося в прошлом вчерашнего дня, когда родители уехали в Озерки, оставив дочь дома одну. Пожалуй, трезвонящий телефон оттого и казался Горшенёвой таким жутким, ибо общий антураж походил на фильм ужасов. Как назло, Лёха буквально несколько часов назад приходил к сестре с купленной в переходе кассетой фильма, по сюжету которого была некая плёнка, после просмотра которой в квартире недавнего зрителя случался телефонный звонок, словно предзнаменование скорой кончины, а после несчастный таинственно умирал.

— Ерунда какая-то, — сонно пробормотала Вера.

Она практически легла обратно, как только телефон в коридоре стих, но не успела девушка коснуться головой подушки, и трель раздалась вновь. Рассыпающиеся по рукам мурашки поднимали волосы дыбом, холодок облизывал каждый позвонок. Необъяснимый страх щекотал слизистую, смывая сон с припухших девичьих глаз.

Завернувшись в тяжёлое одеяло, Горшенёва пугливо встала с кровати и побрела в коридор, нажимая на каждый выключатель по пути. Детская наивность — считать, будто нечисть боится света. Повзрослев, люди узнают самую главную подлость мира: ужасы творятся независимо от яркости ламп накаливания. К сожалению, человеку грозит равная опасность как в тёмном переулке поздней ночью, так и на освещённом проспекте посреди белого дня.

— Алло? — хрипло спросила Вера, резко подняв трубку и плотно прижав ту к уху. Свободной рукой девушка дотянулась до выключателя в коридоре, так что теперь приходилось щуриться, прячась от режущего по сетчатке света.

— Вер, привет, — ночной звонящий прокашлялся, как если бы молчал достаточно долгое время до этого. — Это Князь, узнала?

— Д-да, конечно, — Горшенёва почувствовала першение в горле.

Неизвестно, какой расклад выбрала бы Вера, предложи ей определиться до поднятия красного пластика: продолжение сюжета японского фильма или звонок лучшего друга брата. В первом случае оставался шанс списать всё на чересчур реалистичный сон, во втором же хоррор пришёл в квартиру через отличную работу телефонной линии и не походил на мираж от слова совсем.

— Тут такое дело, — Андрей вновь закашлялся, подбирая правильную формулировку того, что хотел сказать. — Короче, Миха умер.

— Что? — Крик. Быстрый, бессознательный. На уровне ощущений. Вера не узнала собственный голос, крикнув вопрос так, словно в коротком слове из трёх букв собрался умноженный на сто ужас, который опоясывал девушку во время просмотра фильма.

— Не-не, не прям умер, я не то хотел сказать, — Князь тараторил, пытаясь обогнать пугающие картинки в голове Горшенёвой. — У него передоз. Врачи сказали, что клиническая смерть.

— Он выживет?

Вера понятия не имела, что означал этот термин. Всё, содержащее в своём названии «смерть», приравнивалось для неё к гробам с обивкой и похоронным венкам от скорбящих. «Клиническая» лишь водило Горшенёву по лабиринту, сбивало с и без того путаных мыслей.

— Да, всё будет хорошо, — почти ободряюще произнёс Андрей, но после добавил куда тише и серьёзнее. — Наверное.

— Я сейчас приеду, — решительно заявила Вера. Она оглядывалась по сторонам бесцельно, будто могла сейчас в коридоре найти толстенный справочник медицинской терминологии и узнать, как помочь брату. — Где он?

— В Покровской, — Андрей ещё раз кашлянул. — Я тут с ним, так что если хочешь, можешь приехать уже утр...

— Нет, я скоро буду, — перебив, жёстко произнесла Горшенёва и сразу положила трубку, не дожидаясь ответа Князя.

Вере понадобилось около десяти секунд на осознание сказанного Андреем, ещё пять на то, чтобы сообразить, как добраться до больницы целой и невредимой, и примерно три заняло понимание, в какой ад превратилась жизнь брата, раз тот оказался с передозом в шаге от конца жизни. Если бы прошлым вечером кто-нибудь рассказал девушке, как она сорвётся с места и понесётся посреди ночи натягивать на себя первые попавшиеся под руку вещи, Горшенёва натурально рассмеялась бы прямо в лицо. Несколько часов назад её гордость виделась несгибаемой скалой.

Злость. Испепеляющая закостенелые обиды на Мишу злость слоями покрывала грудину Веры, вытесняя любые претензии, которые ещё остались после избиения Кости. Раньше девушка успешно заменяла беспокойство о проколах на локтевом сгибе брата претензиями, коих накопилось немало, однако сейчас они вдруг стали настолько нелепыми, что припоминать их было даже смешно. Теперь же Горшенёва искренне ненавидела те несколько отметин, ведь в её понимании именно они завели брата в тоннель с белым светом в конце, согласно старым байкам о смерти.

***

Едва уловимый запах нашатырного спирта оседал прямо в трахее, смешиваясь с металлическим привкусом, которым отдавал воздух в узком коридоре больницы. Вера бежала вперёд, крутила головой по сторонам, отсчитывая номера палат, и ртом глотала необходимый сейчас кислород, пускай тот на вкус и напоминал отчаяние. Отделение приёмного покоя ночью не может подарить ничего, кроме чувства абсолютного опустошения вкупе с моральным истощением.

Видимо, Горшенёва неслась чересчур шумно, раз Князь обернулся до того, как девушка успела к нему подбежать. Лицо Андрея походило на то, что испытывала Вера внутри: красные глаза очень неудачно подсвечивались слабым светом ламп, глубокие синяки выделяли опухшее нижнее веко, растрёпанные волосы торчали в разные стороны, словно Князь непрерывно хватался за голову без малого вечность. Вера чувствовала себя паршиво, но Андрей вдобавок ещё и выглядел так же.

— Он там? — её громкий голос звучал в мертвецки тихом коридоре неправдоподобно. Будто бы девушку вставили сюда из другого места и времени, забыв объяснить правила поведения.

— У него врач. — Князь рукой поймал буквально врезавшуюся в него Горшенёву.

Он сразу притянул Веру в объятия так, что девушка ощущала сердцебиения Андрея через домашнюю футболку, натянутый сверху свитер и пальто, которое она накинула на плечи натурально в дверях парадной. Удивительно, однако от близкого контакта с Князем не становилось легче, напротив, прежний страх усилился в разы, подстёгиваемый движением мужской ладони по спине. Обычно нечто такое как бы говорит «Крепись», а это слово не имеет успокоительных свойств.

— Всё будет хорошо, — шептал Андрей, не давая Вере поднять голову.

— Ты же знал, что он колется, — девушка уткнулась лицом в шею Князя, произнося слова на выдохе. — Ты всё это время знал, что он колется, и ничего не сделал.

Горшенёвой было физически необходимо найти виновного в произошедшем, определить, на кого можно скинуть всю ответственность. Разумеется, Миха стал первым кандидатом, вот только его Вера сейчас не хотела корить ни за что. Себя она тоже отказывалась назначать виновной, иначе пришлось бы вспоминать те десятки раз, когда телефонная трубка оставалась на станции, а катушка не прокручивалась цифрами номера брата. Методом исключения девушка выбрала Андрея в качестве человека, с которого планировала требовать ответ.

— Щас-то чё уже об этом, — Князь произнёс это болезненно, словно у них с Горшенёвой полностью совпал выбор того, кому придётся за всё отвечать.

Неизвестно, как долго они стояли вот так: почти в конце коридора, под мерцающей лампой, окружённые отчаянием. Андрей пытался спастись, обнимая Веру, а она всеми силами старалась успокоиться, вдыхая аромат его парфюма вперемешку с запахом тела. И они однозначно простояли бы так сутки напролёт, если бы не открылась дверь палаты с несчастливым номером тринадцать.

— Ну как он? — спросил Князь у вышедшего доктора в белом халате поверх коврового свитера. Что удивительно, Андрей лишь немного ослабил хват рук на плечах Веры, позволяя девушке слегка отстраниться, но не отпустил полностью. Видимо, не успел спастись окончательно.

Доктор бегло осмотрел Горшенёву, словно мог навскидку понять, насколько большое количество подробностей позволено говорить при посторонней.

— Состояние стабилизировалось, — начал он, прикрывая за собой дверь в палату, — но несколько дней нужно понаблюдать. Сейчас нужно понять, что конкретно стало причиной. Несколько дней посмотрим, как Михаил будет себя чувствовать, не случится ли рецидив. Опять же проверим, образуется ли рубец от инфаркта.

— У него был инфаркт? — Вера задохнулась, спрашивая. Раньше ей казалось, будто эта напасть распространяется исключительно на пожилых людей, а у молодых и относительно здоровых тромбы не образовываются вовсе.

— Это его сестра, — отвечая на безмолвный вопрос смотрящего на Горшенёву врача, сказал Князь.

— Понимаете, то, что произошло с Михаилом не бывает просто так, от слишком чистого воздуха за окном, — усмехнулся доктор. — Употребление наркотиков бьёт по всему организму, а уж по сердцу в первую очередь. Единственное, что я могу сказать вам точно: ему нельзя ни пить, ни курить, ни продолжать употребление.

— Я его уговорю, — Вера отодвинулась от Андрея, подобравшись, и подняла подбородок так, будто знала, во что ввязывалась.

— Милая девушка, хотите расскажу вам, как будет дело? — Доктор сделал шаг вперёд и остановился точно напротив Горшенёвой. — Вы будете просить его завязать, он придумает историю послезливее, что больше никогда и ни за что, вы успокоитесь, а потом найдёте его с очередным передозом. Я таких товарищей по пять штук в неделю с того света вытаскиваю, чтобы через полгода они опять приехали.

— Миша не такой, — отрицательно замотала головой Вера, отгоняя слова врача, как комаров вечером на даче. — Он не дурак, он всё поймёт.

— Они все не такие и все не дураки, — доктор провёл ладонью по её плечу. Совсем не так, как это делал Андрей. Без дурацкой попытки успокоить, без желания защитить. Скорее, врач жалел наивность, закованную в тело юной девушки, стремящейся вытащить брата из лап наркотиков. — С ним не разговаривать нужно, а лечить, но только если он сам этого захочет. Судя по тому, что первым его вопросом было, когда можно начинать курить, ни черта ваш брат не понял.

Горшенёвой раньше не доводилось общаться с медиками впрямую и потому она не знала, что конкретно входило во врачебный кодекс. Пожалуй, кроме «не навреди» там обязательно должно быть нечто по типу «говори правду, насколько бы поганой та не звучала», а иначе речь доктора начисто лишалась всякого смысла.

— Я могу к нему зайти? — Вера мотнула головой на дверь палаты, заранее готовясь к отказу.

— Его перевели из реанимации всего пару часов назад, — глядя исподлобья, врач коротко посмотрел на Князя, но из-за разницы в росте Горшенёва просто не смогла увидеть, какую реакцию на лице Андрея увидел доктор. — Давайте договоримся: не рыдать, сознание не терять, с кулаками не налетать. По рукам?

Примерно три секунды Вера мазала взглядом от приподнятого уголка губы врача к протянутой ладони, прежде чем скрепила сделку рукопожатием.

— Я его уговорю, — вполне по-деловому заявила девушка, на что доктор лишь откровеннее усмехнулся. Неизвестно, как часто он слышал подобное и с какой периодичностью каждое такое уверенное обещание становилось очередным физраствором в капельнице, чтобы снять интоксикацию организма после нового передоза.

Горшенёва концентрировалась на числе тринадцать, выбитом в металлическом прямоугольнике на деревянной двери. Внутренняя необходимость сосредоточиться на чём-то конкретном позволяла Вере взять себя в руки, что называется, морально подготовиться к первой встрече за полтора года. Девушка не знала, в каком состоянии брат, чем она могла ему помочь, однако пресловутые родственные узы тянули её туда, в палату. Именно они подняли руку Горшенёвой, обхватили холодными пальцами дверную ручку, нажали на неё и подтолкнули Веру в лопатки, практически насильно принуждая войти.

Четыре одинаковые скрипучие кровати, что стало понятно по звуку, который издала койка Михи, когда тот повернул голову на вошедшую сестру. Рядом с кроватями — небольшие тумбочки, похожие на те, что стояли в комнатах летних лагерей для школьников. Помимо брата Горшенёва увидела ещё одного пациента, но тот мирно спал, лишь негромко храпел и шмыгал носом.

Они встретились глазами, и Вера поняла, зачем доктор заключал тот смехотворный по своей юридической силе договор. Белёсый оттенок лица, натурально чёрные круги под глазами, впалые щёки. Миха выглядел ровно так, как ожидается от человека, ускользнувшего от косы смерти. Его хотелось рассматривать часами, изредка слизывая с губ солёные слёзы, и вместе с тем Горшенёва не имела никакого желания видеть брата таким.

— Привет, — осторожно, боясь разбудить второго пациента, сказала Вера.

— Здорово, — Миша произнёс это куда тише, чем ранее сестра. На носочках идя вперёд, к его койке, Горшенёва поняла причину, почему брат не смог сказать громче: губы отливали синевой, прерываясь глубокими кровавыми трещинами. — Родители в курсе?

— Нет, они на даче. — Возможно, он не расслышал её слова за скрипом пружин, когда Вера опустилась рядом с Мишей.

Подбородок девушки предательски задрожал, вопреки её собственному нежеланию рыдать на глазах у брата, подтверждать то, до какой степни ужасно он выглядел. Единственное действие, которое не требовало слишком больших эмоциональных затрат — нежное касание подушечками пальцев по костяшкам Михи. По температуре его тело близилось к перемороженному куску мяса в морозилке.

— Миш, врач сказал, тебе нужно лечиться, — подбирая слова, заговорила Вера. — Я не знаю, где такое делают, но давай мы с Андреем найдём, отправим тебя. Может, санаторий какой, у папы вон по службе дают путёвки, ты же знаешь.

— Лечатся нарки, а я не такой, — Миша раздражённо вытащил ладонь из-под пальцев сестры.

— Я же не сказала, что ты наркоман, просто... — Говорить становилось всё труднее. Зубы стучали, резцы не попадали друг на друга, и слова вылетали рвано, будто Вера проглатывала отдельные гласные.

— Не надо мне ничё, — рявкнул громким шёпотом Миха. — Я сам брошу, понятно? Чё я, дебил, ё-моё, после такого опять колоться?

— Прости меня, — пробормотала Горшенёва, опустив голову и согнувшись так низко, что уткнулась лбом в смятое одеяло рядом с левым боком брата.

— Не плачь!

Она держалась, не проронила ни единой слезы, пока не почувствовала ладонь Миши на своём затылке. Брат гладил её так же, как в детстве, когда у Веры не получалось спрыгнуть вместе с Лёхой с качели или цифры в дурацких примерах отказывались вычитаться сами по себе. Плечи девушки вздрагивали, грудная клетка сжималась, лицо заливала влага, а Горшенёва наивно продолжала уверять себя, будто сможет уговорить Миху пролечиться.

— Прости меня, пожалуйста, что я не звонила и не приезжала, — натурально умоляла Вера, не поднимая головы. — Я очень сильно тебя люблю, честно, я не хотела, чтобы мы встретились вот так.

— Ну всё, всё, — Миха ни на секунду не переставал гладить сестру, успокаивая и одновременно подпитывая истерику. — Я живой, мы вон с тобой разговариваем, всё нормально.

— Мне страшно, — призналась Горшенёва.

— Не боись, я ещё тебе нервы потрепаю, будешь ждать, когда кони двину.

Вера слышала смех, вбирала ощущение его руки на своём затылке, закупоривала в слизистую запаха его тела, отделяя примесь из нашатыря. Необъяснимое желание — запомнить этот момент со всей болью, помогало восполнять то, что казалось опустошённым по пути в больницу. Горшенёва укладывала своего Миху внутрь себя, словно брат был тем, чего так недоставало раньше.

— Я больше никогда тебя не оставлю, — Вера выпрямилась, посмотрев Мише прямо в глаза. — Обещаю, никогда больше такого не будет.

— Да сколько можно, — недовольно вздыхая и ворча, мужчина на койке возле окна повернулся, посмотрев точно на Горшенёвых. — Тут люди спать пытаются, вообще-то!

— Извините, — прошептала Вера, стыдливо потупив взгляд к смятому одеялу брата.

— Прости, отец, не хотели мешать, — куда громче сестры произнёс Миха и поднял ладони для убедительности.

— Устроили тут дом свиданий, тоже мне! — Судя по тому, как мужик продолжал причитать, отворачиваясь обратно, его вообще мало интересовали извинения. Возможно, он специально поджидал особо шумного соседа по палате, чтобы высказать все накопившиеся за жизнь возмущения.

— Я тогда пойду, — Вера наклонилась, прощаясь на ухо брату, только бы не вызвать новую порцию возмущений в свой адрес. — Завтра вечером к тебе зайду, хорошо?

— Да я завтра вечером уже стометровку бегать буду, — усмехнулся Миха. — Не таскайся, на самом деле, чё тебе мотаться из дома сюда лишний раз?

— Ладно.

Видел Бог, Горшенёва колебалась по меньшей мере секунды три, прежде чем оставила поцелуй на щеке брата. Подобные проявления чувств не были в их семье нормой вроде чистой пары носок утром или пакета кефира в дверце холодильника, но отчего-то Вера решила, будто сейчас Мише нужно было больше, нежели просто разговор под недовольное сопение соседа по палате.

Девушка, стараясь не смотреть на брата, не видеть его реакции, быстро поднялась со скрипучей кровати и в два шага оказалась возле двери, когда Миха окликнул сестру:

— Вер, — громким шёпотом сказал он, — ты только родителям не рассказывай, лады?

— Хорошо, — Вера посмотрела себе за плечо, улыбнулась и подмигнула.

Она вышла из палаты совершенно не такой, как вошла в неё. Былое чувство испитого сосуда пропало, заполнилось до краёв фальшивой верой, будто всё взаправду станет хорошо. Бесшумно закрыв дверь за своей спиной, Горшенёва продолжала улыбаться, искренне полагая, что вот теперь-то Миша поймёт, к чему приводят наркотики.

— Ну что? — спросил Андрей, сидя на узкой скамейке напротив палаты.

— Всё хорошо, — Вера выдохнула, садясь рядом с парнем. Её лицо до сих пор блестело от слёз, глаза стали ещё более припухшими, однако теперь девушка действительно верила, что всё хорошо. — А они с Анфисой разбежались, что ли?

У Горшенёвой вдруг всплыл образ той темноволосой девушки, с которой Миха приходил и к родителям домой, и к Андрею на привальную. Насколько помнила Вера, Анфиса натурально не отлипала от Миши, а потому её отсутствие в стенах больницы могло значить лишь одно: они расстались. Другой причины, почему девушка, практически питающаяся присутствием Горшенёва рядом, не приехала сюда в такую трудную минуту, не могло быть.

— Она тоже обдолбанная, — Князь прислонился темечком к стене и закрыл глаза. — Смогла только мне позвонить и в скорую, когда у него пена уже изо рта полилась.

— Они что, вместе... — не сумев подобрать правильных слов, Вера выдохнула.

— Ага, — хохотнул Андрей. — Как там говорят? И в горе, и в радости? Это их случай. Странно, что они кольца друг другу надевали, а не по вене пускали на брудершафт.

— В смысле? — Вера нахмурилась, заглядывая парню в лицо.

Ей определённо никто не рассказывал о женитьбе брата. Нет, краем уха Горшенёва слышала нечто такое в редких разговорах родителей вечером на кухне, однако каждое такое обсуждение заканчивалось сразу, как только Вера появлялась в поле зрения. Мама лишний раз старалась не заикаться о Мише в присутствии дочери, а отец в принципе исключил тему брата. Оказалось, Горшенёву ограждали от любых, даже самых важных подробностей его жизни.

— А они ж год назад поженились, — не открывая глаз, продолжил Андрей. — Миха просил родителей ваших ничего тебе не рассказывать, не хотел видеться на свадьбе, как я понял.

— Я бы тоже не позвала на его месте, наверное, — Вера закусила нижнюю губу, запрещая себе вновь плакать. Само собой, ей стало обидно, но ведь она этого и хотела: притворяться, словно их не существовало в жизнях друг друга.

— Лёха говорил, ты красный диплом получила? — чуть бодрее произнёс Андрей, сминая тему брака Михи, как исписанную глупостями страницу тетради.

— Ага, с горем пополам, — рассмеялась Горшенёва. — Теперь дипломированный специалист, считай, устроилась в жизни.

Это был их первый такой долгий и взрослый разговор. Будто маленькая Вера, с которой Князь познакомился много лет назад, порядком изменилась, выросла и заслужила право общаться на равных. Больше в голосе Андрея не слышалась снисходительность, которую раньше девушка замечала постоянно, не осталось этого налёта недосказанности, какой появлялся всякий раз, если Горшенёва решалась завести диалог с парнем. Пожалуй, во многом стоило благодарить место и обстоятельства их встречи. Ну и годы, безусловно, пролетевшие со дня их знакомства.

— На личном как? — хохотнув, спросил Князь. — Давай, колись, когда тебя замуж не за придурка будем отдавать?

— Когда встречу не придурка, — Вера пожала плечами.

Порой, оставаясь наедине с собой в комнате родительской квартиры, девушка думала, как могла бы сложиться её судьба, выберу она в спутники жизни, скажем, Сеню Шутова. Может быть, он бы не стал бандитом, а пошёл в институт, они бы поженились и нарожали троих детей. В двадцать с небольшим лет, безусловно, рано начинать оплакивать несложившуюся судьбу, но Вера Горшенёва тихо плакала в подушку всякий раз, когда придумывала, как всё могло бы случиться.

— Я боюсь, что больше никогда не встречу человека, с которым смогу быть вместе, — призналась девушка, пользуясь ночью, заглядывающей луной в единственное окно, и полумраком коридора. — Мне кажется, некоторые девушки навсегда остаются одни.

— Глупости, — Князь по-свойски обнял Горшенёву за плечо, придвигая к себе ближе. — Вот увидишь, Верка, пойдёшь как-нибудь домой, выйдет из-за угла парень, и бац! Влюбитесь оба на всю жизнь.

— А если нет? — Бессознательно, идя на поводу у инстинкта, Вера сцепила руки за спиной Андрея, прижимаясь к нему так близко, что запах тела начисто вытравлял аромат его одеколона.

— Такого варианта вообще не существует, — Князь коротко поцеловал девушку в лоб и прижал ещё сильнее.

2016-й год

Князева подтянула выше широкий ворот свитера, зарываясь подбородком в мягкую пряжу. Через открытую форточку кабинета завывал ветер, обеспечивая историю пугающим саундтреком. Предложи кто Вере выбрать идеально подходящую под рассказ музыку, она попросила бы поставить рваные порывы ветра за окном.

— Закрыть? — спросила Елена, глазами показав на окно за спиной девушки.

— Нет, нормально, — Князева натянула на костяшки пальцев рукава, чтобы немного скрыться от облизывающего тело холода.

— Что вы чувствовали, вернувшись домой? — Ежедневник на коленях психолога заметно подпрыгивал. По всему было очевидно: Елене холодно, но, видимо, комфорт пациентки являлся определяющим фактором.

— Тут нужно очень чётко разделить, — закинув ногу на ногу, начала Вера, — что именно и когда конкретно я испытывала. По дороге домой была одна история, уже дома — другая.

— Тогда давайте разобьём вопрос на две части, — Елена застегнула верхнюю пуговицу рубашки и подхватила кардиган, который висел на спинке её кресла. — По дороге домой что вы испытывали?

— Спокойствие и надежду, — не задумываясь, ответила Князева. — Я ведь тогда поверила, что Миша всё понял, что больше он не будет употреблять. Вот я ехала в попутке, Андрей пихнул меня к какому-то усатому мужику, и была уверена, что теперь всё стало хорошо.

— Вернувшись домой вы испытывали другие чувства? — Все пять пуговиц кардигана стали наглухо застёгнутыми, Елена постепенно согревалась, и ежедневник медленно переставал дрожать.

— Когда я зашла домой, мне хотелось завыть белугой, — Князева уставилась в стену, говоря до того безэмоционально, что по спине прошёлся холодок от собственного голоса.

— Вы помните, что произошло перед тем, как вы вернулись домой? — Тремор в коленях Елены закончился. Она напряглась, вглядываясь в лицо пациентки, глаза у которой заблестели, словно янтарь на солнце.

Разумеется, Вера помнила. Она всегда считала ситуации, близкие к той, которая встретила девушку во дворе дома, обязательными для вечной памяти. Князева могла позволить себе забыть дату свадьбы родителей, запамятовать, сколько лет племяннице, в каком классе учился племянник, но смерть и похороны близких — то, чего Вера не имела право выбросить из головы.

— Мужик на «Копейке» очень не хотел заезжать в наш двор, — принялась рассказывать девушка, продолжая смотреть в одну точку на противоположной стене, — потому что там так по-дурацки постоянно кидали возле арки машины. Я его уговаривала, но он всё равно не завернул, поэтому мне пришлось тащиться аж через весь двор.

— Вы что-то увидели во дворе? — Елена явно начала подробно записывать ответ, однако быстро остановилась, поняв, что Князева зашла издалека. Она частенько так делала, если не хотела выдавать боль скопом, а предпочитала скармливать её психологу порционно. Обычно это становилось ярким маркером самых травмирующих сцен.

— Возле первой парадной стояло человек семьдесят, мне кажется, — монотонно говорила Вера. — Я сначала не поняла, что происходит. Ну, знаете, просто толпа людей — мало ли, может, собрание жильцов. Потом до меня начало доходить, что шесть утра — слишком рано для таких сборищ, да и все были одеты в чёрное. Помню, я в своём голубом свитере и белых штанах очень выделялась.

Князева замолчала всего на несколько секунд, сглатывая собравшуюся во рту слюну. Ей бы попить сейчас, промочить горло, так сказать, однако Вера решительно настроилась научиться говорить про боль без помощи воды. Почему-то девушке казалось, что так она сможет обрести силу.

— А потом я увидела две пустые табуретки напротив дверей парадной, — передохнув, продолжила Князева. — Стала замечать знакомые лица одноклассников в толпе, но по большей части это были парни. До меня тогда всё очень медленно доходило, я никак не могла связать, что вообще там происходило, пока не увидела красные гвоздики в руках людей.

— Это были похороны? — вместе с вопросом Елены из глаза Веры вытекла одна слеза.

— Да, — девушка кивнула, наспех вытерев влажную линию на щеке. — Оказалось, Сеньку Шутова убили.

1998-й год

Большинство лиц скрывались под тёмными большими очками — это усложняло задачу узнать хоть кого-то. Само собой, только девушки прятали глаза, но даже при условии, что лица парней были видны полностью, Горшенёва едва ли узнавала собравшихся. Многие из них олицетворяли выражение «бандитская морда», какое часто использовал папа, смотря по телевизору криминальные новости. Крупные черты, немного одутловатые — каждый напоминал предыдущего, словно их отбирали по строго определённым параметрам.

Вера прищуривалась, держась от собравшихся особняком, и рассматривала двух парней, поразительно похожих на её одноклассников — Никиту и Юру. Ребята никогда особо не общались, всё же Горшенёва предпочитала обществу ребят компанию в лице Аллы, но не узнать тех, кто просиживал штаны за соседней партой десять лет кряду было бы странно. Ещё более странным Вере казалось то, что парни вообще стояли здесь.

На неё уже начали коситься, светлая одежда девушки буквально олицетворяла выражение «белая ворона», и потому у Горшенёвой было лишь два варианта: пойти дальше к своей парадной, притворившись, будто в начале дома не собралась толпа провожающих жителя их двора в последний путь, или подойти к одноклассникам, хотя бы узнать, кого решили оплакать таким огромным скоплением народа.

Вера практически сделала первый шаг к Никите с Юрой, как вдруг открылась тяжёлая металлическая дверь, а из неё вышли две женщины — одна в почтенном возрасте с палкой-тростью, вторая же была несколько моложе. И вот здесь картинка сложилась, словно десятки красных нитей на большой пробковой доске соединились в центральной точке. Ту женщину, которая передвигалась без помощи трости, Горшенёва знала с первого класса, порой обедала у неё на кухне после уроков, если мама не успевала прийти за Верой и Лёхой к окончанию учебного дня.

— Нина Владимировна, — слишком громко окликнула женщину с чёрным платком на голове Горшенёва.

— Верочка, — мама Сени обернулась на автомате, едва не промазав отстранённым взглядом по девушке.

В несколько шагов девушка оказалась возле Нины Владимировны, по пути распихивая локтями тех, кто стоял на пути. Вера прекрасно понимала, что конкретно происходило возле парадной одноклассника, логическая цепочка уже успела полностью выстроиться в её голове, оттого и спрашивать что-либо казалось бессмысленным.

— Ой, я дура старая, не смогла у Сенечки номер твой найти, — причитала Шутова, но без особенного надрыва, какой отчётливо слышался в дрожащем голосе. Она будто бы хотела сорваться, однако толком не выходило. — Вот телефоны ребят нашла, а твоего не смогла.

— Это... — Вера обернулась назад, к двум табуреткам, не зная, как правильно сформулировать вертящийся на языке вопрос.

— Застрелили его, — ответила Нина Владимировна, поняв всё без слов. — Говорила же ему, что так будет, а он всё повторял: «Маманя, не переживай, такие как я живут долго».

Горшенёва смотрела на посеревшее лицо Шутовой, которое не выражало абсолютно ничего. Поначалу Вера даже не поняла, как мать может так хорошо держаться на похоронах собственного ребёнка, ведь ничего страшнее, наверное, для любого родителя быть не может. А потом Горшенёва заботливо обняла Шутову так, чтобы через касания рук высказать соболезнования, и всё встало на свои места — запах пустырника с боярышником ударил в нос хлеще любого парфюма.

— Не уберегла я сыночка своего, — безучастно прошептала Нина Владимировна.

— Вы не виноваты, — Вера прислонилась щекой к виску склонённой головы женщины, произнося слова на ухо. — Не вините себя, пожалуйста.

— Хорошо, что ты пришла, — Шутова вздохнула, чуть отстранившись.

— Давайте я быстренько домой сбегаю, переоденусь. — Только теперь Горшенёва почувствовала несколько слезинок, стекающих по щекам, которые заливались за ворот свитера к домашней футболке.

— Не надо, — Нина Владимировна отрицательно мотнула головой и как-то по-доброму улыбнулась. — Ему будет приятно, что ты не в чёрном, он всегда тебя очень светлой девочкой называл.

— Нин, сейчас уже вынесут, — женщина с палкой-тростью несильно потянула Шутову назад, ближе к себе, и Вера молча отошла в сторону. Вроде бы то была бабушка Сени, но девушка не могла дать гарантий.

Молодой человек, на вид лет тридцати, не больше, потянул дверь парадной на себя, выпуская наружу четверых крепко сбитых ребят примерно такого же возраста. Они все оделись одинаково, словно по форме, в чёрные брюки, такого же цвета рубашки и кожаные пиджаки, близкие по цвету к углю. Гроб из красного, практически бордового дерева, четырьмя углами лежал на плече каждого из этих незнакомых Горшенёвой парней.

Поставив гроб на две табуретки, молодые люди отошли в стороны, давая возможность собравшимся посмотреть на парня, который был просто обязан жить, любить, смеяться и радоваться новому дню. Вера разглядывала Сеню, абсолютно другого, без застенчивой улыбки, неправдоподобно умиротворённого. Он не напоминал спящего человека, скорее... скорее походил на труп, отчего становилось по-настоящему страшно. До этого дня Горшенёвой не доводилось видеть покойников, и потому было легче представлять их как людей, засыпающих навечно мирным сном.

Юные девушки, стоявшие рядом с пришедшими на прощание парнями, принялись утыкаться в плечи своим спутникам, заглушая всхлипы. Чёрт знает, кого хоронить сложнее: старых или молодых. С одной стороны, конечно, у стариков и знакомых накапливается больше, семья, как никак, уже образовывается полностью собственная, пустившая корни сильно после их рождения. С другой же, молодые ребята будто бы не доживают свой век, бессовестно проигрывают в схватке со смертью, когда на кону стояло огромное будущее. Вере раньше не доводилось стоять на похоронах, это правда, однако в эту минуту она искренне считала, что провожать в последний путь великовозрастного человека как-то честнее, что ли.

Те четверо парней, которые вынесли гроб из парадной, молча переглянулись между собой, и этот жест походил на условный сигнал, как в шпионском фильме. Один из четвёрки бесшумно подошёл к Нине Владимировне, шепнул ей на ухо нечто неразборчиво и вернулся на место.

Прощание с Сеней не напоминало отрепетированные похороны военных, на каких доводилось бывать родителям Горшенёвой, о чём мама изредка рассказывала, вовсе нет. Проводы Шутова в последний путь были как раз такими, как можно себе представить похороны бандита: много людей в коже и с цепями, куча молодых скорбящих девушек, пара одноклассников, мама, бабушка, да и всё. Из почестей — «Мерседес» катафалк. Никаких холостых выстрелов в воздух, длинных речей или причитаний, что жизнь оборвалась внезапно. Пожалуй, когда род деятельности погибшего строится на смерти, глупо горевать о логичном завершении.

— Тёть Нин, пора, — посмотрев на Шутову в пол-оборота, произнёс тот парень, что подходил к ней парой минут раньше.

— Только аккуратнее, — Нина Владимировна натурально вцепилась в предплечье бабушки Сени, — не ударьте его.

— Куда едем-то? — низким прокуренным голосом, смахивающим на тон Высоцкого, спросил широкоплечий парень метрах в трёх от Веры.

— К Знаменской подтягивайтесь, — быстро ответил, судя по всему, организатор сея действа.

Посмотрев на Шутова в последний раз, Горшенёва заметила крупный крест на груди, выглядывающий из-под расстёгнутой на две верхние пуговицы чёрной рубашки. Удивительно, но даже в гробу Сеня напоминал бандита, сошедшего с первых полос новостей о криминальных разборках. Веру настолько поразило это лицемерие, что хотелось проблеваться: в церквях с равной отдачей батюшки отпевали и убийц, и тех, кого они убивали. Наверное, по этой причине девушка до сих пор не смогла проникнуться к религии — слишком много вопросов вызывала сама концепция, где грехи отмаливаются уже постфактум, и неважно, сколько их накопилось.

Пользуясь суматохой, пока гроб грузили в катафалк, а пришедшие начали стягиваться ближе к «Мерсу», Горшенёва буквально затерялась в толпе, проскочила в арку, чтобы после побежать к своей парадной со всех ног. Ей хотелось убраться от чёрных одеяний, от призрачного запаха смерти, витающего вокруг неё ещё с больницы. Прошедшая ночь и раннее утро словно показали Вере две грани: одного человека, который умер, но смог выбраться, и второго, у которого обратной дорожки не было.

Горшенёва едва не пробежала свою парадную, пытаясь стать быстрее смерти. Лёгкие жглись, глаза тоже. Вера глубоко вдыхала утреннюю прохладу, небольшой молоточек внутри бил по нервным окончаниям, глаза перестали застилаться пеленой слёз. Стоя прямо перед металлической дверью, девушка вдруг осознала поразительную вещь: Шутов провожал её до этого места бесчисленное количество раз, будто бы нехотя отдавал портфель с учебниками и тетрадями. Примерно здесь же, чуть дальше, они встретились последний раз. Горшенёва не помнила тот разговор детально. Единственное, что отпечаталось — его просьба звонить, если понадобится помощь.

Вера смотрела себе под ноги так же, как тогда, когда они с Сеней молча топтались и не знали, как попрощаться. Понимание случившегося не успело вслед за девушкой, должно быть, поехало на отпевание в Знаменскую церковь, но до кое-чего Горшенёва додумалась: она больше никогда не встретит бывшего одноклассника во дворе, не перекинется с ним даже парой слов. Он больше никогда не попросит набирать в случае чего, а она не посоветует ему держаться подальше от бандитизма. Такая простая истина, что жизнь конечна, а смерть — это про прощание навсегда, вздёрнула плечи Веры вместе с рывком ветра. Девушка улыбнулась, подняла голову и кивнула. Именно так она кивала, прежде чем скрыться за дверью парадной, оставив Сеню стоять во дворе одного. Теперь уже она оставляла его навсегда.