Одиннадцатая глава
— Вы не против? — Князева посмотрела на свои ноги, дублируя вопрос взглядом.
— Да, конечно, разувайтесь, — улыбнулась Елена, подошла к креслу и села в него, крепко зажав в руках ежедневник.
— Простите, правда, но у меня так отекают ноги, — жалобный тон Веры удачно подчёркивался звуком расстёгивающейся молнии на сапогах, — что я иногда к вечеру хочу попросить Андрея просто их отрубить.
— Как думаете, согласится? — психолог спросила будто бы всерьёз, и Князева даже было испугалась, не начался ли сеанс, но потом Вера подняла глаза на Елену. Широкая улыбка на лице врачевательницы чужих душ подсказывала: шутка.
— Хотелось бы верить, что нет, — хохотнула Князева.
Наконец-то, спустя десять сеансов, Вера поняла, как приходить на сеансы и не чувствовать себя в одном шаге от смирительной рубашки. Раньше девушка, осторожно присаживаясь на диван, ловила странное чувство тревоги, словно находиться здесь равнялось постановке на учёт в психоневрологическом диспансере. Теперь же Князева знала, какой на ощупь угол декоративной подушки, насколько охлаждается вода в стакане за время беседы. Пожалуй, единственное, до чего Вера пока не смогла добраться, так это записи в ежедневнике психолога.
— Начнём? — Елена расправила плечи, следя за тем, как пациентка отодвинулась к краю дивана, выпрямив ноги.
— Да, я готова, — кивнула Князева и поправила под спиной подушку.
— Есть что-то, о чём вы бы хотели поговорить в начале? — Стандартный вопрос, являющийся неким прологом к каждой встрече.
— Мне до сих пор это кажется, — Вера опустила глаза, признаваясь в своём самом постыдном изъяне. — Я смотрю на неё и думаю, что Яна не наша дочь. Точнее, даже не моя дочь.
— Как вы можете описать это чувство? Какого оно цвета? — Раскрывая ежедневник на странице с текстильной закладкой, Елена внимательно посмотрела на Князеву.
— Оно голубое, почти прозрачное, — Вера довольно неплохо выучила, каким образом представлять ощущения становится легче, а потому сразу закрыла глаза. — Где-то внизу грудной клетки, у живота, — женская ладонь, украшенная только лишь обручальным кольцом, легла на солнечное сплетение.
— Оно большое? — интонация психолога планомерно подстраивалась под интонацию Князевой.
— Когда появляется — нет, но чем больше я думаю о нём, тем больше оно становится, — Вера свела брови, будто старалась сосредоточиться на этом чувстве.
— Вы рассказывали супругу об этом? — монотонно спросила Елена.
Князева моментально распахнула глаза, посмотрев на психолога так, словно из них двоих в помощи нуждалась как раз не Вера. Разговаривать с мужем о подобном для девушки стояло на той же ступени, что теоретическая возможность прийти однажды к маме и рассказать, как Князева лишилась девственности — за гранью возможного.
— Чтобы он меня в психушку сдал? — криво ухмыльнулась Вера и изогнула бровь.
— Вы считаете, Андрей вас не поймёт? — несколько слов остались записанными на странице самого желанного для Князевой блокнота.
— Если я приду и скажу ему, что наша дочь — не наша? — усмехнулась Вера. — Я готова поставить на это деньги.
— На кого из вас она больше похожа? — Вполне закономерный вопрос, который не задавал Князевой только ленивый за почти три года с момента рождения Яны.
— На Андрея и на мою маму, — с горечью сказала Вера.
Рассматривая дочь практически под лупой, Князева пыталась найти хоть какую-то общую черту между Яной и собой. Крохотный намёк на то, что девять месяцев беременности, роды, длительностью почти в сутки, бессонные ночи первый год, — всё это не могло пройти бесследно. Вера брала в одну руку свою детскую фотографию, в другой зажимала снимок дочери, и сравнивала. Со стороны её действия походили на ту игру, где требуют найти десять отличий, с той лишь разницей, что Князева искала хотя бы одно сходство, но не находила.
— А вы больше похожи на маму или на папу? — Елена подчеркнула последнее написанное собой слово.
— Я — копия отца, мне от мамы вообще ничего не перепало, — с улыбкой ответила Вера. — Может, конечно, как раз эту черту от меня Яна получила.
— А Андрей замечает между собой и дочерью сходство? — Князева чудом не закатила глаза. Он мог не заприметить новые тарелки, умудрялся упустить из виду очередной купленный женой свитер, но вот общностью с дочерью видел едва ли не лучше, чем машину утром под окнами, выглядывая во время завтрака во двор.
— Мне иногда кажется, что Андрей только их сходство и замечает, — огрызнулась Вера. — Хотя, знаете, нет! Он как-то сказал, что Яна напоминает ему меня в юности по характеру.
— Чем?
— Мы недавно вместе за ней приехали в детский сад вечером, — Князева пыталась говорить без горделивой улыбки, однако выходило скверно, — и воспитательница жаловалась на Яну. Говорила, что пока дети все играли и смеялись на площадке, наша ушла куда-то в кусты, сидела там одна, играла с куклой и ревела.
— Как вы думаете, почему такое поведение напомнило Андрею вас? — склонив голову вбок, Елена покрепче перехватила шариковую ручку в пальцах.
— Я тоже постоянно рыдала, пока все вокруг веселились и радовались, — Вера пожала плечами, грустно приподняв один уголок губы.
1999-й год
Горшенёва пыталась не морщиться от боли под рёбрами. Братья с обеих сторон прижали её с такой силой, что кости натурально крошились от хвата их рук на талии сестры. Честное слово, ещё немного и один из осколков рисковал проткнуть Вере внутренние органы, а учитывая шум в гримёрке, даже если бы девушка закричала в приступе боли, едва бы её кто-нибудь услышал.
— Всё? — громко спросила Горшенёва, стиснув зубы и глядя точно в камеру.
— Ага, — Князь, вместе с зажатой в руках видеокамерой, кивнул. — Потом отдадим в видеосалон, там фотку сделают.
— Хочешь, я тебе автограф на ней оставлю? — рассмеялся Миша и перебором пальцев прошёлся по рёбрам сестры, зная, что та безумно боялась щекотки. — Продашь барыгам, денег поднимешь, понимаешь, да?
— Кто у меня твою роспись купит? — Вера хмыкнула, выкручиваясь из рук братьев. — Мама?
— Во-во, мусик точно нормально за нашу фотку даст, — кивнул Лёха. — Она ещё и в рамочку поставит.
— Будет всем хвастаться: любимый Мишутка и эти двое, — заливисто смеясь, Горшенёва воспользовалась случаем, упав на двухместный диван в гримёрке.
Они часто подшучивали над братом, мол, Мишу родители заводили сознательно, а вот двоих следующих детей так, в качестве запасных, ежели чего приключится с первым. Не нужно было славиться особенными интеллектуальными способностями, чтобы понять, кого из них троих мама любила больше всех, пускай никогда в этом бы и не призналась даже с иглами под ногтями. Мусик натурально каждый день звонила старшему сыну, узнавала, как у того дела, поел ли он, какие планы построил. Безусловно, прозвище «маменькин сынок» у Михи не было в фаворе, но тут уж выбирать не приходилось.
Отец всегда оставался более благосклонным к Вере. Девушка прекрасно понимала: ради неё папа из кожи вон вылезет, свернёт любые горы, лишь бы вырастить Горшенёву аки наследную принцессу, правда, не без оговорок на стальной характер родителя. А Лёша... ну, он оказался в наилучшей позиции: его достаточно сильно любили, чтобы интересоваться жизнью, и недостаточно рьяно контролировали, чтобы парень мог жить свою лучшую жизнь. Наверное, иногда Лёху это задевало, но ведь так всегда случается, если в семье три ребёнка. Простая математика: родителей двое, мест для любимчиков — то же количество. Тут уж либо повезло, либо ты Лёша.
— Ты из зала смотреть будешь? — наклонившись к сестре, спросил Миха.
— Ага, хочу увидеть этих двух фанатов, ради которых вы аж «Юбилейный» взяли, — Вера рассмеялась, глядя на театральное недовольство брата.
— Ну-ка, посмотрите сюда, — вездесущий Князь с будто бы приклеенной к руке камерой практически вплотную подошёл к дивану, захватывая в кадр обоих Горшенёвых. — Пару слов для истории.
— Андрей, если ты не перестанешь так близко снимать, — милая улыбка на лице Веры растягивалась всё сильнее с каждым словом, — я отберу у тебя эту камеру и засуну тебе в задницу, понял?
— Моя школа, — Миха заржал прямо в ухо девушке.
— Тебе надо нервы подлечить, — поддерживая друга, рассмеялся Князь. Но камеру предусмотрительно отодвинул.
— Вы чё ещё тут трётесь? — Шумный натурально залетел в гримёрку с надрывным ором. — Минута до начала!
— Пускай разогреются, — захлопнув небольшое окошко на камере, сказал Андрей.
Отодвинув от себя брата локтем, Вера поднялась с дивана и кивнула Лёхе на выход в коридор. Они заранее договорились протиснуться в зал, стать где-нибудь с края, чтобы посмотреть концерт изнутри, прочувствовать его на своей шкуре, так сказать. Это была идея Лёши, но дожидаясь начала концерта, Горшенёвой стало казаться, что лучшего расклада и придумать нельзя. Последнее, о чём мечтала Вера — стоять бок о бок с Алёной, не спускающей глаза с Князя.
— Удачи, — шепнула на ухо Михе сестра, цепляясь пальцами за ладонь подошедшего Лёхи.
Прямой длинный коридор еле подсвечивался изредка мигающими лампами на потолке, делая пространство более узким и камерным. Здесь совершенно не хотелось разговаривать, даже дышать слишком громко было как-то бесцеремонно, словно антураж спортивного дворца предполагал громкие звуки на арене, а вот под ней — увольте, исключительно тишина и спокойствие.
— Туда, — Лёха кивнул налево, ведя Веру за собой. — Ты это, лицо попроще сделай.
— Чё? — нахмурившись, девушка чуть опустила голову, словно так фраза брата обретёт смысл. Зелёно-голубые стены постепенно начинали вибрировать, подпитываясь звуками толпы за большой металлической дверью в конце этой части коридора.
— Когда на Алёну смотришь, не обязательно лицо кирпичом делать, — Лёха хмыкнул, обернувшись буквально на секунду. — Чё, не отпустило до сих пор?
— Неважно! — обогнув брата у самой двери, Горшенёва потянула на себя непропорционально большую для её ладони ручку двери.
Разговаривать с Лёшей на тему Андрея было странно. Наверное, другим девушкам требовалось выговориться, поплакать на плече близкого человека, вот только Вера определённо не хотела ворошить то, что успело порасти мхом за последние годы. Чувства к Князю... Чёрт, они ещё оставались, правда, где-то на самой глубине сердца девушки, а отправлять за ними батискаф она не планировала. Однозначно не сегодня.
Погружённый в темноту зал. Разве что пара лучей прожекторов, направленных на собравшуюся толпу. Если бы Горшенёва не знала, куда пришла, подумала бы, что попала на гипнотический сеанс — все до единого люди, лица которых Вера могла рассмотреть, пялились на сцену и улыбались в предвкушении. Почти идентичные чёрные косухи поверх того же цвета футболок не выделяли никого из собравшихся, в том числе и Горшенёву, стащившую у старшего брата кожанку.
Но стоило на сцену выйти тем, ради кого сотни человек бросили свои дела, только бы подпевать странным песнопениям вживую, зал мигом переменился. Пожалуй, эти метаморфозы вполне подходили под представление Веры о том, как спадает эффект от гипноза. Толпа невпопад кивала головами, улыбки стали шире, а голоса в зале — громче. По вкусу всё происходящее напоминало девушке первый глоток вишнёвого «Yupi» в адскую жару: чересчур приторно, практически невыносимо искусственно, но оторваться просто невозможно.
— Охереть, да? — нагнувшись, спросил Лёха.
— Угу, — единственное, что смогла выдавить из себя Вера вместе с рваным кивком головы.
Никогда раньше Горшенёва не видела ничего даже близкого похожего: сотни людей подпевали каждое слово, некоторые выкрикивали имена парней, по большей части звали Миху, к слову. Это было так странно: вот, к примеру, два парня в шаге от Веры, отчаянно призывающие Горшенёва со сцены обратить на них внимание. Девушка с интересом учёного разглядывала их, пытаясь понять, на кой хер им сдался мимолётный взгляд Миши, или зачем там они ему орали. Ведь никто из пришедших сегодня на концерт, понятия не имел, какие их кумиры в реальной жизни, чем дышат и о чём мечтают по ночам.
— А вот эти, — Горшенёва обернулась к брату, аккуратно показывая ладонью на ряд милиционеров вдоль сцены, — зачем там стоят?
— Блюстители правопорядка, — кривляясь, покачал головой Лёха.
— Они ж ничего не смогут с такой толпой сделать, — Вера старательно перекрикивала песню, словно не она пришла на концерт и решила поболтать между делом, а именно брат со своим ансамблем мешал ей вести задушевные беседы.
— Ты думаешь, они весёлой компанией в пять человек пришли? — усмехнувшись, Лёша мотнул головой в сторону двери из зала в холл. — Их там ещё минимум штук сорок трётся.
Горшенёва пугливым взглядом проследила, куда ей показывал брат. Наглухо закрытая деревянная дверь скрывала истинное количество сотрудников на этом концерте, а потому Вере пришлось поверить на слово. После отношений с Костей у девушки появилась какая-то боязнь милиционеров, что ли, словно все они поголовно были кончеными отморозками, любителями распустить руки вечерком за ужином и поваляться окровавленными на собственной кухне.
— О, — резко округлила глаза Горшенёва, услышав начало единственной нормальной песни в репертуаре группы, по её собственному мнению, — а эту я знаю!
— Чё, петь будешь? — Лёха хохотнул и обнял сестру сзади. Их парочка со стороны должна была выглядеть глупо, учитывая, как все вокруг скакали, но сейчас Веру мало волновал их вид. Её обнимал один брат, в то время как второй пел на сцене перед громадной толпой людей. Пожалуй, примерно так Горшенёва определяла для себя слово «счастье».
— В тёмный мрачный коридор, — запела вместе с Андреем Вера, подняв руки в воздух. — Я на цыпочках, как вор.
Девушка не верила своим глазами, впитывая картинку сцены прямо в хрусталик, в мозжечок, в сердце: вот с этими двумя парнями — Поручиком и Балу — она толкалась в школьной столовой на обеде, протискиваясь вперёд за порцией картофельного пюре и рыбной котлетой, другой на регулярной основе подначивал её начать курить, а ещё оставался строчками текста в тетрадях, спрятанных в «секретном» ящике. Яша до сих пор делал то странное выражение лица при каждой встрече, а вот с Машей пока что у Веры не было связано никаких особенных воспоминаний.
Зато главный человек, соединивший в себе целую Вселенную для Горшенёвой в эту секунду буквально заполнил всю память девушки, начиная с первых дней жизни. Уголки губ Веры, будто безумные, поднимались вверх, когда взгляд цеплялся на чёрной рубашке и кожаных штанах Михи. Может быть, для пришедших сегодня на концерт, ребята на сцене — очередная группа, песни которых они станут вспоминать через много лет, как отголоски бурной молодости. Может быть, спустя два десятилетия, парни в шаге от Веры не припомнят, во что оделся Горшок на выступление в «Юбилейном». Горшенёва неожиданно для себя заплакала, понимая: она не забудет сегодняшний вечер никогда в жизни, ибо большинство людей на сцене были неотъемлемой частью той самой жизни Веры.
— Как бессонница в час ночной, — развернувшись заплаканным лицом к Лёхе, вновь запела девушка, — меняет нелюдимая облик твой.
— Чьих невольница ты идей? — Брат подмигнул и поддел кончик носа Горшенёвой указательным пальцем, сняв слезинку.
— Зачем тебе охотиться на людей? — прошептала Вера. Она поддалась внутреннему порыву, тут же обняв Лёху настолько сильно, как смогла.
Впервые Горшенёва испытала то, что, должно быть, перманентно ощущала мама. Вера стискивала в объятиях брата, пытаясь впечатать себя в него до последнего сустава и сухожилия, захлёбываясь гордостью. Теперь-то девушка поняла, о чём парни толковали ей, бренча на гитаре по несколько часов в своей комнате или отстукивая ритм палочками по барабанной установке. Постоянно они повторяли одну и ту же фразу: однажды ты будешь нами гордиться. Как правило, Горшенёва отмахивалась от их слов, будто отгоняла от себя витающий в воздухе бред, но сегодня, здесь, сейчас, бред превратился в самую что ни на есть реальность.
***
Вера опёрлась спиной на плечо Лёхи, отхлебнув пива из горла бутылки. Пожалуй, если бы потребовалось показать пальцем на самого выгодного человека компании, любой из сидящих в гримёрке, не задумываясь, ткнул бы точно в сторону Горшенёвой. Пока у других четвёртые бутылки сменились на пятые, Вера цедила несчастную первую, нагрев хмельной напиток до температуры киселя в детском саду на полднике.
— Короче, чё я хотел сказать-то, ё-моё, — Миха почесал затылок и усмехнулся, наверное, пристальному вниманию к его персоне. — Все говорили, что панки никому не нужны, что мы будем собирать гадюшники на сто человек, а мы «Юбилейный» собрали!
Словно по команде, бутылки с пивом в руках собравшихся взмыли вверх, сопровождаясь нестройными выкриками «Ура» из разных частей комнаты. Горшенёва потянулась вперёд, ударилась своей полупустой бутылкой о только что открытую бутылку старшего брата и поймала его взгляд. Такой, который говорил «этот тост был о тебе», ведь... Вера не верила в них. Ни одного дня она не верила в то, что эта странная, чересчур громкая музыка может хоть кому-то понравиться.
Против воли, честное слово, Горшенёва посмотрела на Князя, делая глоток тёплого, оттого противного пива. Словно в замедленной съёмке Вера следила за рукой парня, которой тот плотнее прижал к себе Алёну, сидящую рядом на ступеньке в гримёрной. В этой девушке не было ничего выдающегося, во всяком случае, Горшенёва никаких особенных качеств в ней не видела. Типичная миловидная внешность, выверенный тон голоса, практически отсутствующий характер — она не могла привлекать к себе так много внимания, сколько оказывал Алёне Андрей. Впрочем, Вера вполне допускала, что под таким углом на девушку Князя смотрела исключительно она одна.
— Пойдём подышим? — повернувшись к Лёхе, предложила Горшенёва.
Ему хватило одного быстрого взгляда туда, где Андрей буквально засовывал язык в глотку Алёне, чтобы всё понять и кивнуть. Главным достоинством Лёши сестра искренне считала проницательность, без скидок на родство и близкие отношения с малых лет.
— А вы куда? — заметив попытку незаметно ретироваться, неизменно звонким неприятным голосом спросила Анфиса.
— Да душно тут, — Лёха демонстративно оттянул ворот футболки. — Мы щас вернёмся.
Вера вышла первой, не желая даже краем глаза замечать очередную попытку Андрея сожрать свою девушку во время поцелуя. Хотелось уйти как можно дальше, скрыться от их вида за несколькими дверьми спортивного дворца, просто вдохнуть свежий воздух, который умел заполнять голову пустотой. Горшенёвой требовалась небольшая передышка от лицемерных улыбочек в адрес Алёны.
— Чего молчишь? — усмехнувшись, Лёша нагнал сестру на повороте к выходу из здания. — Расстроилась?
— Нет, — Вера вздёрнула плечом и открыла массивную заднюю дверь, тут же оказавшись на погрузившейся в ночную тишину улице. — От счастья за него в зобу дыханье спёрло, — последние два слова застряли в горле, а потому звучали с неестественной хрипотцой.
— Будешь? — Лёша вытащил из кармана джинсов пачку сигарет и зажигалку, протягивая нажитое непосильным трудом сестре. — А он знает, ну, про то, что с тобой происходит?
— Откуда? — с ухмылкой Горшенёва достала из раскрытой пачки сигарету, тут же зажав ту меж губ.
Она до сих пор ни разу не курила, считая, что для пагубных привычек в их семье существовало лишь два человека, но сейчас никотин представлялся Вере возможностью почувствовать себя лучше, пускай и на время нескольких затяжек. Вспоминая, как при ней курили братья, Горшенёва прокрутила небольшое колёсико зажигалки, поднесла огонь к скрученному в бумага табаку, и сделала вид, будто так и надо.
— Ну не знаю, — выжидая, пока сестра перестанет кашлять от первой в жизни затяжки, тянул гласные Лёха. — Рассказала бы ему всё ещё лет пять назад, может, чё и вышло бы.
— Фу, дрянь какая, — Вера сплюнула резко образовавшуюся слюну, натурально впихнув брату в руки свою сигарету. — А если бы он меня послал?
— А если нет? — хмыкнув, Лёша втянул в себя сигаретный дым и откинулся головой на стену «Юбилейного».
— У него Алёна, он счастлив. — Невесёлая улыбка пряталась за опущенной к украшенному десятками окурков асфальту. Горшенёва смотрела себе под ноги, заламывала пальцы, параллельно удерживая всхлип. — А я всегда буду мелкой сестрой Горшка, на которую никто всерьёз не смотрит.
— Ты Яхе нравишься, — со смехом заметил Лёша.
— Яша западает на всех, у кого нет члена, — Вера фыркнула, вспоминая, как парень едва ли не ложился головой на колени к Маше-скрипачке минут сорок назад. — Его вообще нельзя в расчёт брать.
Весенние майские ночи в Питере брали своё начало у мартовских вечеров, замедляя бегущие по дорогам ручейки талого снега с чёрными пиками, покрывая вынырнувшую из-под сугробов жухлую траву наледью, а дыхание окрашивая бледно-белым цветом так, что казалось, будто возле заднего входа в дворец спорта курили двое. Разговор Веры с Лёхой же корнями произрастал из их детства, когда сестра тихонько вздыхала от неразделённой любви к соседскому парню на даче, в то время как брат с упорством старался помочь ей обратить на себя внимание. Не в первый раз они попадали в эту лодку.
— Хочешь, я с ним поговорю? — Лёша затянулся в последний раз и выбросил бычок в сторону заполненной мусорки.
— Давай сразу уж тогда папа ему позвонит? — приподняв подбородок, не без пафоса, выплюнула Горшенёва. — Пускай всё остаётся, как есть.
— Смотри сама, — вздрогнув от заглянувшего за угол ветра, Лёха потянул на себя ручку двери и пропустил сестру внутрь. — Только тогда не надо делать вид, что тебя блевать тянет от неё.
— А это уж как карта ляжет, — Вера на секунду сохранила вполне серьёзное выражение лица, чтобы после показать язык, рассмеяться и драпануть к гримёрке.
Ветер действительно смог впитать в себя вязкую грусть девушки, растворить в сигаретном дыме, заморозить на желтоватой траве. Горшенёвой не хотелось больше молчаливо крутить в руке бутылку пива, изредка изображая радость, нет. Перебирая ногами наперегонки с Лёхой по тёмному коридору, Вера решила, что любовь обязана дарить счастье, а потому планировала взять его сполна. Пускай даже та любовь и была безответной.
2016-й год
Князева вытянула ноги, простонав, закинула их на подлокотник. Кровь будто нарочно отказывалась бежать по венам, застопоривалась точно в области голеней.
— Всё в порядке? — Елена с волнением заглянула в лицо нахмурившейся Веры.
— Да, я просто, — приподнявшись, девушка выгнулась в спине и поправила подушку под поясницей, — уже не знаю, как лечь, чтобы не лопнуть тут у вас.
— Мы можем сделать перерыв, если это как-то поможет, — в подтверждении правдивости своего предложения, психолог прикрыла ежедневник, оставив в качестве закладки ручку.
— Не-не, я нормально, — с улыбкой заявила Князева и даже смогла выдавить улыбку. — Извините, я забыла, что вы спрашивали.
— Вы ревновали Андрея конкретно к Алёне или в целом не хотели его видеть рядом с другой девушкой? — Ежедневник вновь открылся на том же развороте, что и до этого.
Вопрос заставил Веру задуматься, закусив нижнюю губу. Брови девушки практически сошлись на переносице, должно быть, от активного мыслительного процесса. Из сегодняшнего дня Князевой трудно давался анализ себя тогдашней, ибо то, что испытывала Вера семнадцать лет назад сильно отличалось от её чувств спустя долгие годы.
— А я, кстати, — рассуждая вслух, начала девушка, — не уверена, что в принципе ревновала Андрея. Ну, то есть, ревность — это же про нежелание делить своего человека с кем-то ещё, правильно?
— Зависит от того, к кому вы испытываете ревность и в какой момент, — Елена приподняла подбородок, ловя задумчивый взгляд Веры.
— Наверное, не ревновала, — выстраивающиеся в голове Князевой мысли становились почти осязаемыми, электрическими разрядами проходя вдоль позвоночника от воспоминаний о руках Андрея на плечах Алёны. — Мне хотелось быть на месте любой девушки, которую Князь воспринимал всерьёз, но я не хотела занимать чужое. Мне нужно было своё отдельное, понимаете?
— Насколько я поняла, вы довольно открыто обсуждали с Алексеем свои чувства, — Елена подвернула манжеты пиджака, оголяя предплечья.
— В тот период времени Лёха был единственным человеком, с которым я смогла что-то обсуждать, — глядя на тонкие запястья психолога Князевой поплохело. У самой Веры вот уже месяца два даже руки опухали настолько, что они больше напоминали палки варёной колбасы.
— Почему вы не могли поговорить с Аллой? — Шариковая ручка удобно легла в противно худощавую ладонь с совершенно не залитыми пальцами.
— Ей тогда было не до меня, — Князева натянула рукава свитера до фаланг пальцев, не спуская глаз с рук психолога.
1999-й год
Вера запрокидывала голову, следя за сизым дымом изо рта, кашляла, улыбалась и снова затягивалась. Свиснуть у Михи пачку, воспользовавшись его занятостью во рту у Анфисы, девушка искренне считала самой гениальной идеей, которую смогла сгенерировать этой ночью. Двор мирно спал, казалось, даже машины посапывали, дожидаясь утра и спешащих на работу владельцев. Не бегали бездомные кошки, никто не курил возле парадных. Идеальное время для прогулки в гордом одиночестве сильной и независимой ни от кого девушки. Такая формулировка нравилась Горшенёвой куда больше реальности, где все разъехались по своим домам парочками, а Веру провожать вызвался разве что Лёха, от помощи которого она отказалась с важным видом.
Скрываясь от буйного ветра, девушка плотнее закуталась в ветровку на размер больше и отвернулась влево, словно природа — всё равно, что лихач на дороге, решивший поиграться наперегонки. Обычно такие обгоняют не участвующих в гонках, если те не лезут в поток. До этого момента Горшенёва была уверена, что этой ночью двор принадлежал лишь ей, но сидящая на лавке в обнимку парочка явно делила как минимум детскую площадку аж на троих.
— Ну ты чего? — прижав к себе девушку, довольно спокойно спросил парень, однако из-за общей тишины его голос звучал практически криком. — Я же тебе говорю, меня так, для численности призвали.
— Ген? — спросила Вера, вглядываясь в знакомые очертания молодого человека.
— О, какие люди! — Халявин задорно подмигнул девушке, встретившись глазами. — Ты чего по ночам шастаешь одна?
— А что тут... — Правильное слово не приходило на ум. Ступая ближе по хрустящему песку, который дети высыпали из песочницы, Горшенёва чуть согнулась и смогла разглядеть лицо той, которую парень жал к себе.
Вздрагивающие от рыданий плечи с рассыпавшимися по ним светлыми волосами тут же сдали, кто плакал в объятиях Гены.
— Что-то случилось? — Вера успела подойти вплотную, сесть на корточки, а Алла даже не смогла оторвать лицо от груди мужа.
— Да всё в порядке, — отмахнулся Халявин.
— Его на войну забирают, — сквозь всхлип выдавила Ситникова.
Горшенёва едва не свалилась назад, отшатнувшись, будто подруга ударила отрезвляющей пощёчиной. Хотелось одновременно разрыдаться, захохотать и отрицательно мотать головой до боли в шее. Алла не могла шутить над таким, во всяком случае, её истерические попытки схватить супруга за руки говорили о серьёзности ситуации.
— На какую ещё войну? — хохотнула Вера.
— Да ерунда это всё, — Гена лучезарно улыбнулся и ободряюще провёл ладонью по плечу жены. — Кто меня куда отправит? Я автомат раз в жизни держал в руках.
— Хватит! — взревела Ситникова, натурально отпихнув от себя мужа. Она слетела с лавки, упав на колени перед Горшенёвой и сразу обхватила щёки подруги, принуждая смотреть на себя. — Поговори с отцом, умоляю, пожалуйста, поговори. Он же может с кем-нибудь договориться!
— Не слушай её, — Гена прокрутил пальцем у виска, привлекая к себе внимание Веры. — Она расстроилась просто...
— Замолчи! — заверещала Ситникова, насколько это было возможно, учитывая севший от рыданий голос.
— Так, всё, — решительно встав с лавки, Халявин натурально подхватил на руки жену и забросил на плечо, не вслушиваясь в поток возмущений, раздающийся явно в его адрес. — Тебя проводить?
Гена смотрел так, будто вокруг него не разрушался целый мир, опадая огромными кусками реальности куда-то в недра. По крайней мере, Вера видела, как её привычное существование раскалывалось и летело так далеко, что пропадало из вида. Разумеется, девушка знала и про войну, и про регулярный призыв туда — об этом рассказывали по телевизору, но так, скорее между делом, чем с гордостью. Сюжеты из Чечни никогда не становились заглавными или заключительными в эфире новостей, они умело вплетались в середину, когда большинство зрителей порядком устало от голоса ведущего, а потому звук телевизора убран почти полностью.
Горшенёва прекрасно осознавала, что призвать на войну с равной долей вероятности могут и Андрея, и Гену, и кого угодно из ближайшего круга вертящихся рядом с Верой парней, однако нечто подобное — всегда случается обязательно с кем-то другим. Всенепременно умирают родители, но только не у тебя, естественно предают близкие люди, но ни в коем случае не твои. Поистине жуткие стороны жизни существуют, правда, людям приятнее считать, будто к ним этим стороны никогда не повернутся.
— Сама доберусь, — пробормотала себе под нос Горшенёва, глядя на дрыгающуюся на плече парня Ситникову. — Ты когда уходишь?
— В семь утра сбор возле военкомата, — Гена едва успел договорить, как тут же рассмеялся, получив удар по пояснице от жены. — Синяки останутся, дурында.
— Ладно, я пойду, — выдохнула Вера и подмигнула парню, напитываясь его нескончаемым позитивом, идущим вразрез с обстоятельствами. — Ты возвращайся, главное, ладно?
— Ну и ты туда же! — Халявин перехватил Ситникову поудобнее. Должно быть, держать на себе девушку, которая поставила главной целью — отбить почки мужу, достаточно тяжело. — Скоро вернусь, соскучиться не успеете!
Смотря Гене в глаза, Вера не видела даже намёка на ложь. Либо он искусно врал, был виртуозным актёром, либо же действительно верил в то, о чём говорил. Девушке хотелось поверить во второе, но что-то необъяснимое подсказывало, что правильным вариантом ответа будет первый. Не мог Халявин взрастить внутри себя позитив таких огромных размеров, чтобы не осознавать всю серьёзность слова «война». Их поколению довелось застать и ветеранов Великой отечественной, и выходцев из Афгана, и вернувшихся с Первой Чеченской. Живя в разных точках страны, всех молодых людей объединял один не рвущийся ни под каким позитивом канат: войну они видели в лицах, и эти лица не позволяли задорно улыбаться.
— Я пойду, — прошептала Вера, прислушиваясь к Алле, которая продолжала колотить мужа, параллельно всхлипывая.
— Ага, давай, — Гена вновь подмигнул, даря этим какую-то иллюзорную надежду, будто не было ни единого шанса встретить его в следующий раз не в гробу.
Потоптавшись от силы секунды три, Горшенёва драпанула к парадной, на ходу вышвырнув из кармана кофты пачку сигарет и коробок спичек в кусты. В общих чертах она понимала, что хотела сделать, придумывала, к кому мог обратиться отец, чтобы помочь. Насколько знала Горшенёва, папа ни разу не пользовался своим положением, не помогал Михе или Лёше «откосить», а значит, система задолжала ему по меньшей мере одну услугу, которую Вера планировала выцыганить для себя.
Зажимая три кнопки на кодовом замке двери, девушка поймала глазами взгляд Халявина. Он продолжал стоять на детской площадке, всё так же держал вырывающуюся Ситникову. С такого расстояния было непонятно, как именно он смотрел, но почему-то Горшенёва решила, что парень улыбался. Гена не мог не проводить её хотя бы так, слишком правильным был этот юноша, для которого на войне просто не могло оказаться места.
Перепрыгивая через ступени, Вера добежала до квартиры, едва сохранив лёгкие в целости и сохранности. Руки колотило, словно в них вшили радиатор старой тачки, а потому ключ в замочную скважину попал аж с третьего раза.
— Пап! — срывающимся голосом крикнула Горшенёва, захлопнув за собой дверь.
— Ве-ерочка, — отец вышел из спальни, зевая и протирая сонные глаза кулаком. — Что случилось?
— Мне нужна твоя помощь, — Вера привалилась спиной к стене, не спуская глаз от отца, лицо которого вытягивалось пропорционально тому, как папа проходился взглядом по задыхающейся дочери.
— Что такое? Кто обидел? — Девушка мотнула головой, обрывая следующие взволнованные вопросы родителя.
— Генку в Чечню забирают. Сделай что-нибудь, пожалуйста, ты же можешь! — на одном дыхании выпалила Горшенёва.
— Да твою мать!
Редко Вере доводилось видеть отца настолько потерянным. Пожалуй, в последний раз это случилось, когда Миха пришёл домой и заявил, что ни в какую армию он служить не пойдёт, мол, жизнь свою на бесполезные игрушки в военного тратить не собирается. Примерно так же папа тогда потёр лоб, хмурясь, и покачал головой.
— Позвони кому-нибудь, чтобы его не заби... — принялась лепетать Вера.
— Нет, — отрезал папа. — Ни за кого не просил никогда и сейчас не буду! Призвали — значит, нужен!
— Пожалуйста, я тебя очень прошу, — Горшенёва бросилась к отцу на шею с тем же рвением, какое сидело в Ситниковой, упавшей перед подругой на колени. — Помоги, ну ты же можешь! Если его там убьют, Алла не переживёт!
— Ты не понимаешь, о чём просишь, — сухо говорил папа, легонько проводя ладонью по спине Веры. — Думаешь, там никто жить не хочет? Наши стреляют в воздух из окопов, чеченцы то же самое делают. Посидит пару месяцев, в грязи измажется, да и вернётся ваш Гена.
— Пап, пожалуйста! — Горшенёва в прямом смысле умоляла, прижавшись так близко, чтобы каждое слово попадало отцу через ушную раковину прямо в мозг.
— Не проси, — давящим тоном произнёс папа. — Я всё сказал: ни за кого просить не буду!
Впервые в жизни Вера ощутила бессилие на вкус. Оно отдалённо напоминало разочарование, отличаясь лишь тем, что перед глазами девушки встал образ Гены, с привычной улыбкой на лице. Девушка зарывалась носом в шею отцу, вытравляла воспоминания о редких сюжетах про грузы двести, которые показывали в новостях, пробовала одолжить наивный позитив, с которым Халявин подмигнул на прощание. Единственное, на что оказалась способна Горшенёва, — взять себя в руки и запретить самой себе плакать. Наверное, когда ничего больше тебе не подвластно, ухватить в вожжи себя — это по-настоящему сильный поступок.
— Ясно, — процедила сквозь зубы Вера и отошла на шаг. Ещё один. И ещё.
Руки повисли вдоль тела, будто верёвки. Пялясь себе под ноги, девушка медленно, почти лениво, брела к себе в комнату, прислушиваясь к ощущениям в центре груди. До этого Горшенёвой не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, так что сейчас она старалась сосредоточиться на новых ощущениях.
— Вер, — окликнул отец, но она не обернулась. Молча качала головой, с удивлением замечая сквозящий ветер в рёбрах, пока не зашла в свою комнату.
Вскинув голову, Вера шерстила взглядом по стенам, потолку, полу — девушка искала безопасное место, где бы прекратился этот сквозняк. Ей хотелось заткнуть каждую щель ватой, залить монтажной пеной, заколотить нахер прохудившуюся раму в области между бронхами и сердцем. Быть может, под рукой у девушки не было нужных строительных материалов, зато она точно знала, что бумагой реально залатать любые дыры. Вопрос в количестве макулатуры, а уж у Горшенёвой скопилось её с избытком.
В два шага Вера оказалась возле нужного места. Упала на колени. Дрожащий подбородок сбивал, клацание зубов отвлекало, однако внешние факторы — не повод сворачивать хаотично намеченный план, как считаете? Девушка рывком открыла ящик, тут же выбросив все лишние вещи: от новенькой пары колготок до нескольких трусов «для месячных». Одну за одной она доставала десяток исписанных собственной рукой текстов. Горшенёвой физически требовалось причинить Князю боль, соразмерную той, которую парень наносил ей, сам того не подозревая.
Трясущейся рукой она выхватила из стопки первую попавшуюся тетрадь. Раскрыла, бегло пройдясь глазами по тексту. В тот день, когда Вера оставила конкретно этот отрывок, Андрей стащил с себя вечером на детской площадке олимпийку, чтобы укрыть дрожащую от холода Горшенёву. Эх, знала бы она тогда, какой холод, облизывающий ледяным языком органы, ей предстояло узнать сегодняшним вечером. Вера порезалась о бумагу, разорвав тетрадь пополам.
— Ненавижу, — прошептала она, удерживая слёзы в глазах. Нельзя было плакать. Она поступала справедливо. Здесь не о чем реветь.
Только отбросив две половины тетрадки, Горшенёва поняла, какого чёрта натворила. Пытаясь разодрать Князева, она, на самом деле, истязала себя, ведь на этих страницах оставил себя вовсе не Андрей. Всё с тем же тремором в пальцах, Вера прижала к груди остальные стопки заключённых в слова чувств, подхватила порванную тетрадь и дошла на ватных ногах до письменного стола.
Горшенёва ляжет спать вместе с пением птиц за окном, занимающимся рассветом, переписанной от и до тетрадки. Отдельные слова размоют пара упавших слезинок. Вера зачеркнёт их, а после напишет заново. Её личная боль заслуживала приличного вида, хотя бы в тексте.