Семейный портрет

Вера откинула чуть влажные вьющиеся локоны за плечо, и несколько прядок моментально прилипло к мокрой от пота спине. Не волнуясь, что на её счёт подумает Тёма, девушка внимательно разглядывала его черты лица, под слабым освещением луны из окна скулы парня становились ещё более острыми, словно дотрагиваться можно только с мотком бинта под рукой. Горшенёва вела глазами от прикрытых глаз ниже, рассматривала щёки, на которых продавливались ямочки, если Артём хохотал. Сейчас на его лице играла полуулыбка, но это ничего не значило. Для Веры был важен сам факт знания этой детали: ямочки проступали.

— Знаешь, о чём я подумал, когда увидел тебя тогда в баре? — Он спросил совсем тихо. Настолько, что девушке пришлось слегка придвинуться ближе, только бы не упустить ни одного слова.

— О чём? — подстроившись под вкрадчивую интонацию, ответила вопросом на вопрос Горшенёва.

— Я тебя увидел и подумал, что мы очень невовремя встретились, — Тёма произнёс всё с той же громкостью, близкой к шёпоту. Он всегда говорил ночью именно так, будто луна не терпела разговоров в полную силу, оставляя за собой право дарить людям интим своим сиянием.

— Почему? — Глаза Веры округлились от неожиданности. Она в равных долях делила желание знать, какого чёрта время их встречи казалось Артёму неправильным, и вместе с тем совершенно не хотела этого слышать.

— Потому что ЗАГСы работают до шести вроде, — медленно сказал парень, следя, как менялось выражение лица Горшенёвой.

Ей потребовалось время. Немного, секунд пятнадцать, прежде чем буквы сложились в правильном порядке, проникли через поры в кожу, пуская мурашки. Вера часто моргала, смотрела в глаза Тёме и не могла в это поверить. Они подумали об одном и том же, совершенно не зная этого.

— Напугал? — Артём хохотнул. Нервно. Неуверенно. Он явно пожалел о сказанном, решив, будто лежащая рядом Горшенёва испугалась.

— Я подумала о том же самом, — практически беззвучно выдохнула Вера.

Ей казалось глупостью захотеть выйти замуж за первого встречного, причём буквально. Обычно подобные сюжеты показывали в гипертрофированно романтичных фильмах: пара людей смотрит друг другу в глаза, гормоны впрыскиваются в кровь, словно из невидимого шприца, а дальше — любовь до гроба. Горшенёва никогда не верила в «долго и счастливо», искренне считая этот фразеологизм пережитком прошлого, ну или же просто глупостью из детских сказок и всё тех же чересчур романтизированных фильмов.

Вера не доверяла байкам про «любовь до гробовой доски» хотя бы потому, что не встречала такую на своём веку. Разумеется, у девушки перед глазами был пример — отношения родителей, правда, мало кто знал, как обстояли дела за закрытыми дверьми. Со стороны семейная жизнь мамы с папой казалась идеальной. Встреча в молодости, потеря головы у обоих от влюблённости. Мама, готовая ехать за отцом хоть на край света по всем гарнизонам, трое детей, делающий всё для семьи папа. Да, Горшенёвы-старшие довольно убедительно пускали пыль в глаза всему обществу, сохраняя внутри дома грязное бельё, для которого публичная огласка — всё равно, что прачечная у всех на виду.

Но Вера жила внутри корзины. Она хорошо помнила, как плакала мама, пускай и старалась делать это максимально скрытно, когда папа возвращался домой сильно за полночь. Будучи маленькой, Горшенёва не понимала, почему мама громким шёпотом допытывала папу, где и с кем тот был, и уж точно Вера не догадывалась, отчего его молчание приводило маму в состояние, близкое к истерике. До сих пор девушка не решилась откровенно поговорить с родительницей о том периоде жизни их семьи, опять же, боясь узнать, как на самом деле тогда обстояло дело и куда уходил папа после службы вместо дома.

— Сколько времени? — Горшенёва выплыла из воспоминаний, посмотрев на часы Артёма, которые валялись на тумбочке возле кровати.

— Се-ейчас, — потянувшись, Тёма быстро глянул на циферблат, — половина второго.

— Мне пора. — Веру как током ударили: она резво поднялась, тут же схватив валяющуюся на полу юбку. За последнюю неделю девушка оставалась у Артёма до ночи вот уже шесть раз, а потому каждое движение стало почти автоматическим, отработанным. Даже его реакция в виде закатившихся глаз и то не удивила.

— Ты как Золушка, — прыснул парень, наблюдая за натягивающей футболку через голову Горшенёвой. — Только часы за двенадцать переваливают — ты домой.

— Прости, — всё на том же автопилоте выдала Вера и нацепила носок на правую ногу, осторожно привалившись бедром к подоконнику.

Она не рассказывала причин, по которым предпочитала свою постель кровати Тёмы. В ядре возвращения Горшенёвой домой сидел довольно расчётливый совет мамы: стоит только поселиться у парня, как о предложении выйти замуж можно забыть. Само собой, это заявление являлась скорее теоремой, нежели аксиомой, и огромное количество девушек, наверное, живя вместе с парнем, получали заветное «Будешь моей женой?», однако мама была, что называется, старой закалки.

Её доводы про фактический статус жены звучали логично. Даже вполне себе резонно, надо сказать. Сидя вечером на кухне, мама обрисовала Вере тот сценарий, который видела сама: зачем молодому человеку брать на себя ответственность обязательств, марать паспорт дурацким штампом, если избранница уже по сути стала супругой? Не очень законной, конечно, но это детали. Она и так готовит, стирает, убирает, засыпает под боком, в общем и целом, для чего нужно пачкать страницу главного документа чернилами, когда и без них всё работает? Правильно, незачем! Из этого анализа вытекал вывод: как только начинаешь в полную силу жить с парнем, о кольце на безымянном пальце правой руки можно забыть. Во всяком случае, конкретно в этих отношениях.

Мама провела свою лекцию в тот самый день, когда решила подкормить фанатов Михи, и именно с того дня Вера решила для себя: она останется у Тёмы только в качестве жены. На худой конец, девушка была готова к торгам и ночёвке в статусе невесты, но не меньше.

— Можешь в такси пока позвонить? — Горшенёва спросила нечленораздельно. Всё же говорить и держать во рту две невидимки — не лучшая идея, если хочешь, чтобы собеседник мог поддерживать диалог без смеха.

— Без проблем, — хохотнул Артём и нехотя сполз с кровати. — Я сегодня домой мимо детского сада шёл, — эти слова звучали как заход издалека, — смотрел на родителей, которые малышей забирали.

— Ага, и чего? — Увлечённая собственным отражением, а точнее тем, как бы аккуратнее заколоть растрепавшиеся волосы, Вера не распознала окольные пути к центральной теме в голосе парня.

— Ты бы хотела ребёнка? — Услышав вопрос, Горшенёва замерла. Рука с зажатой в подушечках большого и указательного невидимкой натурально забуксовала, путаясь то ли в волосах Веры, то ли в мыслях на этот счёт.

Она не знала, с какой частотой родители, будто впроброс говорили на тему внуков с Мишей или Лёхой, казалось, что крайне редко. Весь груз ответственности за будущее поколение семьи ложился на плечи Веры, по крайней мере, папа с мамой не забывали напомнить дочери о необходимости продолжения рода. Горшенёва уже перешла тот возраст, когда беременность — это про принести в подоле малолетней дурой, но ещё не дошла до тикающих часиков. Эдакая золотая середина, где тебя ещё не поторапливают и вместе с тем довольно прозрачно намекают на беременность.

— Предлагаешь, — Вера сглотнула, произнося ответ настолько легко, насколько вообще может ощущаться легковесной такая тема, — украсть одного?

— Я пока на зону отправляться не планировал, — зажав телефонную трубку между плечом и ухом, Артём ухмыльнулся. — Алло, да? Да, машинку хотел бы заказать...

Воспользовавшись быстрым ответом диспетчера на том конце, Горшенёва развернулась спиной к Тёме, трижды провела ладонями по лицу, отмечая, как дрожали пальцы, а после бесшумно и глубоко выдохнула. Конечно, Вера ждала, что однажды между ними состоится подобный разговор. Наверное, даже не просто ждала — всецело надеялась, однако судьба умела подкидывать девушке желаемое в максимально неожиданные моменты. Она словно проверяла Горшенёву на стрессоустойчивость, прощупывала, действительно ли Вера чего-то хотела или просто прикидывалась.

— Через десять минут машина будет, — громко сказал Тёма. — Не, если серьёзно, ты бы хотела ребёнка?

— Сейчас? — Горшенёва глянула из-за плеча, изображая беспечность. — Нет. Когда-нибудь, возможно, когда я буду замужем...

— А если я позову, пойдёшь?

На их лицах, что самое забавное, у обоих играла игривая ухмылка, скрывающая за собой достаточно тяжёлую ношу разговора. Они оба не двигались, не пытались стереть сказанное в поцелуе, зачёркивая слова мазком языка по нижней губе. И Вера, и Тёма подбрасывали иссушенные ветки в костёр, смотря, как поступит второй: затушит или добавит огня.

— Позови сначала, — Горшенёва понизила голос, ощущая першение в горле. Искры попадали в трахею, вызывая покалывания по стенкам.

— Выйдешь за меня? — поведя плечом, будто он произнёс забавную шутку, спросил Артём.

— Я... — Вера закашлялась, провела трясущейся ладонью по полыхающему горлу и попробовала снова. — Я подумаю.

— Хорошо, — хмыкнув, кивнул парень. — Можешь чайник включить? Я пока оденусь, провожу тебя до тачки, а то у нас тут в парадной нарколыги повадились ошиваться.

— Без проблем, — Горшенёва растянула губы в улыбке, чувствуя пепел в лёгких и сожженную напрочь трахею.

Плетясь на кухню, Вера понятия не имела, насколько всерьёз случилось это предложение. Нужно ли ей думать над ответом или вопрос Артёма был так, сказанная в воздух глупость, обречённая раствориться в тумане предрассветного солнца к завтрашнему дню? Потому что... Господи, потому что его предложение выйти замуж не походило на те вставания на одно колено из всё тех же дурацких фильмов о любви.

Обычно там слёзы лились рекой, девушки кивали невпопад, борясь с рыданиями в голос. Обычно желание соединиться в браке становилось логичным продолжением долгих отношений, не всегда, но всё же. Ни одна картина из просмотренных Верой не научила девушку, что позвать замуж могут через пару недель после знакомства в мраке спальни, где влажные простыни ещё дышали недавним сексом. Горшенёва привыкла к прописанным правилам, а Тёма словно нарочно нарушал любое.

— Вер, — окликнул её Артём, высунувшись из-за угла коридора на кухню. Девушка упрямо поджигала газ большой зажигалкой. Всё-таки дома и она, и мама справлялись по старинке спичками.

— Ау? — Обернувшись, Горшенёва обожглась от появившихся язычков синего пламени вокруг конфорки.

— По поводу замуж, — он сглотнул, собираясь сказать нечто действительно серьёзное, — я не пошутил, так что ты правда подумай.

— Хорошо. — Вера вновь улыбнулась, теперь уже скорее через силу.

Их броски сухих веток зашли слишком далеко. Она ведь в прямом смысле слова обожглась! Горшенёва привыкла прислушиваться к чутью, верить знакам. С того момента, как девушка зашла в квартиру родителей, вернувшись из квартиры Кости, она чётко решила ловить сигналы вселенной от всего. Сейчас, проводя кончиком языка по обожжённому указательному пальцу, Вера вдруг увидела в этом знак: нельзя соглашаться. Ни в коем случае. К сожалению, девушка научилась ловить сигналы судьбы, а вот следовать им пока в её привычку не вошло. Она знала, что ответит Тёме, когда налила в чайник воду и поставила на плиту.

***

Вера нарочито медленно поднималась по лестнице, переступая с одной ступени на другую в темпе умирающей черепахи. Слова Артёма требовали сосредоточенного, внимательного, вдумчивого состояния девушки, а рассчитывать на концентрацию в квартире, где главной ночной музыкой становился храп отца — так себе идея. Горшенёва размышляла над предложением выйти замуж всю дорогу, пока тряслась в стареньком «Москвиче» до дома. С одной стороны, бросаться в омут с головой не хотелось от слова совсем, всё же Вере было уже не восемнадцать, и такие выкрутасы вряд ли кто-нибудь бы оценил. С другой же — а что плохого в безрассудстве? Ну вот когда ей отпускать стропы, ныряя в неизвестность, если не сейчас?

Перед глазами Веры стоял вполне себе релевантный пример раннего брака, когда за плечами всего пара месяцев отношений. Алла с Геной до недавнего времени имели все шансы оказаться в числе тех, про кого Горшенёва с белой завистью рассказывала вечерком маме на кухне. И ведь так оно и было, пока несколько кровавых отпечатков на костяшках подруги не врезались Вере в голову на всю оставшуюся жизнь.

Сейчас девушке хотелось позвонить Ситниковой. В принципе, она думала об этом всю прошедшую неделю, но каким образом начать разговор после их встречи во дворе, Горшенёва сообразить не смогла. Спросить, как Алла себя чувствует? Бред. Рана не выглядела смертельной, а чрезмерную заботу подруга с лёгкостью могла в очередной раз воспринять за жалость. Скорее всего, как итог — повторение ссоры, только уже без летающей вокруг песочной пыли. Пожалуй, единственный важный вопрос, по крайней мере, Вера считала его основным, состоял в том, жива ли подруга в принципе.

Горшенёва упорно заставляла себя убеждаться в глупости рассуждений на эту тему, ведь... ведь Халявин не мог её убить. Конечно, всякое бывает, люди регулярно ссорятся, у некоторых доходит до рукоприкладства, однако Вера считала, что грохнуть жену мог исключительно садист, а Гену к подобным девушка не могла отнести даже после увиденного. Убийство супруги как таковое звучало в голове Горшенёвой голосом диктора из полюбившейся ею «Криминальной России». Программа пускай Вере и нравилась, но только на расстоянии, когда сюжеты оттуда происходили где-то, с кем-то, когда-то. Ничего, имеющего отношения к жизни Горшенёвой, просто не имело право звучать тем низким, чуть грубоватым закадровым голосом.

— Привет. — Вера вздрогнула от неожиданности, добравшись до своего этажа. Сколько она поднималась? Десять минут? Полчаса? Час?

— Привет, — опустив голову и посмотрев исподлобья на подругу, произнесла Горшенёва. — Давно ждёшь?

— Часа два, — Алла подтянула колени к груди, выдерживая на себе взгляд Веры.

Ситникова сидела прямо на ступени лестницы и клацала зубами от проникшей в открытую форточку ночной прохлады. За редким исключением, в школьные годы девушки постоянно сидели как раз в парадной, часами перемывая кости одноклассницам, обсуждая, кому кто улыбнулся, какой первый урок завтра у того парня на пару классов постарше. Забавно вышло, конечно, что спустя десяток лет Горшенёва и под пытками бы не вспомнила имя того, о ком рыдала в подушку, мимо кого щеголяла по коридору на большой перемене, чей взгляд, пускай и мимолетный, отчаянно ловила на себе.

— Зайдёшь? — Вера мотнула головой в сторону двери квартиры. Всё же давненько они окончили школу, смысла обтирать расписанные фанатами брата стены не было никакого.

— Не, — отрицательно покачав головой, Алла с тяжестью вздохнула. — Прости меня, пожалуйста.

— Всё нормально.

Ни разу Горшенёва не видела подругу в таком состоянии. На ней не было лица, словно кто-то вставил под кожу пластиковую трубочку, как для коктейлей, а после выпил жизнь до дна. Ситникова потеряла привычный румянец на щеках, посеяла где-то озорные искорки в глазах, разучилась говорить с едва заметным придыханием и на тон громче, чем следовало. Теперь в чертах подруги отчётливо просматривались синюшные круги под глазами, кожа губ потрескалась и торчала засохшими лоскутами, но самым жутким Вере показались глаза. Полопавшиеся капилляры почти исказили белый цвет глазного яблока, вмешав красный. Поросячий розовый полоснул по сетчатке Горшенёвой не хуже заточки.

— Он пьёт, Вер, — у Аллы трясся подбородок, и потому слова выходили обрывками. — Каждый день с утра и до вечера. У нас почти нет денег, сама знаешь, мои родители на олигархов не тянут, а Гена всё продолжает бухать.

— Чего на работу не устроится? — Вера осторожно подошла ближе и села на ступеньку ниже. Рука сама легла на ладонь подруги. Это не было жестом жалости, скорее та поддержка, на которую Горшенёва была способна. Эдакая помощь утопающему, выраженная не в спасательном круге, а в достаточно честных отпеваниях после последнего пузырька воздуха на поверхности воды.

— Он когда вернулся, — голос Ситниковой кардинально изменился, постарев лет на сорок, — пошёл в фирму, ну, где раньше работал. Они ему сказали, что им инвалид нахер не усрался. Да чё там? Его даже ночным сторожем не взяли.

— Почему? — Вера спросила скорее на автомате, чем действительно хотела знать причину. Она ведь не имела никакого смысла в сложившейся ситуации.

— А типа после войны они все отбитые, геморроя слишком много. — Горькая усмешка исказила и без того пугающее выражение лица подруги. — Прикинь, он пошёл в военкомат, сказал, чтобы помогли с работой, раз из-за них теперь никуда не берут.

— Ну, кстати, да, там ведь могут пом... — Вера осеклась, прервавшись от смеха Аллы. Казалось, Ситникова научилась видеть в дерьме нечто веселящее.

— Могут, как же, — выплёвывая смех, подруга оскалилась, следя за монотонными поглаживаниями по своей ладони. — Они сказали, что на войну Гену отправил Ельцин, так что и спрос с него. Говорят, мол, Борису Николаевичу звоните, может, устроит куда за заслуги перед отечеством.

— Я не знаю, что сказать. — Алла подняла глаза на Веру, подмигнула как-то обречённо, словно успела смириться с раскладом, где её мужа натурально вышвырнули на обочину жизни, аки использованный материал.

— Да ничего не говори, — вздохнув, Ситникова высвободила ладонь и провела по голове подруги успокаивающе.

Приглаживая кудряшки Веры, Алла умудрилась добавить в общее ощущение леденящей жути щепотку сюрреализма. Из них двоих в поддержке нуждалась вовсе не Горшенёва, однако, снимай сейчас девушек камера, зрителю до тремора захотелось бы обнять и прижать к себе именно Веру. Это она закусывала нижнюю губу, она упала лицом в ладони, она тихонько всхлипнула от собственной беспомощности. Из них двоих, разумеется, перманентно жила в аду Ситникова, но вот задыхалась угарным газом, как ни странно, Горшенёва.

— Он поэтому тебя бьёт? — Вера вытерла несколько капель со щёк, оставляя длинные разводы уцелевшей во время секса туши.

— А, это самое забавное, — откинувшись на стену, Алла запрокинула голову так, что вставших слёз было совсем не видно со ступени ниже. — Он даже не помнит этого, когда поспит.

— В смысле? — Это звучало как тупая отмазка. Примерно в той же области идиотизма любил задвигать маме Миша, приходя после гулянок. Самой бредовой из отговорок была та, которая рассказывала о вынужденном употреблении алкоголя в качестве антидота.

Нет, он правда как-то раз сказал, будто выпил метиловый спирт, ну или с какого-то хера решил, что выпил его. Так вот, будучи человеком ответственным и жаждущим пожить подольше, Миха принялся заливать в себя водку чуть ли не взахлёб, вспомнив правило, передаваемое из уст в уста в школьные времена: метиловый спирт обязательно нужно загасить этиловым. Горшенёв не собирался помирать в расцвете лет, а потому пришлось нажраться «в слюни».

— Ну, он утром просыпается, я ему всё рассказываю, — Алла говорила, и по щекам тонкими ручейками стекали слёзы, как единственное подтверждение, что ещё не всю жизнь из неё выпили через ту трубочку. — Он прощения просит, говорит, что у него перед глазами был враг и его нужно было убить.

Ситникова резко замолчала, словно то, что она планировала рассказать дальше, стоило хорошенько обдумать. На это ушло минуты три, в которые Горшенёва не решилась произнести ни звука.

— Он так меня грохнет однажды, — полушёпотом произнесла Алла. Она не вытирала заливающую кожу жидкость, только слизывала капли, которые попадали на губы. — Я и жить с ним не могу больше, просто... — вздёрнув плечами, подруга хмыкнула, — просто не могу. А если уйду, то все скажут, что пока он был здоровый — был нужен, а как начались проблемы, так я сразу свинтила.

— Хочешь, останься у меня? — Вера забралась на одну ступень с Аллой и тут же принялась вытирать слёзы с её бледного лица.

— А вдруг он родителей моих, ну, того? — Невысказанное слово звучало вдвойне страшнее, оставаясь пустотой в конце предложения. — Папа, конечно, замок в их комнату врезал, от греха подальше, но всё же.

Горшенёва молча вытирала слёзы подруги, подхватывая вытекающие из глаз капли на подушечки пальцев. Боже, сегодняшняя жизнь Ситниковой могла бы озаглавиться названием той песни группы «Сплин», которая пару лет назад гремела из каждого утюга. Уж если и существовало что-то, откуда не было выхода, так это определённо жизнь Аллы.

— И что тогда делать? — Вера спросила с надеждой, ища подсказку в заплаканных глазах подруги.

— Жить, — улыбнувшись, Ситникова хохотнула и взмахнула волосами, прямо как раньше, когда плакала разве что из-за облупившегося лака на ногтях, который стащила у мамы из косметички. — Прости, что припёрлась ночью, но мне надо было тебя увидеть.

Горшенёва не нашла, что ответить. У неё просто не сформировалась нужная фраза, способная подбодрить подругу. Слова в голове девушки пытались как-то складываться, а после попадали в горло и растворялись вместе с проглоченными слезами. Вряд ли в принципе кто-нибудь сумел придумать нужные для подобных ситуаций речи. Да даже если и придумали, то Вера их попросту не знала.

2016-й год

— Это был последний раз, когда вы разговаривали с Аллой? — Елена спросила мягче обычного. Как правило, психолог не позволяла себе давать оценку рассказу пациентки, пускай и интонационную, но здесь... Елена сожалела, что читалось чересчур явственно.

— Ну, если не считать тот день, то да, — гипнотизируя ручку входной двери, монотонно ответила Князева.

— Вера, мы как-то обсуждали с вами, что изменить что-либо было не в ваших силах, — Елена интонацией поворачивала голову Веры к себе, однако мысли девушки обратить она не могла. — Скажите, по прошествии нескольких сеансов с того разговора, в вашем сознании поменялось что-нибудь?

— Знаете, вы были правы. — Пустой взгляд бегал по лицу психолога, словно Князева хотела отыскать там правильный вариант рассказа про её эмоций, а вместо этого находила лишь обеспокоенность, паршиво скрытую под внимательное сосредоточение на диалоге. — Я не могла тогда ничего изменить, но я могла сказать ей, что я её люблю.

Пожалуй, единственная вещь, которая целиком и полностью находилась в распоряжении Веры — её несказанные слова близким людям, для которых всегда как-то не находилось подходящего момента. Удивительно, не правда ли? Человек способен позвонить по ерунде хоть среди ночи, может часами перемывать кости всем знакомым, а чтобы сказать о любви ищет нужного времени. Парадокс жизни состоит в том, что оно никогда не наступает, навсегда оставаясь упущенной возможностью.

— Я лягу, вы не против? — Елена кивнула, молча разрешая Вере улечься головой на подлокотник дивана и положить подушку под поясницу.

— Давайте вернёмся к теме ваших отношений с Артёмом, — перевернув страницу ежедневника назад, психолог пробежалась глазами по сделанным записям, наверное, ища нужную. — Вы общаетесь сегодня?

— Не то чтобы, — ёрзая, Князева искала удобное положение, в котором её желудок перестанет давить на позвоночник. — Мы поздравляем друг друга с праздниками, но не более того. В нашей ситуации сложно было остаться добрыми друзьями после всего.

— А Андрей общается со своей первой супругой? — Елена быстрым росчерком оставила несколько записей на полях рядом с уже высохшей синей пастой.

— Конечно, — совершенно беззлобно сказала Вера. — У нас совсем разные ситуации. Андрея с Алёной навсегда связывает общая дочь, я это прекрасно понимала с самого начала, так что можно сказать, что Диана и её мама члены нашей большой семьи.

— Вы знаете что-то о личной жизни Артёма? — Вопрос звучал вполне уместно, учитывая тему, но он вовсе не располагал к простому ответу.

Тёма и его жизнь после Веры — то, что стало для девушки ахиллесовой пятой. Она знала о его скором после их развода браке, была в курсе рождения трёх детей и, видит Бог, Князева искренне радовалась за бывшего мужа, оставляя одно крохотное «но» после точки. Веру сжирало чувство вины за украденные у парня годы.

Быть может, не повстречайся они однажды вечером в баре, Артём встретил бы правильную девушку, завёл с ней четырёх детей, не израсходовал какой-то отведённый ему жизнью запас любви. Князева чувствовала на своих руках скользкую материю. Нечто подобное обязаны ощущать воры, они пренепременно должны тереть до багровых полос руки в раковине в попытках смыть доказательства кражи. Во всяком случае, Вера периодически запиралась в ванной и минут десять к ряду мылила руки, смывая неродившегося четвёртого ребёнка Тёмы в водосточную трубу.

— Он женат, у него три дочери, — Князева запрокинула голову и сглотнула горечь личного разочарования в себе. — Думаю, он счастлив.

— Вера, я хотела задать вам этот вопрос позже, — если бы она могла, повернула бы голову на Елену в два раза резче, — но скажите: вы не хотели рожать ребёнка или не хотели рожать ребёнка от Артёма?

— Я даже не знаю, — Князева заметно разнервничалась. Ладони прошлись по полусогнутым ногам, снимая слой выступившего пота на ткани растянутых в коленях спортивных штанов, грудная клетка стала часто-часто вздыматься, глаза заскакали по дипломам на стене, будто кузнечики.

— Подумайте, я вас не тороплю, — с заметным давлением произнесла Елена.

Она знала. Разумеется, Вера знала ответ на этот вопрос до того, как позволила мозгу обработать информацию. По большому счёту, стыдиться тут было нечего, ведь никто не обязан выходить замуж с желанием произвести на свет потомство, однако Князеву воспитывали в другой парадигме. В идеальном укладе семьи, который аккуратно вдалбливала Вере в голову мама с самого детства, сидела прекрасная связка, где выход замуж предполагал последующую беременность. Это даже не обсуждалось. Голый, очевидный факт.

— Я не хотела ребёнка от Тёмы, — Князева прикрыла веки, отвечая. — Тогда мне казалось, что я вообще не хочу ребёнка, но если сравнивать с отношениями, которые потом у нас случились с Андреем, то конечно, дело было в человеке, от которого нужно рожать.

— Вам стыдно перед Артёмом? — Глупость. Спрашивать это — несусветная глупость. Всё ведь и так было написано на лице Веры.

— Я несколько раз хотела попросить у него прощения, — не открывая глаз, признавалась Вера в одном из своих собственных смертных грехов. Брак без особенной любви, пожалуй, в Библии Князевой карался куда жёстче убийства. — Мы мучили друг друга, просто отнимали время. Он пытался добиться от меня счастливой семьи с детишками, а я пыталась доказать себе, что мне не нужен в жизни Андрей, чтобы чувствовать себя счастливой.

— Почему вы не попросили у него прощения, если хотели? — Вера слышала активное движение ручки по бумаге. Честное слово, она возненавидела этот звук.

— Потому что тогда пришлось бы рассказывать и про Андрея, а за это тоже пришлось бы извиняться, — хмыкнув, Князева провела ладонью по той части живота, которая давила на поясницу. Внизу, примерно на четыре пальца от пупка.

В последние дни её начала беспокоить эта тянущая боль сильнее, чем пару недель назад. Вера скидывала всё на генеральную уборку, не стоило её затевать в прошлые выходные, отмахивалась, думая, что само пройдёт, а потом до неё дошло: низ живота начинал тянуть исключительно во время сеансов. По-хорошему, Князевой бы стоило сделать перерыв в встречах с психологом, но как раз одна из причин, почему тянуло живот, не позволяла остановиться на полпути.

— Мы можем сделать перерыв, — предложила Елена. Вера сводила брови и массировала ноющее место.

— Нет, — помотала головой девушка. — Давайте продолжим.

— Хорошо, но если что, обязательно скажите. — Князева только кивнула, устроившись поудобнее. — Кому вы рассказывали в тот период времени про отношения с Артёмом?

— В общих чертах знала мама, — сцепив зубы, сказала Вера. — Лёхе рассказывала, правда, тоже без подробностей. Вообще, первым обо всём узнали Миха с Анфисой. Не помню точно, как тогда было дело, вроде бы Миша позвонил и рассказал про новую квартиру, которую они сняли, предложил приехать, посмотреть. Родителей дома не было, а мне скучно одной сидеть, сами понимаете, так что я быстренько собралась и к ним помчалась.

2000-й год

Вера осматривалась по сторонам, запрокидывала голову, разглядывая, как причудливо рассеивался падающий от потолочной лампы свет, встречая на своём пути огромный балдахин. Новое жилище брата с женой слабо напоминало квартиру в классическом понимании. Это скорее походило на творческую мастерскую, в которой неталантливому человеку сразу становится неуютно, руки начинают чесаться, в горле встаёт шарик для игры в настольный теннис, лёгкие сокращаются вдвое. Горшенёва сходила с ума, продирая кожу на запястье практически до крови.

— Ну как? — Не без гордости Миха осмотрелся по сторонам.

— А чё матрац на полу валяется? — Вера хихикнула, смотря за братом, у которого в голове задвигались механизмы сквозь ржавчину. Девушка буквально слышала этот тихий скрип.

— Да это Анфиска, ё-моё, сказала, что так щас модно. — Глаза Горшенёвой метнулись к пекинесу, восседающему прямо на тумбочке возле стены. Закинув ногу на ногу, Анфиса с восторгом ребёнка следила за реакцией Веры и ждала, наверное, чего-то более яркого.

— Романтично, нет? — Анфиса поднесла к губам сигарету и несмело улыбнулась. Словно она не знала, подходит ли этому разговору улыбочка.

— Вообще, да, миленько. — В повадках Горшенёвой трудно было не заметить скованности. Ломаные движения тела, когда Вера присела на романтично брошенный посреди комнаты матрац, осторожно сдвинув в сторону простынь, говорили о внутреннем состоянии девушки лучше любых пламенных речей.

Здесь что-то не сходилось. Горшенёва не могла объяснить это русским языком, впервые в жизни словарный запас предал её, и в лексиконе не находилось достаточно красочного описания общей атмосферы. В этой квартире отсутствовал Миша, в том смысле, что воздух не пропитался его характером, вольностью, иногда чересчур бросающейся в глаза. Даже балдахин и матрац выглядели неправдоподобно правильно, стерильно, будто в музее.

— А вы давно сюда переехали? — Вера подогнула ноги к груди, пытаясь не касаться обувью спального места. Несколько раз девушка хотела разуться, но брат заявил, что у них с Анфисой есть незыблемое правило дома, которое нарушать нельзя никому: в этой квартире можно всё. Ходить в ботинках, курить в кровати, громко хохотать, сидя на тумбочке — абсолютная свобода. И эта свобода тоже смотрелась инородно в окружении начищенных полов.

— Две недели, — затушив сигарету о толстое дно пепельницы, опередила мужа Анфиса. — Тут пока пустовато, конечно, но это ведь дело наживное.

— Маме только нашей этого не говори, а то она тебе целый зимний сад притащит, — Горшенёва прыснула, представив диффенбахию рядом с гитарой у стены.

— Ой, мне комнатные растения иметь нельзя, — Анфиса спрыгнула с тумбочки и уселась прямо на пол так, что теперь они с Верой оказались на одном уровне. — У меня в детстве была одна несчастная фиалка, так и она сдохла через неделю.

— Вер, ты пиво будешь? — Заскучавший Миша крутил головой, изредка кивая, будто бы без этого движения головы его интерес к разговору оставался недостаточно выраженным.

— Не, спасибо, — Горшенёва однозначно не собиралась оставаться у брата с ночёвкой. Спать почти на полу виделось Вере сомнительной перспективой.

Хотелось прислушаться к запаху в квартире. Горшенёва поражалась, как ещё не начала чихать от раздражающей слизистую хлорки, которой просто обязаны были надраить полы Миха с Анфисой. Хрустящий под пальцами девушки пододеяльник, блестящая поверхность подоконника, отглаженные джинсы брата — стерильность налицо. Вера вполне ожидала заметить где-нибудь в углу ультрафиолетовую лампу.

— Миша говорил, — подала голос Анфиса, привлекая к себе внимание, — что у тебя молодой человек появился.

— У Миши слишком длинный язык, — Горшенёва огрызнулась не специально. Она давно переросла желание подколоть супругу брата, даже пекинесом не хотелось больше её называть, но застарелые привычки имеют обыкновение всплывать в самый неподходящий момент. — Прости.

— Да ничего, — будто сидя в броне от хамства, Анфиса устроилась поудобнее, сев по-турецки.

— Анфис, а ты будешь пиво? — крикнул сверху Миха.

Должно быть, их квартира была... не совсем законной по части планировки. Вера никогда не встречала подобного типа помещений, а потому несколько раз уточнила у брата, придя в гости, не боятся ли они с Анфисой оказаться однажды утром вышвырнутыми на улицу милицией по заявлению неравнодушных соседей. Кому понравится жить в однушке-клоповнике рядом с настоящим оазисом метража?

— Нет, не хочу, — Анфиса прислонила руки к губам, отвечая, чтобы не сорвать голос, видимо.

— Слушай, я спросить хотела, — замявшись, начала Вера. Они не были подружками, вряд ли хотя бы единожды говорили, что называется, по душам, однако вопрос, который плавил извилины Горшенёвой, подбивал искать информацию из всех возможных источников. — Почему ты вышла замуж за Мишу?

— В смысле? — Большие круглые глаза на половину лица, казалось, угрожали заполнить собой всё пространство от подбородка до лба.

— Ну, в прямом, — Горшенёвой пришлось поджать губы, лишь бы не выдать раздражение ни одним мускулом. Боже, какое именно слово Анфисе оказалось незнакомым в вопросе? — Вот как ты поняла, что хочешь быть его женой?

— Не знаю, я просто, — задумчиво посмотрев в потолок, Анфиса вздохнула так, словно набирала в лёгкие не кислород, а любовь к парню, который гремел бутылками на втором этаже, — увидела его и поняла, что хочу стать его женой, когда-нибудь родить от него ребёнка, просыпаться каждое утро вместе, засыпать рядом.

— И ты вот прям сразу это поняла? — Вера прислушивалась к внутреннему голосу, соединяя свои чувства при встрече с Тёмой и рассказ Анфисы. Некоторые ощущения подходили друг к другу, как в той детской игре, где требуется отыскать две одинаковые картинки, другие же, про ребёнка, к примеру, оставались в одиночестве.

— Ага, — смущённо хихикнула Анфиса. — Как только увидела его на сцене, — она пожала плечом, будто говорила о чём-то естественном, заложенном природой ещё при создании планеты.

Горшенёва неотрывно смотрела во влюблённые глаза девушки напротив, ища в них зацепку, за которую можно было ухватиться, чтобы раскрутить любовь до элементарных элементов, разложить её на молекулы и атомы. Изо всех сил Вера старалась понять происхождение этого чувства, казалось, девушку истоки интересовали куда больше финального результата. Привыкшая сравнивать себя со всеми Горшенёва рылась в главном чувстве человека, сопоставляя себя с Анфисой, только бы найти, где тот поворот к желанию завести совместных детей, который Вера пропустила.

— А ты замуж собираешься, что ли? — Анфиса резко понизила голос, склонившись так, словно выпытывала у собеседницы координаты затерянного клада.

— Кто замуж собирается? — Громкость голоса Михи ощущалась чрезвычайно завышенной для стен, в которых сидело лишь трое людей.

Вера вздрогнула. На ходу прикидывая, насколько убедительно она научилась врать, девушка металась взглядом от Анфисы к брату, но на языке вертелась исключительно правда. Навык лжи — довольно искусный, можно даже сказать, что это талант, а Горшенёва причисляла себя к товарищам без особенных способностей в этой жизни. Ей ничего не оставалось, кроме как сказать правду и ждать брызгов вспененной слюны Михи. Ну не мог он не взбеситься.

— Я, — тяжело выдохнув, Вера обернулась, тут же напоровшись на поперхнувшегося пивом Мишу. Зря он начал пить, конечно. Так, не ровен час, и захлебнуться можно.

— Опять? — Брат нахмурился, сглатывая пузырьки напитка по горлу.

— Снова, — гаркнув, Горшенёва отбросила волосы за плечи. — Меня Артём позвал зам...

— Он ещё и Артём, — Миха разочарованно покачал головой, как если бы имя предопределяло нутро человека. Чем ему не угодило «Артём», Вера выяснять не собиралась. — У тебя хобби новое такое, замуж за каждого выскакивать?

— Чё это за каждого? — Клокочущая злость подбиралась с затылка, опоясывала голову девушки плотным жгутом. Какого чёрта он так разговаривал? С чего вообще взял, будто ему дозволено судить сестру?

— А я вот тоже хочу узнать, на самом деле, — Миша развалился на тумбочке, которую до того занимала Анфиса. В комнате стояло кресло, но отчего-то парочка предпочитала более твёрдую поверхность. — Познакомила бы хоть, ради приличия.

— Ты меня бы на свадьбу мог позвать, ради приличия, — на последних двух словах Вера состроила гримасу. Она дразнилась, ступая на тонкий лёд, словно не понимала, что вода только-только покрылась корочкой. Провалиться на таком водоёме — раз плюнуть.

Внезапно повисла такая тишина, что можно было расслышать, как водители прикуривались в машинах, которые проезжали под окнами дома. Миша кинул взгляд на Анфису, та же сжалась и обхватила себя руками, старательно избегая зрительного контакта с любым человеком в комнате. Эта тема оставалась табуированной с того дня, как Вера приехала к брату в больницу после передоза. В принципе, приличное количество разговоров сожрал запах нашатыря по длинному мрачному коридору.

Горшенёва не заводила речь об увлечении брата наркотиками, искренне полагая, что после передоза вернуться к игле мог лишь конченый идиот. Она окольными путями обходила факт обручальных колец на ладонях Миши с Анфисой, принимая их узаконенный союз за данность. Разумеется, Горшенёва молчала не от большого ума или хитрого плана, она просто не желала признавать, что тот период их с братом отношений оказался самым паршивым за все годы. Вера стоически выдерживала фотографии с праздника в семейном альбоме, но однажды любое говно всплывало из-под талого снега.

— Надо было позвать, да, — неожиданно произнёс Миха, промочив горло глотком пива.

— Можем ещё раз отпраздновать, — Анфиса игриво подпрыгнула и звонко рассмеялась. — Устроим свадьбу прям тут! Соберём всех друзей, а? — Она повернулась к Миша, светясь, словно ребёнок, которому разрешили отметить Новый год в июле.

— Да ну, ерунда какая-то, — отмахнулся брат и вновь отпил спасительный напиток, позволяющий помолчать десяток секунд.

— Классная идея! — Вера встала, осматриваясь по сторонам. — Матрац утащим на второй этаж в комнату, а тут поставим большой стол!

— Да-а! — Хлопая в ладоши, Анфиса рассмеялась сильнее, чем раньше. — Будем петь песни до утра, танцевать! Вера жениха своего приведёт, сразу со всеми и познакомится!

Чёрт, этого Горшенёва не учла. Перспектива знакомить Тёму со всей толпой ненормальных панков в одном месте — сомнительная, давайте начистоту. В Лёхе, например, Вера не сомневалась ни секунды, точно зная, что брат умел показать себя нормальным человеком, но вот за остальных она ручаться бы не решилась. Представив себе, как несчастный Артём смотрел на Миху и Князя, вливающих в себя водку, аки святую воду, девушку передёрнуло.

— Ну, можно подумать, на самом деле, — Миша смотрел на скачущую по комнате Анфису и не сдерживал хохота.

Горшенёвой резко захотелось хлебнуть пивка. Покурить. Зашпаклевать сверху водкой. Отшкурить бутылкой шампанского. Она знала, что однажды длинный язык приведёт её в западню, однако всегда считала, будто сумеет выбраться, но теперь, когда счастливая Анфиса принялась вслух прикидывать, какие блюда надо будет приготовить, Вера почувствовала закрывшийся капкан прямо на шее. Какая глупость: Горшенёва поставила его собственноручно, чтобы угодить с неестественной улыбочкой на лице. Большего бреда и представить себе сложно.