Семейный портрет

Ветер подхватывал подол юбки, поднимая его на неприличный уровень — когда ещё немного и станет видно, какого цвета бельё. В любой другой ситуации Вера принялась бы остервенело прижимать ткань к ногам, обязательно глянула бы с недовольным видом на платье, чертыхнувшись, но сейчас рядом с ней шёл парень, который явно наблюдал за девушкой. Всё, что оставалось Горшенёвой — делать вид, будто она заранее подготовилась к подобному развитию событий.

— Ты реально подумала, что это просто нанятый актёр? — Тёма закусил изнутри щёки, словно пытался замаскировать смешок.

— Конечно! — фыркнула Вера. — Я раньше таких придурков не встречала.

— Все начальники — самодуры, это нормально. — Артём сделал полшага назад, пропуская девушку на узкой тропинке, ведущей в глубь парка. — У нас тоже так: парни в конторе адекватные, даже заместитель директора — и тот вроде приличный человек, а вот сам директор, — он махнул рукой, будто не сумел подобрать правильного определения.

— Интересно, куда эта вся адекватность девается, когда они в начальники выбиваются, — чуть громче, чем до этого, сказала Горшенёва.

— А такие в начальники и не выбиваются. — Вера лопатками чувствовала, что Тёма пожал плечами.

Наверное, сетовать на директора в первый же рабочий день, да ещё и на втором свидании — так себе затея, но девушку натурально распирало от негодования. Казалось, что если она удержит в себе хотя бы каплю того возмущения, какое поселилось за полные восемь часов работы, то Горшенёву просто-напросто порвёт. Бедный Артём стоически принял роль свободных ушей. И, надо заметить, справлялся с ней блестяще.

Кивал, когда того требовалось, вздыхал в нужных моментах. Вера не знала наверняка, согласен ли с ней Артём, что Александр — придурок редкого типа, но по лицу парня противоречий Горшенёва разглядеть не могла. Умело подбадривая девушку, Тёма смог сделать невозможное — расположил её к себе. Общаться с ним было, как дышать воздухом на берегу в «Озерках». Легко, естественно, желанно.

— А ещё он смотрит на меня... — набрав побольше кислорода, заговорила Вера с возмущением.

— Как на говно? — Артём усмехнулся и тут же поймал на себе взгляд девушки из-под ресниц. Она обернулась резко, практически молниеносно.

— Как хищник на травоядное, — задохнулась Горшенёва. — Но твоё определение тоже подходит.

— Думаешь, ты травоядное? — Вера только пожала плечами, обогнув деревянную лавку с коваными подлокотниками.

Она не знала, к какому виду относилась. Не успела пока разобраться, попробовать себя в разных ипостасях, чтобы окончательно определиться. Для таких выводов требуется время, причём приличное его количество, но самым главными компонентами для того, чтобы вывод всплыл на поверхность, как осадок, являются жизненные ситуации. Они работают, если угодно, подобно реагенту: показывают, кто есть кто. К своему стыду, Горшенёва ни разу не разбавляла состав в своей личной колбе ничем.

— Ой! — Вера едва успела схватить подол платья уже на уровне бедра. До кромки трусов оставалось сантиметра три — не больше. — Ветрище какой!

— Стоять, — командным тоном произнёс Артём, оттягивая часть задравшегося платья вниз. Этот предмет гардероба никогда ещё не пользовался настолько пристальным вниманием. — Слушай, ты либо голой останешься к концу парка, либо завтра сляжешь с воспалением лёгких.

— Снизу сразу в лёгкие задувает? — Горшенёва бы рассмеялась сильнее, не попади ей в горло рывок ветра.

— Я пытался не опошлять. — Продолжая удерживать юбку внизу, Тёма поравнялся с Верой на чересчур узкой для двух молодых людей дорожке.

Это однозначно был тот момент. Именно тот, про который Горшенёвой рассказывала Ситникова, вспоминая начало отношений с Геной. Когда глаза смотрят будто бы сквозь тебя, радужки плывут, поджигаясь искрами изнутри, прямо из сердца. Это похоже на погружение в прорубь с вставшим у основания горла придыханием. Это напоминает укус спелейшего августовского арбуза, сок которого прыскает на нёбный язычок и стекает аж до локтей. Это... это чертовски приятно.

— Я знаю, где ветер не дует, — прошептал Артём, убирая выбившуюся из хвоста вьющуюся прядь волос Веры.

— Где? — она задала вопрос, заранее зная ответ. Пожалуй, как раз поэтому девушка спросила практически беззвучно.

— У меня дома, — Тёма придвинулся, сокращая расстояние до ничтожного. — Поехали?

Ситникова рассказывала, что слова в такой момент — всё равно что лишний шум. Слушая подругу, Горшенёва была уверена, что та приукрашивала, подсвечивала в романтичных оттенках, но теперь, молча вложив свою ладонь в пальцы Артёма, Вера поняла: Алла преуменьшала. Перед глазами буквально расплывались цвета от красного до розового, словно вместо зрачков Горшенёвой вставили калейдоскопы, а центральной частью стал Тёма.

2016-й год

Вера сверлила взглядом новый диплом на стене кабинета Елены, но на самом деле девушка просто пялилась в никуда, в воздух. Сегодня ей особенно трудно давался рассказ, наверное, потому, что тот период жизни, о котором пришло время поговорить, сумел вместить в себя противоположные по своему окрасу впечатления. Горшенёву штормило в эмоциональном диапазоне, позвоночник бился о мачту этого корабля, с которого у Веры сойти не выходило.

— На ваш взгляд сегодня, — шелестящая интонация голоса психолога вторила шелесту страницы ежедневника в её руках, — отношения с Артёмом стали желанием обрести что-то стабильное, серьёзное или поиск мимолётной влюблённости?

— Я в тот период времени вообще не рассматривала возможность мимолётных отношений, — словно под гипнозом, на одном дыхании проговорила Вера, продолжая пялиться на диплом в светлой тонкой рамке. — Меня так воспитали, что девушка либо приличная и сразу нацелена на семью, либо... — приподняв бровь, Горшенёва хмыкнула, и окончание фразы сразу стало очевидным для обеих девушек в комнате. Слово «шлюха» поразительно умело существует без озвучивания, если того требуют обстоятельства.

— Но вы говорили на прошлом сеансе, что не искали семьи в лице Артёма, — Елена скрипнула ножками кресла, усаживаясь поудобнее.

— Не искала. — Веки Веры слегка дрогнули, когда девушка прикрыла их, не желая больше пялиться на дешёвенькую рамку. — Но и слабой на передок я тоже быть не собиралась.

Это омерзительное определение Горшенёва уловила единожды, подслушивая разговор брата с Князем и Балу у них на базе. Речь тогда шла про некую общую знакомую парней, которая, если верить их пересудам, переспала с доброй частью панк-тусовки города на Неве, не чураясь при этом и женатых, и нариков, и умеющих совмещать в себе оба пункта. Опять же, если брать слова парней на веру, то та барышня давала исключительно за «плюшки»: кто дозу подкинет, кто на концерт с собой приволочёт. Ходили слухи, что один из попавших в сети несчастный в качестве оплаты сводил её пышки поесть. Дамочка ещё и с собой взяла.

Так вот, тогда Миха имел неосторожность использовать то самое выражение про слабость женского пола в отдельных частях тела. Казалось бы, прошло уйму времени, а Вера как сейчас помнила разряд электрического тока по хребту от отвращения. Разумеется, незнакомая безликая девушка вполне могла оказаться действительно далеко не моральным камертоном, но Горшенёву поразило другое: ей вдруг стало не по себе от того, как воспринимают парни «дающих» барышень. С одной стороны, они и рады взять, чего добру-то зря пропадать, а с другой — прополощут после хуже любой старушки на лавке возле парадной. Сидя на даче и подслушивая мужской разговор, лишённый всякого мужества, на взгляд Веры, она твёрдо решила для себя, что такой не станет никогда.

— Вы поехали к Артёму домой? — Елена поправила слегка развязавшийся бант на блузке.

— Да, — распахнув глаза, Горшенёва просияла, улыбаясь во все тридцать два.

2000-й год

Она неумело притворялась уверенной, делала вид, что стояла вот так перед парнем множество раз, но подрагивающие на перламутровых пуговицах платья пальцы выдавали Горшенёву сильнее алых пятен на щеках, шее и груди. Грудь взымалась отрывисто, на три такта, словно пустить сразу всю порцию кислорода — чересчур. Вера понятия не имела, верил ли ей Тёма. Он остался на расстоянии четырёх шагов, внимательно следя за движениями девушки, и изображал выдержку куда убедительнее, чем Горшенёва строила из себя раскрепощённую.

Это была игра в поддавки, будто бы Вера вышла на паркет с лучшим в мире танцором, который теперь решил прикинуться неумёхой. Артём явно повидал достаточно раздевающихся девушек, чтобы не краснеть от вида обнажённого тела, однако ради общего блага чуть опустил голову и даже ухмыльнулся.

— Продолжишь? — тихо спросил он, когда последняя пуговица выскользнула из петельки.

Горшенёва не ответила. Вместо этого она, всё с той же мелкой дрожью в кисти, стянула левый рукав, следом — правый, и теперь платье осталось висеть на талии благодаря резинке, оголив девушку по пояс.

— Ты так и будешь там стоять? — Вера стягивала платье вниз, пока то не упало на пол.

Впервые девушка решилась на что-то, что не укладывалось в её собственные рамки. Такое простое движение ткани по бёдрам ощущалось практически тисками, которые, правда, не сковывали, а наоборот, раздвигали границы дозволенного через внутреннюю боль. Горшенёва чувствовала рвущуюся вместе с мясом плоть того, что мама называла «правильным воспитанием», но чёрт, горящие глаза Артёма стоили ошмётков на металлических пазах.

Было страшно. Когда Тёма отбросил рубашку в сторону, вытащил ремень из пряжки, расстегнул пуговицу на брюках и ширинку, Веру почти колотило. Она задерживала дыхание, прислушиваясь к несущемуся сердцу, и внимательно контролировала глазами, как брюки Артёма оказались на полу, в полуметре от её платья. Разве что стоять перед ним в одних трусах не навевало тот же ужас, какой накатывал на Горшенёву рядом с Мартыновым. Нет. Здесь было иначе.

Она боялась сделать что-нибудь неправильно, упустить из виду малейшую деталь его жестов. Кожа зудела и ныла от того, как сильно Вера хотела почувствовать запах одеколона парня на своей шее, руках, груди. Пожалуй, реакциям собственного организма, бессознательным и инстинктивным, стоит доверять куда сильнее, чем рассудку, особенно если этот рассудок затуманен желанием. Горшенёва сделала крохотный шаг вперёд, показывая: она готова.

— Ты, — Артём переступил брюки, и расстояние сократилось до одного его шага, — очень красивая.

Резкий выдох вместе с полуулыбкой показал всё то смущение, которое ещё цеплялось за металлические пазы и отказывалось отрываться от плоти. Комплимент сейчас виделся Вере глупостью, словно Тёма решил перевести её решительность в шутку.

— Тебе холодно? — Она вздрогнула от касания подушечками указательного и среднего по ареоле правого соска.

— Н-нет, — мотнула головой Горшенёва.

— Ты дрожишь. — Артём подошёл вплотную. Запах его парфюма схватил тиски голыми руками, с хрустом раздирая в разные стороны.

Сердце колотилось с частотой взмахов крыльев колибри — Вера была уверена, что около того, как минимум. Снова крупная дрожь вздёрнула плечи девушки, когда ладонь Тёмы прошлась по её позвонкам, прижимая тела друг к другу. Никаких просветов, зазоров. Практически единое целое, сплав двух металлов, из которых вышел третий. Абсолютно идеальный, подходящий под любой драгоценный камень, которым сейчас стало разделённое надвое дыхание.

Артём подтолкнул Веру назад, и она упёрлась поясницей в высокий подоконник его спальни, на котором из украшений стоял лишь одинокий горшок с засохшим цветком. Руки Тёмы двигались по бёдрам девушки скользяще, словно кровь из вспоротых тисками частей тела залила ладони полностью. Там нечего было рвать, она вся целиком представляла из себя лоскутное полотно разодранных норм приличия.

Он наклонился, поцеловав Горшенёву в скулу. И всё было бы хорошо, не отшатнись Вера от губ Артёма, как от чумного. Оказалось, раздеваться под пристальным взглядом парня далось ей куда легче, чем мягкий поцелуй.

— Что-то не так? — Тёма наклонился ещё, заглядывая в лицо Вере, которая упорно отводила взгляд.

— Нет, я просто... — мямлила девушка, прекрасно понимая причину, по которой поцелуй остался слабым касанием.

— Вер, — Артём приподнял её лицо указательным пальцем так, чтобы их глаза встретились. — Если ты передумала, то я пойму.

— Я стесняюсь, — выпалила Горшенёва, зажмурившись от стыда.

Вера хотела соврать, будто они торопятся и секс с Тёмой — не то, чего девушка ждала сегодняшним вечером, но правда крылась в другом. Горшенёва привыкла, что все парни рядом с ней были неподходящими ей, или она не подходила им, и каждый раз чувства к молодому человеку жглись налитым волдырём. А с Артёмом ничего не припекало, не ныло и не пульсировало болью. Это пугало похлеще любого ожога.

— Я могу остановиться, — прошептал Тёма. Вера даже не шевельнулась, выдерживая его взгляд, чтобы спустя каких-то пять секунд закрыть глаза и простонать от ласкового прикосновения его губ к своим. Он не целовал напористо, с принуждением. Скорее Артём позволял ей попробовать себя на вкус.

Садовая малина. Сладкая, но не приторная, с кислинкой на послевкусии — таким был Тёма. Вере нужно было ещё и ещё, распробовать его больше. Она схватилась за плечи Артёма, чувствуя, как ноги подогнулись под весом тела, стоило языку парня проскользнуть к ней в рот. К малине примешался вкус черноплодной рябины. Обволакивающий, заполняющий собой всё.

— Повернись, — тихо произнёс Тёма, оторвавшись. Горшенёву будто резко отключили от искусственной вентиляции лёгких, и теперь она натурально задыхалась, хватая ртом воздух, проглатывая, но не восполняя опустошённое пространство.

Её личный аппарат подачи кислорода осторожно надавил Вере на поясницу. Она развернулась на ватных ногах, слабо осознавая, что конкретно Артём делал. Словно не своими глазами девушка уставилась вперёд, фокусируясь на рассеянном свечении фонарного столба. Тёма стягивал по бёдрам её трусы, оставляя на каждом позвонке поцелуй в качестве анестезии к операции по дроблению внутренних органов Горшенёвой, вот только было уже поздно. Пациентка нуждалась в более тесном контакте, так что его вариант анальгетика просто исчезал за необходимостью почувствовать ещё большее.

— Выгнись, — мягко скомандовал Тёма, оставив Веру абсолютно нагой.

Она рефлекторно упёрлась руками в подоконник, наклонилась и прогнулась в спине. Опять инстинктивное движение — бёдрами назад. Пальцы Артёма очертили клитор, распределяя естественную смазку, спустились ниже ко входу. Горшенёва закусывала нижнюю губу, тихонько постанывая, когда парень вошёл в неё на фалангу, не больше, и придвинулся ближе так, что член упирался через боксеры в ягодицы Веры. Недостаточно. Слишком большое желание ощутить его внутри утолялось ритмичным, плавным движением пальцев, чтобы раздразнить посильнее. Наверное, нечто подобное испытывает хищник, если того прикармливать соевым мясом, водя при этом перед носом сочащимся кровью стейком.

— Нравится? — нагнувшись, задал на ухо вопрос Тёма, после поцеловав Горшенёву за ухом. Её хватило на жалкий кивок.

Вера слышала усмешку возле мочки. Парень вытащил пальцы, снова очертил клитор мокрыми подушечками так плавно, что хотелось выть. Он испытывал её на прочность, проверял, до каких размеров расширились границы, не понимая очевидного: их не осталось вовсе. Горшенёва стояла абсолютно голая не физически, а морально. Открытая для него, подходи да бери и владей.

— Ты такая красивая, — повторил Артём. Вера обернулась в ту секунду, когда он приспустил боксеры. Обычно яркая радужка глаза стала тоненьким ободком вокруг расширенных зрачков. Наверное, они оба выглядели как обдолбанные наркоманы, но если этот сорт героина не требовал шприцов, Горшенёва была готова ширяться сутки напролёт.

Вера отвернулась обратно, прислушиваясь к ощущениям: Тёма провёл головкой от клитора ко входу, держа девушку за талию одной рукой, толкнулся внутрь. Разом все нервные окончания напряглись, от затылка до пят всё покрылось мурашками. Горшенёва слушала, как вязко и тягуче звучали плавные толчки внутрь, еле слышные мокрые шлепки не были пошлыми. Они ласкали ушные раковины постаныванием Артёма.

— Прогнись, — задыхаясь, шептал парень, — сильнее.

Она подчинилась, не раздумывая. Им обоим хотелось продлить кайф первой дозы, вогнать иглу так глубоко, чтобы разлилось по всему телу. Когда Горшенёву трахал Мартынов, она кусала губы от боли, но сейчас... сейчас из горла рвался даже не стон, а настоящий рык, и поэтому Вера практически отдирала куски тонкой кожи, только бы удержать непроизвольные звуки. Ей нравилось, как солировал Тёма. С каждым новым движением бёдрами парень ускорялся. Горшенёва подстраивалась под его ритм, непроизвольно раздвигая ноги шире и выгибаясь сильнее, чтобы почувствовать его всего.

— Да, ещё, — вскрикнула Вера, закрыв глаза. Свет столба становился невыносимым. Может быть, поэтому наркоманы предпочитают темноту?

Артём схватил её за подбородок, поднимая наверх так, что теперь спина девушки упиралась в его грудь, и развернул лицом к себе. Этот поцелуй не походил на тот, с которого всё началось. В нём не было чего-то робкого или нерешительного. Парень целовал Горшенёву, словно та принадлежала ему по праву. Она стонала, их языки играли в странную забаву, переплетаясь, а толчки Тёмы становились всё более отрывистыми, пока с последним он резко не вышел из Веры, кончив ей куда-то на бедро.

— Ты просто... — Она не знала, что Артём хотел сказать. Впрочем, едва ли это имело значение, когда он вновь поцеловал девушку.

***

Рассвет выглядывал будто из-под мокрой от росы травы, подсматривая за Верой, которая подтянула края джемпера Тёмы, наброшенного на плечи поверх её куртки. Она брела домой, глупо улыбаясь, и рассматривала пустынный в ранний утренний час город. Горшенёва могла согласиться на предложение Артёма подвезти её домой, но почему-то Вере хотелось побыть одной. Посмаковать на губах вкус его поцелуя, обнимая себя за плечи, прокрутить вновь, как парень прижимал её ближе, лёжа в кровати. Горшенёва хотела в полной мере напитаться ночью, пока лучи солнца не сотрут слой интимности момента.

Вера поправляла юбку платья, вспоминая, как натягивала его перед кроватью, на которой лежал Артём с видом обожравшегося сметаной кота. Его глаза следили за девушкой, должно быть, в попытках смутить, но на самом деле лишь распаляли в Горшенёвой ту уверенность в своей привлекательности, которая и подтолкнула изначально избавиться от платья в сумраке спальни. С Тёмой всё оказалось иначе, не так, как помнила Вера по отношениям с Костей: никакого ощущения грязи от себя, никакого стеснения или желания отделаться поскорее. Наконец-то девушка поняла, что секс — это не про механику движений, а про чувства.

Тяга к Артёму заполнила собой сосуды Горшенёвой, задурманила голову, практически испепелив здравый рассудок, который сумел-таки пробиться через морок, чтобы напомнить Вере, что жило в этом городе по меньшей мере два человека, ждущих её домой на ночь. Телефонную трубку пришлось трижды перехватить, а это особенно сложно сделать, когда приходится одной рукой удерживать обёрнутое вокруг тела одеяло. В нервном ожидании ответа девушка прослушала пять длинных гудков, прежде чем сонный голос мамы раздался через звуковые волны.

Возьми трубку отец, Вера примерно через секунду намотала бы провод от домашнего телефона Тёмы на шею, да поплотнее, оборота так на четыре, затянула покрепче — и к прародителям, честное слово! Но ей повезло, и попытку суицида было решено оставить до лучших времён. Мама странным тоном, словно дочь завуалировано выдавала ей координаты острова сокровищ, сказала, мол, они с папой уже спать собирались, так что у Веры в распоряжении вся ночь. Эх, Горшенёвой оставалось только надеяться на наивность мамы. В рассказ про ночёвку у Михи с пекинесом могла поверить исключительно крайне наивная женщина.

Вера широко зевнула, забавно прищурившись и сморщив нос, подходя к парадной. Что-то подозрительно изменилось, однако на первый взгляд родной двор за ночь не успел претерпеть никаких кардинальных изменений: та же лавка с облупленной голубой краской, те же вросшие в землю кирпичи, которые выполняли роль ограждения для клумбы. Девушка притормозила рядом с местом обитания парочки бабушек из их парадной, нахмурившись: обычно здесь толкалась пара-тройка человек в косухах и массивных ботинках, а сейчас — никого.

Не сложно догадаться, ради какой персоны стоически дежурили ребята совершенно определённого вида самовыражения. Их надписи на стенах парадной «Горшок лучший!» и другие в похожем ключе стали причиной нескольких скандалов между папой и старшей по дому. Как правило, поводом для раздора служил почти философский вопрос: в ответе ли родители за дела взрослых детей? Перекладывая на бытовой язык, папа регулярно отказывался оттирать стены от каракулей и говорил, что это не его забота.

Видимо, постовым надоело толкаться возле квартиры, где Миха появлялся, дай Бог, раз в неделю. Хотя, может быть, у тех ребят просто выработался нормальный музыкальный вкус. Вера с улыбкой поднималась домой, на всякий случай прислушиваясь, не передислоцировались ли почитатели таланта к «стене плача», но и там никого не оказалось. С каждой секундой день становился всё лучше.

— Мам, я дома, — крикнула Горшенёва, заходя в квартиру. Она сладко потягивалась, уже представляя, как раскинется на своей кровати под допрос мамы о ночи у брата, вот только три пары громоздкой обуви в коридоре резко выпрямили спину девушки, закрыв зевающий рот.

— Ой, Верочка, — мама ответила громко. Шаркая тапочками о пол, она вышла из гостиной и светилась улыбкой так, будто это у неё наступила долгожданная влюблённость. — Давай проходи, мы тут чай с манником пьём.

— Мы? — Вера приподняла бровь в недоумении и сбросила обувь, не замечая, как один из чужих ботинок улетел в сторону.

Несколько шагов к маме длились по внутренним часам девушки вечность. Она ступала, как по минному полю, боясь провалиться в один из тех кошмаров, где к ним домой приходят аферисты, убивают всю семью и переписывают на себя квартиру посмертно. Горшенёва слишком часто в последнее время смотрела «Криминальную Россию» по НТВ, так что любой чих ей виделся предвестником расправы.

— Здрасьте, — кивнула Вера, ошарашено оглядывая трёх парней, плотно сидящих на диване. Одного из них она несколько раз видела возле парадной, он курил и сплёвывал практически одновременно. Талантливый парень, ничего не скажешь.

Как раз у него на коленях лежал их семейный альбом в бархатной тёмно-синей обложке. В руках молодые люди держали чашки с чаем, над которыми поднимался пар, а на столе действительно стояло четыре тарелки с надкусанными кусками маминого фирменного пирога.

— Мусь, — Вера аккуратно потянула маму в сторону кухни, придерживая за локоть. Она старалась не смотреть с испугом на этих странных парней, однако дикие глаза были неспособны скрывать ужас, — это кто?

— Фанаты Мишкины, — на удивление, в словах мамы никакого страха не слышалось. — С вечера вчерашнего под окнами стояли, представляешь? Я хоть чая выпить позвала.

— Мам, ты с ума сошла? — едва не взвизгнула девушка. — А если они квартиру обнесут? Да у них по лицам видно, что интеллектом не изуродованы!

— Хватит тебе глупости перебирать всякие! — мама отмахнулась и вытянула локоть из пальцев дочери.

Совершенно безумный взгляд в спину этой женщины с отсутствующим инстинктом самосохранения — единственное, на что хватило Горшенёвой. Нет, теперь она действительно напряглась, понимая, что мама спокойно могла впустить в квартиру чёрных маклеров, а после остаться посреди кухни с проломленной головой. Судя по всему, их дом резко превратился в проходной двор, да ещё и с чаепитием.

— Ой, — мама ласково улыбнулась, заглянув в разворот альбома, — а это Мишенька с папой ходил на рыбалку.

Ну, это уже было слишком! Вера была готова мириться с расписанными стенами, в принципе, могла вытерпеть десятки окурков возле парадной, но вот так бесцеремонно жрать мамин манник, причём чавкая — за гранью добра и зла. При менее приличном воспитании Горшенёва непременно вышвырнула бы этих любителей ходить по гостям ранним утром, правда, такой поступок едва ли оценила бы мама.

Вера раздумывала не больше минуты, план в её голове не успел сформироваться. Появился скелет, на который девушка бросилась, словно оголодавшая собака на обглоданную кость. Даже тканями порядок действий обрасти не успел, как Горшенёва принялась притворять его в жизнь. Развернувшись, она быстро схватила одной рукой трубку домашнего телефона, параллельно второй ища в записной книжке номер съёмной квартиры брата. Если и был в этом мире человек, способный повлиять на доморощенных панков, так это Миха.

— Алло? — Он ответил через шесть долгих гудков, зевнув в трубку.

— Спишь? — Рявкнула Вера и тут же продолжила, не дожидаясь ответа. Конечно, он спал. В шесть-то утра чего ему ещё делать? — Скажи своим придуркам-фанатам, чтобы свалили от нашего дома куда подальше!

Вера говорила громким шёпотом, на всякий случай прикрывая рот рукой. Тот парень, которого в детстве не научили жевать с закрытым ртом, больше напоминал вышибалу в клубе, а потому оскорблять его впрямую девушка не решилась.

— Чё? Каким придуркам? — опять зевая, спросил Миха.

— Которые все стены в парадной изгадили, караулят тебя внизу, а теперь сидят с мамой в гостиной и чаи гоняют! — Она чудом не лопнула от возмущения. Горшенёвой даже показалось, что на виске вспухла вена от перенапряжения и подскочило давление. — Я пришла сейчас домой — они сидят, альбом смотрят и манник жрут!

— А нахер ты их пустила-то, ё-моё? — Судя по бодрящемуся голосу, до Миши стала доходить серьёзность слов сестры.

— Я дура, что ли, пускать не пойми кого? — Вера фыркнула, приняв вопрос брата за сомнение в её умственных способностях. — Это мусик пустила! Я их увидела, только когда зашла домой!

— Ладно, я чё-нибудь придумаю, — еле внятно произнёс брат. Обычно он говорил так, если общался с зажатой в губах сигаретой, и последующий щелчок зажигалки подтвердил выведенную Верой закономерность. — А это, ты откуда утром припёрлась?

Чёрт! Она ведь знала, что он зацепится за край этой нитки и решит раскрутить. Горшенёва достаточно неплохо сумела изучить брата, чтобы понять: рядом с ним нельзя пробалтываться. Миша относился к той категории людей, довольно малоприятной, надо заметить, для которых докопаться до правды — всё равно, что сделать первую затяжку сигареты утром. Практически священный долг.

— Тебе какое дело? — Лучшая защита — нападение, а так как Горшенёва уже главную атаку произвела, ей осталось попытаться отстоять хотя бы какую-то суверенность своей личности.

— Колись, — усмехнулся Миха и затянулся. Первый долг выполнен, теперь можно было заняться вторым. — Я не отстану, блин.

— У парня ночевала, — Вера натурально рыкнула, капитулируя без боя.

— Рассказывай, чё за тип. — Господи, она буквально слышала эту заинтересованную ухмылочку.

— Ага, а ещё что-нибудь доложить надо? — принялась тараторить Горшенёва. — Когда у меня месячные, в каких позах сексом занимаюсь? Список вопросов подготовь, тогда и поговорим!

Не давая опомниться, Вера с треском положила трубку обратно на станцию. Даже не положила, а вдавила её на место, чтобы точно сбросить звонок. Последнее, о чём Горшенёва хотела говорить с братом — личная жизнь. Она хорошо помнила, чем закончилось последнее его вмешательство в охраняемую часть существования Веры, а потому не желала Тёме синяков и ссадин.

2016-й год

— Что сделал ваш брат? — Елена улыбалась, глядя на совершенно взбешённую Князеву. До сих пор она не понимала, с какого перепуга те трое парней вообще оказались в гостиной родительской квартиры.

— Да ничего он не сделал, — фыркнула Вера. — Как приходили эти паломники, так и продолжили! Некоторые до сих пор таскаются, стены расписывают, но в основном они на кладбище приходят, конечно.

По сравнению с тем временем сегодняшняя Князева перестала раздражаться от верениц людей, которые хотели выказать брату своё... уважение? Девушка не знала, зачем эти парни и девушки толкались возле его могилы, особенно много их бывало в день рождения и день смерти брата, но почему-то ей казалось, что все они приходили именно из уважения к нему и тому, что он оставил после себя. Тогда она совершенно не понимала, как им поможет ночёвка возле парадной или пара надписей на стенах. Впрочем, до сих пор Вера так и не смогла в этом разобраться до конца.

— Давайте вернёмся к отношениям с Артёмом, — Елена перевернула исписанную страницу ежедневника. — В тот момент вы уже понимали, что видите будущее по-разному?

— Тогда мы только начинали прощупывать почву, — тяжело вздохнула Князева, слегка откинувшись на спинку дивана. — Ну, знаете, пытались понравиться друг другу полностью, не сказать чего-то лишнего. Наверное, поэтому ни я, ни Тёма вообще про будущее не заикались.

— На прошлом сеансе вы сказали, что после возвращения Геннадия с войны, у них с Аллой начался тяжёлый период. — Вера втянула воздух сквозь зубы, словно психолог вскрыла ноющую рану скальпелем, забыв предупредить об этом пациентку. — Что конкретно вы имели ввиду?

Боже, она ведь знала, что рано или поздно эта тема станет «на повестке дня». В принципе, смерть подруги была одной из причин, по которой Князева пошла в терапию, прекрасно понимая, что та травма осталась непроработанной. Об этом говорила её ненавистью к Гене, бурлящая, отвратительная, похожая на мокроту. Вере тяжко давался разговор про Аллу, особенно учитывая огромный груз вины, который девушка взвалила на себя сама. Она искренне считала, что не спасла Ситникову.

— Гена начал пить. — Слова выходили со скрипом, заставляли язык ворочаться, а мозг восстанавливать то время. — Он бухал каждый день, с утра и до вечера, но тогда я ещё не знала. Алла мне не звонила, я сама ей набирать боялась. Что я могла сказать? Что у меня работа, новый молодой человек, отношения с братом устаканились?

— Вам было стыдно перед ней? — Елена склонила голову и сузила глаза, пробираясь этим взглядом до центра пульсирующей раны.

— Не то слово, — отрицательно покачала головой Вера. — Мне казалось, что я не имею права радоваться жизни, если у близкого мне человека беда.

— Когда вы узнали, что Геннадий начал пить? — Несколько записей остались на девственно чистой странице.

— Как-то вечером я возвращалась с работы домой... — Князева подобралась, облизала пересохшие губы и принялась воскрешать жуткие воспоминания по кадрам, как если бы пересказывала душераздирающий триллер.

2000-й год

Песок, принесённый на подошвах детей из песочницы, скрипел под туфлями. Кто вообще придумал ходить на каблуках? Вера хотела увидеть этого гения своими глазами, чтобы заставить отпахать восьмичасовой рабочий день, при этом оставшись с нижними конечностями. В идеале, хотя бы не синюшного оттенка. Эти туфли, к слову, неожиданно стали яблоком раздора в семье, когда папа вечером за ужином имел неосторожность обесценить героический труд женщин, ходящих на каблуках. Наверное, если бы мог, он бы спрятался головой в песок, аки страус, как только Вера в унисон с мамой принялись объяснять, что такого сложного в постоянной ходьбе на полупальцах. Мама даже показала вспухшие вены на ногах, украшенные варикозными отростками голени, ну а дочь просто сидела рядом и кивала.

До парадной оставалось пройти совсем немного. Горшенёва мысленно представляла, как зайдёт домой, скинет обувь, дотронется до пола пятками и простонет от наслаждения. Пожалуй, составь Вера список самых приятных после работы вещей, ходьба босиком заняла бы лидерскую позицию. На втором месте уверенно шёл сброшенный лифчик. И вот девушка уже практически ощутила пару крыльев за спиной, которые выглядели как её фантазии, но судьба имеет неприятную привычку подбрасывать на пути нечто, способное прекратить былые проблемы в пыль.

Из третьей парадной, натурально срывая глотку, вылетела Алла. Она не выскочила, не вышла быстрым шагом. Подруга именно вылетела, едва удержавшись на ногах, вытирая кровь под носом тыльной стороной ладони. Её волосы спутались в один сплошной колтун, будто Ситникова принципиально отказывалась пользоваться шампунем и расчёской. Из-под длинного, возможно, мужского свитера выглядывали белые трусы, а больше снизу ничего надето не было. Даже обувь — и та отсутствовала.

Следом, секунд через пять, из парадной выскочил Гена. Он двигался куда медленнее, пытаясь плечом оттолкнуть отлетевшую в сторону дверь, вместе с тем перехватывая в руках деревянные костыли. Вера замерла на месте, не зная, куда податься: хватать в охапку подругу или кидаться на её мужа. Ноги, которые так невыносимо гудели последние пару часов, словно забыли о необходимости доставлять дискомфорт. Может быть, их тоже заинтересовало происходящее и потому они приняли коллективное решение отложить тягучую боль на потом.

— Сука! — завопил Гена не своим голосом, ринувшись к жене, пока та остервенело стирала кровь из-под носа.

Горшенёва понимала: в туфлях она будет ковылять к сумасшедшей парочке года два. Поэтому, сбросив обувь, Вера со всех ног понеслась к Гене, которого, так ей показалось, образумить нужно было в первую очередь. Всё же всегда стоит сначала устранять причину, а не следствие.

— Убью, сука! — Халявин опять заорал, замахнувшись костылём на жавшуюся к ограждению детской площадки супругу.

Песок впивался в капроновые колготки, Горшенёва на удачу не поскользнулась, добежав плёвые пару метров до парня и вцепившись ему в руку. Оказавшись совсем рядом, она смогла увидеть глаза Гены: бешеные, дикие, лишённые всего человеческого. От него несло сильным запахом вчерашнего перегара и сегодняшней водки, на лице виднелось несколько кровоточащих царапин. Вере чудилось, будто всё и вся двигалось очень медленно, как если бы в планету вкололи транквилизаторы. Самой быстрой деталью стали хаотично бегающие по лицу девушки глаза Халявина.

— Тварь! — Гена заверещал, отбросил от себя Веру и повернулся обратно к жене, но что-то изменилось. Щёлкнул необходимый сейчас тумблер, переключая передачи внутри черепной коробки парня.

Женщины, прикрывая детям глаза ладонями, спешно уводили чад с площадки. И правильно, смотреть здесь однозначно было не на что. Пара проходящих мимо старушек испугано ахали и причитали, однако остановиться не решились, всё же никто под раздачу бешеного парня с костылями попасть не желал. Горшенёвой повезло: она устояла на ногах, не свалившись на землю так же, как Ситникова, пальцы которой до белых полос от костяшек и выше вцеплялись в кованое ограждение. На этой детской площадке она стояла на коленях перед подругой, умоляя помочь отмазать мужа от похода на войну, а теперь к крови на её ладони лип песок, рисуя причудливые узоры.

— Ненавижу, — процедил Гена, глядя в глаза жены. В этом слове не было злости или ярости. Он имел ввиду то, что сказал. Ненависть расходилась от металлических наконечников костылей, украшала резьбу винтов, держащих разные части палок вместе. Парень сплюнул ненависть в пыльный песок, разворачиваясь на одной ноге.

Горшенёва следила за его фигурой, за тем, как Халявин подпрыгнул, не без опоры, на поребрик, как вошёл в парадную. Оторвать глаз от его измождённого тела было попросту невозможно. Раньше этот парень выглядел статным, его рост не казался искусственным, но сейчас Вера не могла отделаться от мысли, что Гена стал иным. Опущенные, сведённые вперёд плечи уродовали его. От «Дяди Стёпы», коим когда-то окрестила парня Горшенёва, не осталось и следа. В парадную вошёл Кощей. Пугающий тех, кого раньше всецело покорил.

— Алл, — переводя взгляд на подругу, выдохнула Вера. — Давай, я... — девушка успела сделать один короткий шаг вперёд, вытянув руки, и наткнулась на рыдающее лицо Ситниковой.

— Нет, не смей, — Алла отрицательно замотала головой, поднимаясь на ноги. — Даже не вздумай меня жалеть, поняла?

— Да я не жал... — не успев договорить, Горшенёва осеклась. Может быть, посмотри подруга на неё чуть озлобленнее, так и вовсе прикусила бы язык. Черты лица Ситниковой исказились: брови практически сошлись на переносице, когда девушка отклонилась вбок и прижала ладонь к рёбрам, щека дёрнулась, из треснутой губы сверкнула кровь. Алла смотрела со стыдом вперемешку с какой-то яростью.

— Не лезь ко мне! — прикрикнула она, отряхивая руку от песка. — Это не твоё дело!

Они никогда не ругались. Ситникова никогда не позволяла себе истерить, по крайней мере, на глазах других людей. Горшенёва никогда не слышала, чтобы в голосе подруги проскакивали те взвинченные ноты, которые сейчас разрезали барабанные перепонки. Впрочем, они обе никогда не видели ничего даже близко похожего на сцену, развернувшуюся минутой раньше, так что нетипичная реакция оказалась вполне закономерной.

— Можешь у меня переночевать, — негромко произнесла Вера, стоило Алле поравняться с ней.

И вот этот взгляд лишился стеснения, оставив в себе исключительно ярость. Скривившись, видимо, от боли в губе, Ситникова как-то грустно ухмыльнулась, оставив предложение без ответа. Во фразе Горшенёвой не было жалости, ни в коем случае, разве что шок, но ведь он напрашивался сам по себе. Она искренне не хотела отпускать подругу к пьяному мужу, боясь продолжения, которое становилось логичным. Кто знал, на что ещё способен новый Гена?

Постепенно из окон начало появляться всё больше лиц: кто-то, сбежав с детской площадки, решил выяснить, чем кончилось дело. Одна женщина, если Веру не обманывало зрение, быстро говорила в телефонную трубку. Горшенёва расслышала адрес их дома. Может быть, в местном отделении милиции бравый сотрудник дежурной оформлял вызов. За спиной у девушки валялись сброшенные впопыхах туфли рядом с кинутой сумку. Вера подгибала пальцы на ногах, чувствуя, как несколько песчинок продрали её капроновые колготки и теперь впивались в кожу острыми гранями. И почему-то ей казалось, они пробирались дальше, под кожу. Её хотелось содрать с себя, отшвырнуть, лишь бы перестало колоться.

Горшенёва подняла глаза на окно одной из квартир, откуда за действом во дворе заинтересованно подсматривала соседка. Ей-богу, не хватало только какого-нибудь перекуса под руку. Возможно, со стороны всё выглядело, как захватывающий фильм, только Вера не привыкла стоять в объективе камеры. По правилам кинематографа, она должна была сейчас осесть на землю, схватиться за голову, выдирая волосы с корнем, да закричать так, чтобы все птицы в округе взмыли в воздух. Выстроенный кадр захватывал бы центрально девушку, оставляя на заднем плане опустевшую детскую площадку. Жаль, что Горшенёва просто подобрала туфли и сумку, шумно вздохнула, а после пошла домой, словно в коматозе. Не стать ей хорошей актрисой. Как и подругой, очевидно.