Семейный портрет

Князева широко улыбнулась, отогнула край загнувшейся толстовки Андрея, расправила плечи и выдохнула. Погода за окном не располагала к прекрасному настроению, но Вера давно перестала ориентироваться на метеорологов, когда дело касалось её душевного состояния. Лучший барометр сидел напротив девушки, открывая нужную страницу ежедневника.

— Как вы себя чувствуете? Хотите поговорить о чём-то до? — дежурный вопрос психолога стал привычным для Князевой. Обычно он вызывал лишь отторжение, словно задавался исключительно для галочки, однако сегодня даже ощущения от раздражающих факторов поменялись.

— Мне стало легче, — Вера просияла. Впервые она произнесла эту фразу без скидок или оговорок. — Не знаю, может быть, я так сама себя настроила, но мне действительно полегчало.

— Что конкретно вы имеете ввиду? — Женская ладонь с парой колец прошлась точно по сгибу страниц ежедневника.

— Я раньше никогда не рассказывала подробно о моменте смерти Аллы, — пару месяцев назад на этом этапе глаза Князевой уже заполнились бы слезами, — а после прошлого сеанса я отпустила её как будто.

— Вы не рассказывали Артёму? — Елена привычно подхватила ручку, наскоро записав свой вопрос.

— В общих чертах, — пожала плечами Вера. — Он ведь её не знал, как-то странно было говорить ему о смерти постороннего человека.

— Для вас она не была посторонней, — психолог произнесла это так, словно сделала пометку на полях.

— Да, — кивнув, Князева откинулась на спинку дивана. — Наверное, я не хотела пускать Тёму в свои проблемы, вот и всё.

Сказать по правде, Вера говорила бывшему мужу о гибели лучшей подруги, рыдала у него на плече, выла в грудь, сгибалась пополам от боли и чувствовала сильную руку на своей спине. Каждый раз Артём успокаивал супругу одним и тем же способом, который ни черта не помогал. Нельзя сказать, что парень не пытался: он делал всё возможное. Правда, этого всегда было недостаточно, чтобы Князевой хоть немного полегчало.

Около пяти истерик потребовалось Вере, прежде чем в голове уложилась простая истина: никто не способен забрать её личный ад себе. Пускай не целиком, пусть хотя бы крохотную часть, крошку из буханки — нет. Бортник водил по позвонкам жены, прижимал её к себе, оставлял бесчисленное количество поцелуев на темечке, чтобы спустя сутки всё повторилось с той же силой. Боль Веры избрала довольно извращённую форму насилия: она цепко ухватилась за девушку, крутила душу во все стороны, терзала внутреннее и внешнее, но никуда не уходила, сколько бы Князева ни пыталась её гнать.

— Андрею вы тоже никогда не рассказывали об этом? — обведя в овал одно слово, спросила психолог. Вере до чесотки захотелось узнать, чего такое Елена там выделила.

— Тоже в общих чертах, — абсолютно спокойно ответила Князева. — В тот момент, когда Алла умерла, мы не то чтобы близко общались, а потом снова заходить на эту тему казалось странным, так что вы — первый человек, которому я рассказала всё.

— Это отлично, — Елена искренне улыбнулась, явно довольная ходом терапии. — Хотите поговорить о чём-нибудь ещё?

На секунду Вера задумалась. Она наспех перебрала в голове события последних пары дней, не найдя там ничего стоящего, и отрицательно мотнула головой.

— Что ж, тогда давайте вернёмся к тому, где мы закончили с вами в прошлый раз, — придвинувшись в кресле, психолог поправила лежащий на коленях ежедневник. — Вы приехали к Михаилу домой?

— О да, — Князева хохотнула, вспоминая, как они с Бортником влетели в двери злополучной двухэтажной квартиры. — Он валялся на матраце, Анфиса — рядом. Помню, там толпилась целая куда народу и почти все, кроме Андрея, в белых халатах. Я как будто попала в больницу, только без палат и регистратуры.

— Вы дали согласие на принудительное лечение? — Чем больше Елена вовлекалась в разговор, тем ближе двигалась к пациентке. Иногда Князевой казалось, что психолог могла к окончанию сеанса вовсе свалиться на пол.

— Ага, — кивнула Вера и сглотнула появившееся еле заметное першение в горле. — Только это было не совсем то, чего я ожидала. Его забрали недели на две от силы, а потом выпустили, сняв ломку. В общем, то лечение — что мёртвому припарка.

В две тысячи первом Князева этого, разумеется, не знала. Подписывая бумаги под истошный ор брата, она понятия не имела, что через пару недель он явится к ней домой озлобленный, с кровавыми подтёками на запястьях, истерзанным лицом и нервным тиком, который, впрочем, прошёл за каких-то три дня. Ставя размашистую подпись под согласием о лечении от наркозависимости, Вера искренне считала, будто теперь-то всё изменится.

Их разговор с братом по возвращении из больницы нельзя было назвать задушевным. Стоящий крик в квартире Тёмы, наверное, слышали даже соседи из дома напротив, не говоря уж о тех, кто жил через стену. Миха не стеснялся в выражениях, называя сестру предательницей, а она его — конченым нарком, который испортил ей первую брачную ночь. Как и всегда, оба считали себя единственно правым. Оба, к слову, ошибались.

Разумеется, Вера отдала брата на растерзание лекарям из желания помочь. Ни о каком предательстве девушка не помышляла, ведомая исключительно жалостью к виду Михи, развалившегося на матраце в позе Христа. В планы же самого парня той ночью определённо не входило портить ничего сестре. Просто они с Анфисой увлеклись коктейлем из алкоголя, секса и героина, а дальше дело техники, как говорится.

— Ваши с ним отношения изменились после этой ситуации? — Елена притормозила перед последним словом, подбирая нужное.

— Мне показалось, у Михи пропали какие-то стопы передо мной, — после недолгого раздумья сказала Князева. — С одной стороны, конечно, я была рада, что он начал вести себя со мной более открыто, что ли, но с другой, он как будто сорвался с цепи. Если я звонила, и Миша был под кайфом, он даже не пытался притворяться трезвым.

— Как Артём отреагировал на всё произошедшее? — Елена попала дротиком точно в яблочко. Неизвестно, наугад или предполагая логичное развитие дальнейших событий, психолог задала вопрос абсолютно верно.

— Тёма стал резче по поводу всего, что касалось Миши, — улыбка с лица Вера постепенно стиралась, уголки губ клонились вниз, напряжённость читалась по появившейся меж бровей складочке. В теме брата, бывшего мужа и её самой Князева не видела ничего радостного. — Первое время, может, месяца два, он вообще не хотел слышать о Михе. Каждый раз молча вставал и уходил, если я заводила разговор.

— Вас это обижало? — В очередной раз Елена выбила максимум из заданного вопроса.

— Мне было неприятно, — Вера кивнула, восстанавливая в памяти прошлые ощущения. — Чем больше Тёма сторонился разговора о Михе, тем дальше становился от меня. Может быть, как раз это привело к тому, что всё сломалось в итоге.

— Когда ваши отношения с Артёмом начали рушиться? — Психолог придвинулась ближе, на ходу записывая ответ.

— Знаете, — ухмыльнулась Князева и провела кончиком языка по нижней губе, собирая остатки тлеющей улыбки, — иногда я думаю, что наши отношения начали рушиться именно в первую брачную ночь.

2002-й год

Вера обогнула взглядом валяющееся рядом со смятой салфеткой, на которой виднелись отпечатки алой помады, обручальное кольцо. Боже, она и сама не знала, зачем стаскивала его всякий раз во время ссоры, но не могла поступить иначе. Ни в первый раз, ни во второй, ни сейчас в третий. Пальцы сами тянулись к обручалке, словно более весомого аргумента девушка была не в силах представить.

Рваный выдох сквозь зубы. Горшенёва стащила со стола раскрытую пачку сигарет, схватила брошенную там же зажигалку. Прокрутила колёсико, выпустила дым. Треск тлеющей бумаги на мгновение заполнил вакуумную тишину кухни, вот только действительно на ничтожно малое количество времени, пока Тёма не заметил жену с папиросой в руках. Он ненавидел, когда Вера начинала курить, да ещё и так демонстративно. Она знала, что его раздражала эта дурацкая картинная привычка.

Всякий раз девушка совершала один и тот же порядок действий: садилась на корточки, опёршись спиной о дверной косяк, устало мотала головой, хмыкала над отдельными словами супруга. После она, как правило, резко поднималась на ноги и воинственно, это обязательное условие, задирала подбородок так, чтобы ямочку становилось отчётливо видно. Горшенёва снимала золотое кольцо-болванку, швыряла на стол. Выжидала пару минут. Курила. Никакого разнообразия.

Впрочем, Артём тоже не отличался фейерверком экспромта, если дело касалось конфликтов. Вместе с третьей затяжкой он говорил, что...

— Хватит вести себя, как будто нас показывают в сериале! Раздражает!

Да, он говорил, что Вера чересчур театральна. И что его это бесило. В принципе, обращённая к её поведению злость — центральная причина, почему девушка не могла просто спокойно сесть и поговорить. Были ещё сопутствующие, разумеется, такие как разумность претензий Тёмы, полное отсутствие контраргументов у Веры, однако главенствующей оставалось его раздражение.

— Я нормально себя веду, — на выдохе произнесла девушка, выпуская дым изо рта. Она мечтала научиться однажды делать из облачков кольца, ей недавно эту фишку показал Князь, однако для начала нужно было рассказать о курении. Взвесив риски, Горшенёва решила, что и просто дым — достаточно эффектно.

— Ты можешь мне ответить на вопрос или нет? — Пальцы Артёма сжимали сигарету так, словно он представлял на месте табака шею жены.

— Что ты хочешь услышать? — Вера хохотнула, развернувшись лицом к супругу. Ей нравилось говорить именно так: напрямую, без посредников в виде отражения в окне. Стоя напротив, шансы соврать увеличивались во сто крат. Тёма редко выдерживал долгую ссору, предпочитая махнуть рукой и скрыться в спальне.

— Правду, — по обыкновению ответил он. Даже этот разговор звучал автоматизированно. Как и очередная затяжка средних по крепости «Parliament». Как и одиноко валяющееся кольцо. Чуть влажные дорожки на лице Горшенёвой из той же оперы. Они высыхали совершенно с одинаковой скоростью из раза в раз.

— Какой вариант ты видишь? — Вера прищурилась от едкого дыма, заполнившего кухню и разбрёдшемуся туманом аж до коридора. — Сегодня залететь, завтра родить, а послезавтра удавиться пелёнками?

— Господи, сколько можно! — взмолившись, Артём поднял глаза к потолку, будто рассчитывал увидеть там лик Всевышнего с чёткой подсказкой, как поступить. — Ты можешь не передёргивать постоянно? Я пытаюсь нормально с тобой поговорить, а ты...

— Нет, ты на меня давишь! — Последняя порция сизого дыма вышла изо рта девушки, добавляя комнате эффекта хоррора. Натянутые нервы Горшенёвой постепенно отмирали, и этот полупрозрачный туман выглядел, как развеянный прах. — Может, тебе кажется, что это так просто — взять и завести ребёнка, но из меня вылезет человек!

— Думаешь, у других это как-то иначе происходит? — Тёма со злостью затушил свою сигарету в пепельнице сразу после такого же действия жены.

Единственный повод для конфликтов в их доме — ребёнок. Само собой, причины крылись в другом, Горшенёва точно знала, что копать нужно было дальше, однако ей хватало того, чем Бортник натурально тыкал в глаза супруги. Вера с самого начала понимала: рано или поздно этот вопрос встанет остро, однако она рассчитывала хотя бы на парочку лет вдвоём. Ну, знаете, девушка надеялась, будто Артём позволит ей основательно «свить гнездо», опериться в статусе замужней женщины, наладить какой-никакой быт. По правде говоря, Горшенёва планировала тянуть по максимуму, а потом найти весомую отговорку отложить вопрос детей ещё немного. И так до тех пор, пока в арсенале причин наслаждаться лишь друг другом ничего не останется.

— Просто ответь: ты не хочешь детей вообще или пока что? — Вера знала эту лукавую формулировку. Не существовало верного ответа, поверьте опыту девушки, попытавшейся нащупать золотое сечение дважды и провалив миссию с треском.

— Пока что, — первый вариант был заведомо неправильным.

Горшенёва имела неосторожность при первом конфликте произнести именно его, святая простота, а в качестве наказания выслушала часовую истерику о разностях жизненных путей, которые не имели права пересекаться, но пересеклись, и виновата в этом, естественно, Вера собственной персоны. Выслушивая претензии от мужа во время первой ссоры, девушка взаправду ожидала обвинений в смерти Кеннеди. Судя по тому, как отчаянно Тёма перечислял проёбы Горшенёвой, в его понимании у супруги не было ничего святого за душой.

— Сколько будет длиться это «пока что»? — А вот и логичная развилка, вытекающая прямо из второго варианта ответа. Их диалог больше напоминал школьную викторину, чем беседу любящих друг друга людей. Вера ещё классе в восьмом заметила: ошибаться куда выгоднее, ведь с тупых и спроса меньше. Они ответили неправильно, сели обратно за парту да и сидят, а тем, кого мозгами природа не обделила, после одного правильного ответа на вопрос подкидывают сверху несколько уточняющих.

Горшенёва понятия не имела, насколько долго сможет тянуть «пока что». Необъяснимо, но отговорки, надуманные причины отложить серьёзную тему дальнейшего развития отношений давались Вере куда легче честной фразы «Я не хочу детей». Точка. На языке крутились нужные слова, звуки соскальзывали, правда, в последний момент хватались за сосочки и оставались за зубами. Сказануть Артёму такое девушка попросту не могла.

— Год, два, десять? — Он давил, точно зная, что Горшенёвой нельзя предоставлять времени для раздумья. — Ты скажи, чтобы я понимал!

— Я не знаю! — гаркнула Вера. — Для тебя беременность — это кончить в меня один раз, а ты представляешь, что будет твориться со мной девять месяцев? М? Знаешь, что будет после родов?

Её личный козырь в рукаве, буквально джокер — плакаты о беременности, которыми заботливые сотрудники районной поликлиники увесили натурально все стены возле кабинетов гинекологов. На пёстрых картинках довольно красочно рассказывали и про «прелести» до родов, и про сам процесс появления ребёнка на свет, и даже про последующий период. Что-то Горшенёва ловила краем уха, пока сидела в очереди на приём, другое спрашивала напрямую у врача. В общем, Вера успела нехило подготовиться и потому теперь держала в ладони краплёную колоду.

— Сначала я буду блевать как не в себя, — выправив спину, девушка принялась загибать пальцы, — меня начнёт тянуть к унитазу от запаха пота, еды, сигарет.

— Да причём тут... — Горшенёва резко вскинула руку, прося супруга помолчать хотя бы сейчас. Ей нужно было выложить от шестёрки до джокера по порядку, без лишних карт на игровом поле.

— Я не смогу ничего есть, а всё, что появится в желудке через минуту будет стекать по стенкам унитаза! — На эту малоприятную подробность ссылалась одна из барышень в очереди к гинекологу. — Потом моё тело начнёт отекать, ноги и руки распухнут. С каждым днём живот будет расти сильнее, поясница станет ныть даже по ночам. К месяцу седьмому, когда я раскабанею до состояния бегемота, в туалет ты так и не попадёшь.

— Почему это? — Тёма нервно вытащил сигарету из пачки, прикурился, но продолжал притворяться, будто его озвученные перспективы не пугали.

— Потому что ребёнок давит на мочевой пузырь, — на грани безумия улыбнулась Вера. — Я буду ссаться каждые десять минут.

— Так я-то с тобой рядом буду в это время, поддержу.— В его голосе запала поубавилось, если сравнивать с началом ссоры, однако остатки ещё теплились. Горшенёва решительно настроилась потушить все искры до последней.

— А потом у меня начнутся схватки, — Вера сделала шаг вперёд и понизила тон голоса, звуча пугающе. — Я буду орать, как резанная, мои кости разойдутся. Представь, что оттуда, куда ты засовываешь член, вылезет человек. Настоящий, блять, человек!

По его рукам прошлись мурашки. Горшенёва не видела, просто знала, уловив запах страха от мужа. Он затягивался сигаретой вдвое чаще, чем обычно, неотрывно смотрел на Веру и сглатывал после каждого сказанного ею слова. Такой реакции девушка как раз добивалась.

— Знаешь, что со мной случится потом? — Между ними оставалось от силы три шага. Слишком мало, когда хочется откинуть подробности беременности. — У меня может не появиться молока, просто не выработает тело, это в лучшем случае.

— А в худшем? — Тёма спросил хрипло, едва выдавив из себя звук. Судя по лицу парня, он не хотел знать альтернативный вариант развития событий. Спросил чисто из вежливости.

— Молоко застоится в груди, у меня скаканёт температура до сорока, мне скажут разминать грудь, — шёпотом говорила Горшенёва. — Вот это, — она обхватила себя руками, показывая, о чём конкретно шла речь, — на ощупь станет каменным, будет жутко болеть, а я сквозь слёзы буду их разминать.

Вера подошла вплотную, аккуратно взяла из пальцев мужа сигарету, медленно вынула и закурила, выпуская дым точно в лицо Артёму. Видит Бог, Горшенёва не хотела запугивать, однако в карточных играх всегда так: ты либо идёшь ва-банк, либо остаёшься на мели.

— И каждый день я буду проклинать тебя за то, что в какой-то момент тебе показалось, что кончить в меня — классная идея, — на выдохе произнесла Вера.

Джокер лёг на стол картинкой наверх. Выложив все карты, девушка почувствовала жжение у подушечек пальцев. Она на ощупь затушила сигарету в пепельнице, не собираясь говорить больше ничего: партия осталась за Горшенёвой. В абсолютной тишине Вера ушла в коридор, молча натянула сапоги и пальто, взяла стоящую на тумбочке сумку и практически вышла из квартиры.

— Дети — цветы жизни, — вдогонку бросил Артём. Это чувствовалось попавшим в спину ножом, точно меж лопаток, остановившим девушку уже в дверях.

— Некоторые цветы на кладбище гниют, — Горшенёва ответила со злостью, резко захлопнув за собой дверь. Зря Тёма решил испоганить её карточный триумф, ой зря.

***

Оставшаяся влага постепенно высыхала, отчего кожа на щеках начинала постепенно покрываться шершавым солёным слоем и стягиваться, причиняя физический дискомфорт. Наверное, Вера держалась так стойко, даже несколько вызывающе разговаривала с мужем исключительно на адреналине, какой всегда впрыскивается в кровь в стрессовой ситуации. Стоило девушке прыгнуть в попутку, как её броня рассыпалась на скрипучем коврике машины возле ног.

Бомбила за рулём несколько раз косился в зеркало заднего вида на странную пассажирку, решившую отправиться в закрытый ДК. Вначале он бросил обеспокоенный взгляд на Горшенёву после того, как она, собственно, назвала конечный пункт назначения. Кому в здравом уме придёт в голову поехать в здание, которое умирало вместе с короткой стрелкой настенных часов, указывающих на шесть вечера? Правильно, никому. Мужчина однозначно считал Веру свихнутой, это довольно явственно читалось по его выражению лица, однако любые терзания, будь то душевные или умственные, мигом исчезают за парой шелестящих купюр. Человек, выехавший таксовать вместо тёплой постели, просто не мог остаться неподкупным.

Во второй раз его испуганные глаза Горшенёва увидела сквозь появившиеся слёзы. С неё словно содрали ту броню, вырвали вместе с мясом, сделав девушку обнажённой перед закупорившимся в стенах кухни конфликтом. Забавно, что она принялась рыдать аккуратно в тот момент, когда мужчина решил рассказать о своей молодости, проведённой неподалёку от Дома Культуры имени Кирова. На сворачивание темы ему хватило три секунды.

Пустой трёп удачно заменял молчащую магнитолу. Вера не слушала мужика, упаси Боже, ей нравилось само ощущение присутствия рядом кого-то. Так проще оказалось погружаться в собственные мысли, искать подсказку, где конкретно они с Артёмом свернули не туда. Горшенёва всегда избегала темы детей, муж не мог этого не заметить, так какого чёрта он продолжал давить, нацепляя тем самым броник на Веру?

Повидавший немало дорог «Гольф» остановился возле знакомого здания. Фонари горели через один, напоминая шахматный ряд. Последний кинутый через зеркало заднего вида взгляд пробил электрическим разрядом вдоль позвоночника девушки: раньше на неё не смотрели с опаской.

— Пфиехали, дефушка, — с отчётливой шепелявостью произнёс водитель. За короткий рассказ о вылазках вечером на дискотеку, Вера даже не заметила очевидного дефекта речи, настолько пустила болтовню за край сознания.

— Да, спасибо, — Горшенёва вытащила из сумки приготовленные в начале поездки деньги, положила на подлокотник и вышла, избавляясь от странного взгляда.

Она поднималась по знакомым ступеням, отсчитывая про себя до десяти и обратно, готовясь мысленно к допросу с пристрастием. Играй Миха в каких-нибудь «Самоцветах», Вера вряд притащилась бы на репетиционную базу ночью, однако «Король и Шут» относилась к тем группам, для которых ночь являлась благостным временем, если дело касалось творчества.

Она заметила группу парней в косухах с пивом и сигаретами за несколько ступеней до площадки перед входом, на которой парни и расположились, собственно. Была у Горшенёвой странность, в которой признаваться другим казалось глупостью, а себе — идиотизмом. До сих пор Вера неловко сжималась, когда навстречу шли барышни выше, стройнее, привлекательнее её. За мгновение она превращалась из взрослой девушки в ученицу началки, которая по несчастью попала в западню старшеклассниц и теперь ждала вердикта относительно внешнего вида. Нечто похожее происходило рядом с группками молодых ребят, особенно выпивших.

Быть может, так работал отголосок травмы, нанесённой Горшенёвой в арке ночью девяносто третьего — неизвестно, вот только у Веры по всему телу волосы вставали дыбом от вида нетрезвых молодых людей. Она старалась опустить голову пониже, будто могла слиться с темнотой улицы, ни в коем случае не смотреть парням в глаза. Знаете, как с собаками: зрительный контакт заранее обещает перегрызенные сухожилия в руке.

— Бля, кончились, — донеслось до семенящей ко входу Веры. — Девушка! Сигаретки не найдётся?

За короткий вопрос она успела практически вприпрыжку оказаться рядом с массивными дверьми, при этом мотая головой до хруста в верхнем позвонке.

Горшенёва одной рукой дёргала на себя ручку, тогда как второй колотила по толстому стеклу, разделяющему её и зевавшего охранника. Он нехотя волочил своё тело к дверям, мечась глазами от Веры к наручным часам на своём запястье.

— Чего тебе? — рявкнул мужчина в форменной одежде.

— Мне на репетицию, — Горшенёва ткнула пальцем в сторону широкой лестницы и кивнула головой для убедительности. — «Король и Шут», я к ним.

— Ага, щас! — Ухмылка на его лице не вязалась с заспанным зевком.

— Я сестра Горшка. — Эта фраза вылетела сама по себе, словно код к открытию любых дверей. Разве что Вера произнесла её чуть тише, чем говорила до этого, всё же неспроста парни с пивом разоделись в чёрную грубую кожу.

— Ага, а я президент Америки, — вновь хмыкнул охранник. — Иди отсюда, я сказал!

— Ну сходите к нему! — Горшенёва подпёрла плечом дверь, не желая оставаться один на один с компанией полупьяных подростков. — Скажите, что пришла Вера.

— Чтобы ты мне тут со своими дружками стёкла побила? — Его ухмылочка начинала раздражать, честное слово. Это же надо быть настолько упёртым!

— Давайте вместе поднимемся, — взмолившись, она вложила в свой взгляд всю невинность, на которую способна взрослая женщина. Вряд ли Горшенёва могла подделать девственность, зато образ чистой наивности — как два пальца... Ну, вы поняли.

— Да что б тебя! — Мужчина сплюнул прямо на пол, едва не попав на обувь Веры. — Заходи.

По его уставшему лицу с оттенком осенней сырости промелькнула тень некоторого отвращения и неудобства. Такая всегда появляется у людей, награждённых пускай плёвой, но властью. Они будто бы имеют прямой контакт с Господом, а тот, в свою очередь, вверяет им на хранение ключи от безраздельного правления над всем, что входит в их скудную табакерку возможностей. Охранник знал: ему позволено вышвырнуть Веру за дверь без лишних пререканий, однако всякому помазаннику Божьему нравится совершать благородство. Это право идёт рука об руку с индульгенцией на свинство, коим, безусловно, является оставление молодой девушки посреди ночи на улице.

— Рядом иди, — обернувшись себе за плечо, нехотя выплюнул мужчина.

От него несло перегаром. Стойкий запах старости удачно подчёркивал ноты водки с сигаретами, создавая умопомрачительный коктейль. Горшенёва поднималась по ступенькам вслед за охранником, отставая на шаг, не более, и прятала нос в воротнике пальто. Тяжело дыша, мужчина переносил вес тела с одной ноги на другую, тащась, как черепаха на прогулке. Должно быть, сидячая работа вкупе с регулярным употреблением алкоголя, а судя по запаху, им охранник буквально питался, не способствовала хорошей физической форме.

Они добрались до уже родных дверей, сделав по пути несколько недолгих передышек, в которые главной задачей Веры оказалось как можно увереннее смотреть в недоверчивые глаза сопровождающего. Видать, он рассчитывал, что спутница плюнет на свою завиральную затею прокрасться к любимой группе по ходу шествия, развернётся да и уйдёт прочь.

— Миш, тут к тебе девушка, — после трёх ударов по деревянной двери произнёс охранник, заглянув внутрь помещения, из которого доносился ржач. — Говорит, сестра твоя.

— Семёныч, ты чё, опять нажрался? — Горшенёва узнала голос Князя сразу.

— Это я! — пытаясь выглянуть из-за плеча мужика, Вера привстала на цыпочки и приложила ко рту ладони.

— Верка, ё-моё! — Миха появился в дверном проёме через каких-то пару секунд. Его глаза обескураженно проходились по лицу девушки, ища подвох в слое макияжа. — Это сестрица моя, Семёныч, всё нормально!

— Не признал сразу. — Былая ухмылочка видоизменилась. Теперь, чуть отодвигаясь назад и пропуская Горшенёву внутрь, охранник растягивал губы практически заискивающе. — Думал, опять ваши гопники решили на репетицию пробраться.

Его елейная интонация поднимала ужин к горлу Веры похлеще отвратительного алкогольного душка. Девушка терпеть не могла, когда настроение людей менялось, особенно вот в подобном ключе. Выросшая под надзором человека с несгибаемым характером — отца, Горшенёва привыкла к твёрдости во всём, а уж мнения — особенно. Папа ни разу, даже если оказывался не прав, не сминался, аки пластилин. Конечно, в его твердолобости было свои минусы, например, отец попросту не научился за свою жизнь извиняться, однако это куда лучше, чем шаркающая ножка охранника Семёныча.

— Ты какими судьбами здесь? — Миха обхватил плечи сестры рукой и завёл внутрь, потеряв интерес к источнику перегара.

— Да я там. — Признаваться в скандале с мужем казалось Вере чем-то предательским по отношению к их маленькой ячейке общества, но и придумать глупую причину появления тут девушке попросту не удалось. — С Тёмой поцапались, не хочу дома оставаться.

— Чё-то серьёзное? — Брат наклонился к уху, спрашивая так тихо, как только мог.

— Не очень. — Ложь вышла играючи просто. Будто вопрос рождения ребёнка и, скажем, грязной посуды в раковине — примерно одно и то же. — Можно я тут переночую?

Она спросила ради приличия, зная, что на земле всегда оставалось несколько мест, в которых Горшенёву ждали, сами того не зная, близкие люди. Разумеется, эта комната с разброшенными цветастыми коврами входила в те три помещения, из которых Веру никто бы не выгнал.

— Да, конечно, да, — Миха крутил головой, не отвечая на вопросы парней, которые витали в воздухе, подпитывались нервозностью Горшенёвой. Редко она видела брата таким. Растерянным. Потерявшимся в пространстве и контексте. — Так давай дома у меня переночуешь, на самом деле, чё тебе тут-то спину ломать? — Он кивнул в сторону дивана, пружины из которого только и ждали, когда выскочить наружу.

— Не, всё нормально, я тут останусь, — постаравшись прозвучать на подъёме, Вера умудрилась даже улыбнуться. До сих пор перед её глазами стоял образ брата, развалившегося на матраце и в окружении медиков. Вряд ли психика Горшенёвой сказала бы девушке «спасибо» за напоминание о первой брачной ночи.

— Тогда ты это, садись пока, — со стороны он напоминал невротика или юлу, — на диван, мы щас уже закончим.

— Ладно, — Вера неловко улыбнулась и приветственно кивнула всем присутствующим. Единственной махнувшей девушке рукой оказалась Маша, остальные же стояли, будто истуканы, резко схватившие паралич. Разве что Андрей усмехнулся, рассматривая ломаные движения Горшенёвой.

Они определённо хотели расспросить поподробнее и если внимательно вглядеться в лицо Яши, интересующая конкретно его информация выползала на свет через округлившиеся глаза. Он частенько интересовался, не собирается ли Вера разводиться, сопровождая вопросительную интонацию глупым хихиканьем. Поразительно, как люди бояться говорить о значимом без уловок или обесценивания.

— Чё, Вер, наскучила семейная жизнь? — Андрей хохотнул, зная, что именно ему позволено справляться об этой стороне жизни Горшенёвой. Они с Балу взаправду внутренне определись братьями Веры.

— Андрей Сергеевич, пожалуйста, идите в жопу, — неестественно мило улыбаясь, произнесла девушка. Сейчас, вот в эту секунду, она выглядела так, будто хотела глазами добраться до его шеи и придушить, не оставляя следов.

— Вера Юрьевна, — в притворном возмущении Князь приложил руку к груди, — вы предлагаете категорически непотребные вещи! Во-первых, я приличный мужчина! Во-вторых, вы замужняя женщина, побойтесь Бога! При всём желании я не посмел бы пойти в вашу... — Миха толкнул друга плечом, не дав договорить.

— Э, слыш, тормози, — огрызнувшись, брат мотнул головой в сторону Веры, — это так-то сестра моя.

Горшенёва плюхнулась на диван и сразу вспомнила, почему абсолютно всегда опускалась на него медленно. Та пружина, что посильнее, выскочила, больно впилась в бедро Веры, однако ей до этого было не больше дела, чем до подозрительной улыбочки Яши. Она запнулась об окончание фразы Андрея, об ту часть, где было про желание, будто парень поставил ей подножку словами. Может быть, он просто брякнул, не подумав, вылетело на автомате. Да, может быть и так, вот только летевшая вниз Горшенёва отказывалась верить, что Князь не поставил ей подножку, а лишь вытянул затёкшие ноги. Ей хотелось, чтобы расхожая фраза имела под собой второе дно, на котором мирно покоилось то самое желание Андрея.

2016-й год

— Вы остались ночевать там или вернулись к Артёму? — Елена напряжённо слушала рассказ Веры, периодически пополняя банк записей в ежедневнике.

— Ой, нет, к Тёме точно бы не вернулась, — хохотнув, девушка поставила на пол рядом с ногой опустошённый стакан. — Вы не против, если я лягу?

— Да, конечно, — жестом в сторону графина с водой психолог предложила обновить напиток. Как в баре, где работают мало-мальски приличные бармены. — На ваш взгляд, почему вы не хотели возвращаться к Артёму? Разумеется, помимо нежелания продолжать конфликт.

Князева размышляла примерно в той же плоскости, лёжа на скрипучем диване в обнимку с пледом, который притащил Андрей из своей машины. Есть такое выражение «Помогать всем миром», так вот тот ночной визит Веры воплотил устоявшуюся фразу в жизнь. Балу отрыл у себя во внутреннем кармане жвачку, Маша, как оказалось, после репетиций любила подкрепиться бутербродами, но этой ночью пожертвовала нуждающейся. Миха снял футболку и отправился домой в наброшенной на голый торс куртке, заранее договорившись с сестрой: если Анфиса спросит, Вера расскажет всё как на духу.

Вдыхая смесь из запахов Андрея и Миши, кутаясь плотнее в довольно-таки тонкий плед, Горшенёва старалась проанализировать собственную личную жизнь, как если бы та стала сюжетной линией в фильме. Давалось это паршиво, надо заметить. Всякий раз, когда Вера вставала на сторону Тёмы, всё её естество противилось этому. Ну не могла Горшенёва предать себя даже гипотетически!

— Я не хотела ложиться с ним в одну постель, — сквозь зубы ответила Вера, подминая декоративную подушку под шеей. — Мама всегда говорила, что надо засыпать вместе при любых обстоятельствах, иначе семья рухнет. Мне кажется, наша семья тогда уже осыпалась по кусочкам.

— Артём пытался вас найти? — Чуть склонённая голова Елены выказывала крайнюю заинтересованность.

— Нет, не думаю, — Князева приподняла бровь с сомнением, словно могла запамятовать столь важную деталь. — Он бы начал искать с Лёхи, это сто процентов, а брат мне ничего такого не рассказывал.

— Когда вы вернулись домой? — Вопрос с подвохом. Знаете, по типу тех, рядом с которыми стоят звёздочки. Правильность ответа варьировалась от того, что конкретно интересовало Елену.

— Формально я приехала на следующий день, собрала кое-какие вещи, пока Тёма был на работе, — плавно восстанавливая те времена, говорила Вера. — А так я жила полтора месяца сначала на базе у ребят, потом переехала к Михе с Анфисой.

— Простите, сколько? — Елена быстро убрала удивление и выпрямилась.

— Полтора месяца, — ничуть не смутившись, повторила девушка. — Ребята свалили в тур, так что квартира брата оказалась в моём полном распоряжении. Первый месяц мы с Тёмой не общались вообще никак, потом через Лёху начали контактировать.

— Как это выглядело? — Елена сделала несколько заметок на скорую руку в блокноте, парочку из которых подчеркнула двумя линиями.

Здесь сидел самый забавный период, если в глобальной ссоре между мужем и женой можно найти повод для веселья. Лёша переквалифицировался в посыльного, телефонного коммутатора и семейного психолога в одном лице. Он часами разговаривал с сестрой, кивал на её возмущения, поддерживал во всех претензиях, чтобы после созвониться с Артёмом и проделать тот же трюк с ним. Воюя на два фронта, брат подставлялся, прекрасно осознавая шаткость своего положения, однако возможность наметить себе на лбу аж две красные точки проигрывала желанию примирить разругавшихся супругов.

Его план сработал на ура: однажды вечером Тёма, искренне негодующий, какого хера жена отказывается ехать домой, если даже её брат выбрал другую сторону, прикатил домой к Михе. Вот тогда-то Князева и выяснила: жертвенность Лёхи не знала границ. Честное слово, она была готова разорвать этого придурка за то, что тот нагло врал, называя Артёма самодуром. Как оказалось, Веру он именовал истеричкой с заскоками в башке.

— Он каждому из нас говорил то, что мы хотели услышать, — рассмеялась девушка. — Когда через месяц примерно мы с Тёмой сели и поговорили, выяснилось, что на самом деле Лёха просто лил нам обоим в уши воду, пока мы не успокоились.

— Как произошло ваше примирение? — Князева вздрогнула. Их ссора окончательно потеряла всякий смысл в день, который Вера помнила детально от начала и до конца.

— Я приехала к Тёме после заседания суда по делу Аллы. — Нагнувшись, девушка подняла с пола стакан, жестом попросив у психолога воды. Горло засаднило, словно по стенкам провели наждачной бумагой крупной дисперсии. Стёсанная слизистая кровоточила.

Князева залпом выпила всё, что успела налить Елена. Тем же жестом попросила ещё, дождалась, когда жидкость заполнила сосуд, и легла обратно. Она предусмотрительно не вернула стакан вниз, зная: вода понадобится ей ещё не единожды.

— Мне хотелось оказаться дома после зала суда, — вперив взгляд в один из дипломов психолога, начала рассказывать Вера. — Я хотела отмыться от всей этой грязи, про которую говорил адвокат Гены, хотела содрать с себя рыдания родителей Аллы. Может быть, вы скажете, что я поступила эгоистично, наверное, вы даже будете правы, но мне нужно было ночевать с Тёмой, а не одной в пустой квартире. Поэтому я и вернулась домой.

2002-й год

Зал заседания захлёбывался в слезах, которые проливала мама Аллы, сидя бок о бок с мужем в первом ряду ровно выстроенных стульев, будто по линеечке. Облупившиеся стены рисковали треснуть от очередного всхлипа несчастной, убитой горем матери, потерявшей единственную дочь. Вера могла только догадываться, как часто Мария Викторовна слушала детальные подробности смерти дочери. Сама Горшенёва повторяла их минимум трижды, пока шло следствие, причём слово в слово: Халявин вылетел из парадной и убил Ситникову. Вера и сейчас настаивала на этом.

Первое слушание по делу прошло без участия свидетелей, одним из которых была девушка. Опрашивали потерпевших, ими признали родителей Аллы, и самого Гену. На второе пригласили Горшенёвых, Лёха приехал к десяти утра вместе с сестрой, однако в первую очередь до Веры дело не дошло. Два с половиной часа она обтирала плечами и затылком стены возле зала номер два, пока суд не объявил перерыв до понедельника — аж три дня. Пожалуй, единственное, что обрадовало Горшенёву: на работу она так и не пошла, взяв у Александра отгул по личным причинам. Исходя из его реакции, Вера допускала, что в случае её скоропостижной кончины на работу притащиться всё же придётся. Смерть смертью, а заполнить зарплатные ведомости, будь добра, вовремя.

На счастье, сегодня девушку вызвали первой давать показания. Она знала, что Лёха сидел в третьем ряду, его выдавали бренчащие друг о друга браслеты. Забирая сестру из дома, он решительно заявил: пользоваться открытым заседанием суда нужно по полной, и потому всеми силами излучал волны моральной поддержки Вере, которую трясло за трибуной, словно она выпила за пять минут несколько литров кофе, шлифанула кардиостимулирующими и заодно положила под язык экстази. Чтобы наверняка.

— Ранее вы видели, как мой подзащитный применял физическое насилие к Ситниковой? — Адвокат стоял, возвышаясь над кипой разложенных по столу бумаг. Его уверенный вид никак не сочетался с растерянным и несколько забитым Геной, отделённым от остальных толстыми металлическими прутьями клетки.

— Да, однажды я видела, как Гена ударил Аллу во дворе, — Вера одёрнула собравшуюся гармошкой на бёдрах юбку.

— И вы не стали заявлять об этом в милицию, — плавно подбираясь к мысли, практически обеспокоено вёл адвокат, — решили не помогать своей подруге, я правильно понимаю?

— Возражаю! — Государственный обвинитель — женщина лет тридцати пяти на вид в красивом синем кителе и с убранными в низкий тугой хвост короткими волосами, резко поднялась со своего стула. — Ваша честь, оценка моральных качеств свидетеля не имеет отношения к делу.

— Протест принят, — мужчина в чёрной мантии устало перевёл взгляд с прокурора обратно к адвокату. Двое судей рядом тоже выглядели утомлёнными, несмотря на ранний час. — Вопрос снят.

— Вера Юрьевна, скажите, — будто не замечая ничего вокруг, защитник Гены в явно дорогом деловом костюме елейно протянул имя и отчество Горшенёвой, — как вы считаете, мой подзащитный отдавал отчёт своим действиям в момент совершения инкриминированного ему преступления?

Боже, Веру спрашивали так, словно она смыслила хоть что-то на этом птичьем языке. Откуда она могла знать? Когда Алла умирала на её коленях, заливая джинсы густой кровью с отчётливым запахом металла, последнее, о чём болела голова девушки, это адекватность Гены.

— Я не психиатр, — Горшенёва огрызнулась вопреки изначальному убеждению сохранять хладнокровие до самого конца.

— Я не прошу вас ставить диагноз, Вера Юрьевна, — всё той же обволакивающей интонацией продолжил адвокат. — На ваш взгляд, мой подзащитный понимал, что от его действий может наступить смерть?

Она попала в западню. Вера часто заморгала, пытаясь подобрать правильную формулировку, достаточно лаконичную и вместе с тем показывающую правду. Можно ли осознавать, дёргая человека со спины, что тот рискует упасть, пробить себе голову и умереть? В теории, конечно, да, но на практике вряд ли хоть кому-то приходят подобные мысли в голову. Такие ситуации всегда происходят с другими, а тебя убережёт.

— Наверное, да, понимал, — чуть тише и с сомнением ответила Горшенёва.

— Когда вы давали показания во время предварительного следствия, — адвокат резво принялся перелистывать листы на своём столе, — то говорили, что мой подзащитный выглядел неадекватным и бешеным, а сейчас заявляете обратное.

— Я возражаю, ваша честь! — вновь подпрыгнула прокурор. — Адвокат передёргивает показания свидетеля!

— Господин адвокат, ссылайтесь на конкретные фразы, пожалуйста, — судья потёр переносицу, и Вера смогла уловить зевок за его ладонью.

— Том второй, страница сто сорок восьмая, ваша честь. — Воодушевление адвоката так и сочилось через линзы его очков. — Гражданка Горшенёва сказала: «Он смотрел на упавшую Аллу с дикими глазами», из чего можно сделать вывод о невменяемости моего подзащитного в момент совершения преступления.

Теперь показания Веры отдавали лживостью. Либо те, которые она давала во время следствия, либо теперешние. Девушка прекрасно понимала, о чём талдычил защитник Гены, но никак не могла внятно сформулировать, про что говорила сама.

— Гражданка Горшенёва, — пока двое других судей листали до нужной страницы, центральный обратился к Вере, — вы давали такие показания на предварительном следствии?

— Да, — девушка кивнула и ощутила, как стены зала сдвигались под напором её собственных слов. — Гена выглядел жутко, но мне казалось, он понимал, что натворил.

— То есть он осознал содеянное уже после? — Адвокат уцепился за нужную нитку. Горшенёва могла поклясться: он раскрутит весь моток до другого конца.

— Я думаю, что да. — Голова Веры опустилась вниз от давления необходимости говорить правду. Сколь сильно бы девушка не желала возмездия, оно имело право на существование исключительно в купе с истинной картиной.

— У меня больше нет вопросов, ваша честь, — довольный собой адвокат сел обратно на стул и деловито поправил стопку листов. Горшенёва ощутила отвращение к тому, для кого чужая смерть и освобождение виновного от наказания — вопрос заработка, не более того.

— У прокурора есть вопросы? — Центральный судья перевёл взгляд на государственного обвинителя.

— Нет, ваша честь, у меня нет вопросов к свидетельнице Горшенёвой, — выверенным тоном произнесла она. — Однако у меня появились вопросы к подсудимому.

— Вы можете присаживаться, — судья кивнул Вере на стул позади. — Халявин, встаньте.

Слова героя Вицина из знаменитого фильма прекрасно подходили под конкретно это заседание. Самый гуманный суд в мире позволил Гене взять в клетку костыли, которые у Горшенёвой ассоциировались с тем днём, когда сердце Аллы перестало биться. Блестящие набойки снизу отливали оттенком её крови, честное слово.

— Подсудимый, скажите ещё раз, почему вы погнались за убитой? — Осторожно присаживаясь на стул, Вера заметила, как тряслась мама Аллы. Её сложенные друг на друга пальцы отбивали ритм по коленям так часто, что могли оставить синяки.

— Да сколько можно! — Мария Викторовна резко поднялась, закричав на весь зал. — Вы уже пятый раз спрашиваете его об этом!

— Маш, сядь, — супруг потянул её за рукав вниз, и только сейчас Горшенёва обратила внимание на его вид. Родители Аллы пришли полностью в чёрном, а на голове у мамы был плотно повязан траурного цвета платок.

— Потерпевшая, сядьте на место, — прикрикнул судья.

— Да это же невыносимо! — Мария Викторовна осталась стоять, хоть и давалось ей это с трудом. — Ну сколько можно мучить нас, родителей? Невозможно уже слушать, как наша дочь умерла!

— Потерпевшая, я попрошу вывести вас из зала, — судья наращивал обороты в голосе. — Вы мешаете проводить заседание.

Вера старалась понять судью. Честно. Она силилась уяснить, что это такая работа, что по-другому нельзя, что есть правила, но... Чёрт, родителей Аллы девушка понимала куда лучше. Вся волокита с допросами, расследованием и прочим из раза в раз возвращала безутешных людей в тот роковой день. Даже стальные канаты порой рвутся, не говоря о хрупких нервах.

Мария Викторовна клацнула зубами, возвращаясь на стул. Неотрывно глядя на судью, женщина одними лишь глазами проклинала его. Горшенёва видела выходящую через радужку ненависть.

— Ваша честь, мой подзащитный уже несколько раз давал ответ на этот вопрос прокурора, — встрепенувшись, адвокат вновь взял слово. — Госпожа прокурор затягивает процесс!

— Анна Степановна, подсудимый действительно уже неоднократно отвечал на ваш вопрос. — Голова судьи напоминала Вере маятник, раскачивающийся между двумя полярными сторонами слушаний.

— Ваша честь, меня не убеждает, — плавно поднимаясь из-за стола, прокурор приподняла плечи, словно истерики Марии Викторовны не заметила вовсе, — заключение судебно-психиатрической экспертизы относительно вменяемости подсудимого в момент совершения преступления. Я ходатайствую о проведении повторной экспертизы.

— Это просто смешно! — Адвокат театрально расхохотался. — Эксперты установили, что мой подзащитный не отдавал отчёт своим действиям в момент совершения преступления, что там ещё перепроверять?

Сказать по правде, Веру тоже не устраивала эта формулировка. Услышав её впервые, девушка тут же отправилась к нотариусу в конторе неподалёку и терроризировала его до тех пор, пока каждое слово не стало разжёванным месивом. Насколько поняла Горшенёва, экспертиза установила, что Халявин был невменяем в момент совершения преступления, а потому и осудить его за это нельзя. Опять же, если верить тому юристу, невменяемых отправляли на лечение, но и тут слова экспертов сделали пакость: если человек не понимал, что творил в моменте, при этом на постоянной основе являлся совершенно здоровым, то и никакого лечения не предусматривалось. Убивай — не хочу, лишь бы башка протекала только в редких случаях.

— Господин адвокат, вы-то хоть прекратите! — Судья махнул рукой так, словно этот пинг-понг между сторонами утомлял не хуже каторги. — Я принимаю ваше ходатайство на рассмотрение. Объявляется перерыв до завтра, десяти утра, — поймав удивлённый взгляд адвоката, судья быстро добавил куда менее громко. — Конвоя не хватает, он уже в соседнем зале минут пять нужен.

Вера не успела моргнуть, не смогла осознать произошедшее, как трое судей поднялись со своих мест и скрылись за большой дверью. Это случилось за считанные секунды, возможно, даже доли секунд. Она оставалась на месте рядом с разбитыми родителями Аллы, пялилась на прокурора, заварившую кашу в которой тонули люди, знавшие Ситникову.

— Я больше не выдержу этого, — шёпотом произнесла Мария Викторовна. Горшенёва разделяла её чувства, пускай и не в полной мере.

Если Вера правильно запомнила, прокурора звали Анной Степановной. Она посидела за столом не больше минуты, осматривая рассасывающихся из зала людей. Некоторые с сочувствием провожали взглядом Гену, другие же просто переговаривались между собой, выходя из стен небольшого помещения. Всем хотелось оказаться как можно дальше отсюда, кроме нескольких оставшихся на стульях людей.

— Мария Викторовна, Павел Александрович, — прокурор подошла к стульям, на которых сидели родители Аллы, — я понимаю ваше горе, но нужно разобрать...

— Да что вы понимаете? — Мария Викторовна подняла заплаканное лицо так, чтобы смотреть Анне Степановне в глаза. — У вас есть дети?

— Да, двое, — кивнула прокурор.

— Представьте, что вашего ребёнка убьют, а потом вы будете ходить и постоянно слушать подробности, как именно это с ним сделали, — женщина говорила сквозь зубы, цедила буквы через сито ярости. — Представьте, каково вам будет знать, что вы никогда больше не обнимете своего ребёнка, не спросите, как у него дела, поел ли он.

— Мария Викторовна, я всё понимаю... — У Веры затрясся подбородок, в горле образовался ком. Она слушала маму Аллы и ненавидела всю эту поганую систему с её правилами проведения следствия.

— Ни черта вы не понимаете! Ваши дети живы, в отличие от моей дочери, которую убил этот псих! — Наверное, если бы Мария Викторовна плюнула сейчас прокурору в лицо, Горшенёва бы даже не смогла удивиться.

Вера знала: повторная экспертиза подарит шанс на совершенно другой исход дела. Крохотная надежда на заслуженное наказание проблеснула у девушки в области сердца, будто бы срок для Гены мог стереть с лица земли могильный крест для Аллы Александровны Халявиной. Тот факт, что подруга взяла после свадьбы фамилию мужа, делал всё случившееся более пугающим.

2016-й год

— Во-от, — протянула Князева, наблюдая за двигающейся ручкой в пальцах психолога. — После того заседания я и поехала к Тёме, рыдала у него на плече, материла прокуроршу.

— Суд назначил повторную экспертизу? — Елена поставила точку в конце предложения, прежде чем посмотреть на Веру.

— Не-а, — усмехнувшись, девушка сделала глоток воды, — счёл обстоятельства недостаточными.

— Какой в итоге приговор вынесли Геннадию? — Спрашивая, психолог понятия не имела, в какое яблочко устремился её дротик.

— Высшую меру. — Увидев на лице другого человека такой пугающий оскал, Князева непременно бы отшатнулась, однако примерять его на себя не чувствовалось пугающим. — На следующем заседании суд отклонил ходатайство, Гену опять спрашивали о подробностях смерти Аллы, а потом он вернулся в СИЗО и повесился. Уж не знаю, откуда у сидельцев верёвки, но Гену нашли на коленях возле койки.

— Как вы узнали о его смерти и что почувствовала в тот момент? — Елена ни чуть не испугалась танцующих в глазах пациентки демонов.

— Мама Аллы позвонила моей, а та рассказала мне, — как будто пересказывая не слишком интересную статью в газете, заговорила Вера. — Что я почувствовала... — Она посмотрела в потолок и задумалась, вычленяя из потока злорадства здравый смысл. — Ничего. Никакого отмщения, никакого успокоения. Я только поняла, что принцип кровь за кровь вообще не работает. Ну, либо надо этой кровью умыться.

И Князева правда так считала. Ей бы хотелось, чтобы Гена гнил в камере лет эдак десять, чтобы каждый Божий день думал о том, что по его вине Алла никогда больше не увидит белый свет. С другой стороны, Вера ведь знала, как случилось бы на самом деле: суд, приняв во внимание выводы экспертизы, отпустил Халявина в зале суда. Всё. Дело закрыто, можно чествовать правосудие. А потому, наверное, вдавленная борозда на шее, сломанный подъязычный хрящ, лужа мочи возле ног и лопнувшие капилляры в глазах — достаточное наказание, вот только Князевой оно не смогло заменить звонкий смех лучшей подруги. Она по сей день не могла простить Гену за кромешную тишину вместо хохота и надгробную плиту взамен лучистой улыбки. Ту кровь с джинсов девушки Халявину не удалось задушить, как и боль от потери.