Семейный портрет

— Вы обсуждали с Андреем его реакцию после? Когда поженились, к примеру? — Елена сегодня выглядела иначе. Обычно она старалась минимизировать количество украшений, разве что изредка оставляла обручальное кольцо и серьги-гвоздики, но теперь на среднем пальце левой руки у неё ловил луч солнца из-за спины Веры бриллиант, и не замечать его девушке попросту не удавалось.

— Это тема номер один для наших ссор в первые годы отношений, — рассмеявшись, Князева откинулась на спинку дивана. Она не могла оторвать глаз от причудливых отблесков камня, тихонько завидуя про себя. Ни одно украшение Веры не налезало на её распухшие сардельки последние недель пять. — Красивое кольцо.

— Спасибо, — с улыбкой кивнула психолог. — У вас прекрасные серьги, я давно на них засматриваюсь.

— Это единственное украшение, которое я могу надеть и не умереть от передавленных сосудов, — Князева демонстративно подняла вверх залитую жидкостью руку, показательно попытавшись обхватить запястье. Между большим и указательным поместилась бы детская ладонь, ей-богу!

В этом кабинете рабочий настрой сменялся истеричными всхлипами, рассказы о страшных жизненных перипетиях плавно перетекали в боль от первой любви, однако порой даже самые мрачные полотна воспоминаний становились сетчатыми, пропуская сквозь себя искорки простой болтовни ни о чём. Иногда Вера интересовалась, где купить наволочку на декоративную подушку, Елена пару раз спрашивала, откуда у пациентки юбка или блузка. Человеческое, как оказалось, присуще всем без исключения. В том числе и людям, чья профессия — копаться в душах других, будто моральные патологоанатомы.

— После того, как вы признались Андрею в своих чувствах, — ребром ладони Елена разгладила сгиб страниц, устраивая ежедневник на коленях ровнее, — ваше общение изменилось?

— Я бы сказала, что оно перевернулось на сто восемьдесят градусов, — Вера закатила глаза и покачала головой, понимая, до чего абсурдно будет звучать история их взаимоотношений с супругом задолго до женитьбы. — Мы перестали общаться вообще. Не знаю, может, Андрей меня избегал, он-то говорит, что нет, но вот я от него гасилась.

— Почему? — Уже знакомая Князевой ручка запорхала над листом, оставляя синие завитки букв.

— Мне было стыдно, — произнесла Вера медленно, словно ей пришлось пояснять очевидное. — Мало того, что напилась, так ещё и наговорила чушь всякую.

— Давайте уточним, — Елена придвинулась ближе в кресле, — что конкретно вы имеете в виду под «чушью»?

— Ну, я же наговорила о своей влюблённости, — всё так же тягуче протянула Князева.

— Да, но ведь это было правдой, разве нет? — спросила психолог, приподняв бровь.

Господи, конечно, слова, сказанные Князю на поребрике пьяной Верой, являлись чистейшей истиной, пускай она и не хотела признавать этого до последнего. Девушка хорошо помнила свои чувства наутро после алкогольной сыворотки правды, вкаченной ею в себя самолично: Князева сгорала от стыда. Первым желанием оказалось поднять телефонную трубку, позвонить Андрею, опровергнуть каждое слово, вот только вряд ли она бы смогла солгать убедительно.

— Просто, мне кажется, — Вера свела плечи, пытаясь стать меньше в размерах под пристальным взглядом психолога, — да и тогда я так считала, что не надо было говорить об этом. Знаете, есть такая поговорка: что знают двое, знает и свинья. В моём случае — трое.

— Насколько я помню, о ваших чувствах было известно Алексею, верно? — Мыслительный процесс складочками собирался меж бровей Елены. Она вникала в старую немецкую поговорку, выискивая там, наверное, психические отклонения пациентки.

— Да, — кивнула Князева. — Я же говорю: теперь могла узнать и свинья. В общем-то, свинье я рассказала всё сама. Если вот так разбирать тот период, то он был одним из самых сложных в моей жизни. Во всяком случае, по моим ощущениям.

— Расскажите подробнее, — Елена слегка поёрзала, вцепившись в клубок, который Вера была готова размотать.

Первые сеансы разительно отличались от теперешних. Князева замечала разность в деталях вроде более свободной позы, в меньшем количестве выпитой воды, в сократившихся рыданиях. Раньше психолог вытаскивала информацию из Веры большими хирургическими щипцами, тогда как сейчас девушка выдавала практически всё сама, без посторонней помощи. Она поняла простую закономерность: чем охотнее рассказывать, вырывать с корнем из себя сокровенное, тем быстрее оно останется вне её сердца.

— Я целый год почти скиталась, — принялась вспоминать Князева. — Брала больше рабочих дней, даже праздничные проводила в офисе, но на отношение Александра ко мне это никак не влияло — как был мудаком, так и остался. Первое время я жила у Лёхи, потом ненадолго переехала к родителям, а от родителей меня Миха к себе утащил.

— Почему вы не сняли квартиру, например? — Елена делала короткие пометки, записывая ответ тезисно, судя по скорости движения ладони с ручкой.

— Так мне платили три копейки, — фыркнув, Вера сняла «Угги» и забросила босые ноги на диван. — Я откладывала, чтобы была подушка финансовая, хотя братья предлагали помочь. Знаете, мне впервые захотелось сделать всё самой, не опираться на кого-то, не маленькая девочка была уже.

— Вы сказали, что Михаил утащил вас жить к себе... — Не дав психологу договорить, Князева встрепенулась.

— Я не преувеличиваю, — она подняла указательный палец, жестом акцентируя внимание на этом месте рассказа. — Он сам собрал мои вещи и сказал, что теперь мы с ним будем жить вместе, пока я не накоплю денег. Знаете, Миху можно считать каким угодно, но он всегда хотел для меня лучшего.

2004-й год

Потолок выглядел так же, как в подростковом возрасте Веры, когда она могла часами лежать на спине и пялиться перед собой в ожидании звонка лучшей подруги. Девушка хорошо помнила себя лет эдак в пятнадцать: пороки, если такие бывают у несформировавшихся до конца людей, выползали наружу вместе с прыщами, с которыми Горшенёва боролась по меньшей мере года два.

Будучи подростком, Вера частенько, что называется, «грела уши», подслушивая разговоры братьев через стенку. Как правило, ничего интересного: кто с кем сыграл в футбол прошлым вечером, каким счётом закончился матч, почём можно достать приличную куртку, желательно не Союзного пошива, где спрятана пачка «Радопии». Да, в большинстве своём их разговоры не отличались интересными для девушки темами, однако порой даже в горе грязи можно откопать золото.

Таким сокровищем однажды стала для Горшенёвой информация, будто Сенька Шутов признался другу и однокласснику, который, к его несчастью, по совместительству был братом Веры, что влюбился в соседку по парте, девушку, живущую с Лёхой буквально бок о бок. К слову, рассказал Сеня это по огромному секрету. Настолько огромному, что в теле Лёши он просто не вмещался, а потому парень оказался вынужден рассказать всё старшему брату. Вера прекрасно помнила свои округлившиеся в испуге глаза, будто под гипнозом прикованные к потолку. Узнать чужой секрет — интересно, даже несколько волнующе, но выяснить, что ты являешься частью тайны другого человека, пугает хлеще неожиданной контрольной по геометрии.

С того дня Горшенёва больше никогда не подслушивала. Ну, может быть, иногда... Она убеждала себя после, что случайно улавливала каждое слово братьев, порой задерживая дыхание, когда парни переходили на шёпот. С детства приученная к правилам поведения, словно её готовили выйти замуж за наследного принца, Вера всеми силами старалась не нарушать ничего, но всякий раз срывалась от любопытства. Слишком скучной тогда была жизнь девушки, а у братьев, напротив, била ключом.

— ...я тебя понял, — громким шёпотом рявкнул Миха по ту сторону стены. Горшенёвой пришлось набрать в лёгкие воздух и не выпускать, пока он не договорил. Любые звуки мешали концентрации Веры.

Некоторые привычки остаются неизменными до самого конца. Люди могут пересмотреть свои политические взгляды, сотню раз передумать создавать семью, разочароваться в институте брака в принципе, а потом влюбиться до одури и подать заявление на следующий день после первой встречи. Пожалуй, в этом и есть главная прелесть человека: гибкость его психики, умение подстроиться, однако всегда должны оставаться якоря, тянущиеся со школьной скамьи. Не имеет значения, хорошие они или плохие, факт в том, что без таких заземляющих предметов никто не сумеет протянуть хотя бы год и остаться в здравом рассудке. Якоря служат помощниками в самоидентификации, если угодно.

У Горшенёвой их было аж три: она до сих пор смотрела в пол, когда говорила нечто малоприятное, заламывала пальцы в особенно нервных ситуациях, ну и подслушивала, естественно. Жаль только, что в этот раз собеседник Михи сидел не рядом с ним на кровати, а находился неизвестно где, общаясь по телефону. Половина контекста терялась для Веры в молчании брата.

— Чё лежишь? — Видимо, якорем Миши была привычка распахивать дверь в комнату сестры, не утруждая себя слабыми ударами кулаком.

— А чё мне делать? Ламбаду танцевать? — Горшенёва выгнулась в спине и потянулась. Несколько мелких косточек хрустнули, отдаваясь приятным расслаблением по всему телу.

— Мусику бы помогла, на самом деле, — проворчал брат, закрывая за своей спиной дверь. Как и всегда, его никто не приглашал, но он припёрся. Якорь номер два.

— Там Лёха учится делать шарлотку, — расхохоталась Вера и нехотя села, будто делала одолжение брату своей позой. — У него барышня появилась какая-то, вот, решил удивить её кулинарными способностями.

— Ты бы дала мужику за шарлотку? — Они переглянулись одновременно, засмеявшись до того громко, что рисковали разгневать соседку снизу, которая в своё время стёрла все домашние тапки. Стабильно пять раз в неделю она поднималась к ним на этаж, названивала в дверь и орала, чтобы Горшенёвы прекратили ржать, аки лошади. Невменяемости добавляло то, что иногда она наведывалась, пока вся семья самозабвенно спала, но голосам в голове старушки было виднее.

— За шарлотку — нет, — Вера приложила ладонь к солнечному сплетению, сгибаясь почти пополам от смеха. — Но вот если бы он пожарил курицу...

— За курицу и я бы дал! — упав на кровать рядом с сестрой, с хохотом заявил Миша.

К счастью, Лёша не слышал абсолютно ужасный диалог людей, которые не то, что готовить не умели, они не были способны даже хлеб ровно порезать! Нет, в браке с Бортником несчастная Горшенёва насиловала кухню, однако ничего более приличного, чем гуляш, приготовить не смогла. Да и то лишь благодаря долгому томлению мяса. Вера прекрасно помнила, с каким видом Артём откусил куриную ножку, а после уточнил, действительно ли мясо должно быть розового цвета. Бедная птица окончила свой бесславный путь в мусорном ведре под раковиной.

— Я спросить хотела, — внезапно начала Горшенёва, пользуясь моментом. — Ты держишься? Только честно скажи.

— Пока что держусь, — Миха вмиг посерьёзнел. Улыбка исчезла с лица, словно его ежесекундная борьба за чистоту собственной крови вернулась, подарив парню несколько минут беззаботного существования. — Херово, на самом деле, постоянно бывает. Я уже, ну, привык к этому, понимаешь, да? Знал всегда, что приду домой, там Анфиска достанет где-нибудь дозу и мне будет заебись. А щас ни её, ни наркоты.

— Миш, может, я не права, — вкрадчивость её интонации фантомными руками обнимала брата, гладила его по голове, стараясь успокоить демонов, требующих подогреть героин на ложке, — но так лучше для вас обоих.

— Да знаю я, — Миха рыкнул и прислонился затылком к стене. — Самое паршивое, что я нихера писать не могу. Не идёт без этого, ё-моё! Князь говорит, типа так бывает, надо привыкнуть организму.

Вера вздрогнула от неожиданности при упоминании Андрея. Честное слово, её плечи подскочили на сантиметр, от пят и до макушки прошибло электрическим током. Говорить про парня, которому она имела неосторожность признаться в чувствах — страшно. Ещё страшнее говорить про того, для кого её чувства оказались нелепой пьяной шуткой. Горшенёва боялась себе представить, что мог поведать Князь брату, помимо теории о перестройке организма из зависимости в трезвую жизнь.

— А с Анфисой как? Общаетесь? — Желание сменить тему, причём как можно быстрее, подбило Веру на чересчур болезненную тему для Михи.

— Да вон, щас только звонила, — будто подтверждая свои слова, брат вынул из кармана джинсов мобильный и прокрутил в пальцах. — Она каждый день названивает раз по десять, я обычно не беру, а тут ответил зачем-то.

— Чего хотела? — Горшенёва подтянула ноги к груди. Общаться про бывшую жену Михи чувствовалось, как опускаться под воду, задерживая дыхание. Неуютно. Пугающе. Интересно.

— Хуйню несла, ё-моё, — фыркнув, Миша отбросил в сторону мобильный телефон и упёрся локтями в колени, мотая головой. Он явно отрицал сказанное Анфисой, отгонял её звучащую в ушах речь от себя как можно дальше. — Сказала, что у неё ВИЧ, а спала она только со мной.

Испуганный смешок вырвался из Веры против её воли. Нет. Это не могло быть правдой. Нет. Девушка ещё не до конца отошла от того кошмара, из которого они буквально всем миром вытащили Мишу, не успела в полной мере насладиться мыслью, будто теперь-то уж её брата никакая тварь на дно не утащит. Горшенёва отказывалась верить в слова Анфисы, не желая опять проваливаться в новый виток ужаса.

— Бред, — взволнованная интонация совершенно не вязалась с полуулыбкой на лице Веры. — Она просто хочет, чтобы ты вернулся, на жалость давит.

— А если нет? — Миха повернул голову к сестре и посмотрел на неё с каким-то бесконечным опустошением.

— Не смей даже думать, что это правда! — Теперь настала очередь Горшенёвой отмахиваться от слов Анфисы. Она врала. Не имела права говорить правду, просто была лишена такой привилегии. Клокочущая злость залила глаза Веры до того, что девушка увидела красные пятна на сетчатке. — Сколько раз ты врал под дозой? Не мне тебе рассказывать, на что способны наркоманы.

— Я никогда себе не прощу, если она умрёт, — Миша вновь отвернулся от сестры, вперив взгляд в пол. Некоторым чувствам не суждено пропасть в стенах лечебницы, они не уходят с пережитыми ломками. Любовь Михи к Анфисе не сумел вылечить врач. Должно быть, любовь, как и наркозависимость, всегда остаётся в человеке, выходит в ремиссию, однако полностью не излечивается.

— Она не умрёт, — почти что по буквам жёстко произнесла Вера. — Сходи, сдай анализы, проверься, если тебе легче станет, только не вздумай к ней обратно возвращаться. Тогда вы точно оба загнётесь, это я могу тебе гарантировать.

— Да я понимаю всё это, на самом деле, — Миха устало провёл ладонями по лицу, собирая на подушечках пальцев страх за жизнь Анфисы.

Сказать по правде, Горшенёва не поверила. Ни ему, ни себе. Едва ли утопающий способен вытащить за волосы другого человека. Вера чувствовала себя как раз той, у кого выходили изо рта последние пузырьки воздуха, всплывали наверх и лопались, не оставляя после себя никакой надежды. Давно перестав верить в сказки, девушка смотрела и на свою жизнь, и на жизнь брата широко открытыми глазами, отчётливо замечая, что пресловутого света в конце тоннеля нет. Зато был сам конец, причём довольно близко.

— Знаешь, — заговорила Горшенёва не своим голосом, слегка приправленным отрешённостью от мира, сдобренным щепоткой разочарования в судьбе, — я думала, почему она начала употреблять. Чего ей не хватало?

— Не знаю, — ответил Миха, продолжив рассматривать линолеум.

— Мне иногда кажется, что у меня причин сдохнуть от наркоты намного больше. — Вера выдала это на одном ровном дыхании. Не боясь осуждения, не пытаясь завернуть покрасивее. Она произносила жутчайшие вещи практически как колыбельную.

— В смысле? — резко обернувшись, спросил Миша. Судя по всему, его куда больше пугало спокойствие сестры, чем вопли.

— Что у меня есть? — Ухмылка на её лице не сулила ничего хорошего. Так кривят лицо приговорённые к смертной казни, стоя на плахе. Когда уголок губы понимает чуть больше собравшегося вокруг люда, когда в глазах не остаётся ни одной искры, лишь опустевшее пепелище. — У меня паршивое образование, поганая работа, я проебала мужчину, которому была нужна. По-настоящему нужна, а не просто в качестве дырки для члена.

Эти мысли крутились в голове Веры последние полгода, разъели подкорку, словно серной кислотой, добрались до самого мозжечка. Она не могла выносить их, рыдая по ночам в подушку, цепляясь зубами за наволочку, только бы никто не услышал до чего бывает плохо девушке, у которой утром главная задача — дожить до вечера. Притворяться перед родителями или коллегами Горшенёва научилась просто филигранно, комар носа не подточит, как говорится, однако рядом с братом её маска давала сбой. Видимо, кислота добралась и до неё, растворив.

— Вер, — Миха обеспокоено подтянулся ближе к сестре, заглядывая в стеклянные глаза, — я вон тоже развёлся...

— Ты не понимаешь, — мотая головой из стороны в сторону, девушка чувствовала обеспокоенный взгляд брата. Именно ощущала его, не замечая, как Миха натурально заставлял смотреть на себя. Её внимание концентрировалось на нижнем ящике с сокровищницей боли. — Вот что говорят про мужиков после развода?

— Ну, я не знаю, — Миша вспоминал какую-нибудь оскорбительную присказку, но ничего не выходило.

— А как называют женщину, у которой за плечами неудавшийся брак? — Ухмылка на лице Веры изменила форму, став полноценной улыбкой.

— Разведёнка, — куда тише, чем до этого, ответил брат.

— Вот видишь, — хмыкнула Вера. — Когда разводится мужик, считают, что это просто жена оказалась сукой, а когда женщина, то сразу все начинают смотреть, как на прокажённую.

Она знала, о чём говорила, наверняка. Все эти осуждающие взгляды на работе, все эти перешёптывания в курилке, которые прекращались с её появлением. Горшенёвой несколько раз довелось услышать варианты причин их с Бортником развода. Женщины в бухгалтерии были уверены: Вера довела муженька вечно кислой миной, отсутствием навыков готовки, ну и финальное, то, что добило девушку, коллеги заявляли друг другу, будто Горшенёва — бревно в постели. Неизвестно, почему им так хотелось обглодать ей кости, однако они это делали с нескрываемым удовольствием. Фраза «От хороших жён не уходят» стала той самой серной кислотой.

— Я жить не хочу, Миш, — произнесла Вера оглушающим шёпотом. Самые страшные вещи люди говорят вот так: тихо и с улыбкой.

— Ты, блять, ты вообще, что ли, ё-моё? — Миха схватил сестру за плечи. Он тряс её минуту, может, две, вытряхивая из головы то, что въелось в кости, органы, соединительные ткани. — Ты о родителях подумала? О нас с Лёхой? Ты чё несёшь?

— Подумала, — дождавшись, когда брату надоест страдать ерундой, размеренно ответила Горшенёва. — Всем будет проще.

— Ебанутая, блять, — он зарылся пальцами в волосах сестры и повернул её лицо так, что теперь между носами оставалось не больше сантиметра. — Мусик, при хорошем раскладе, сляжет с инфарктом, отец — туда же. Мы с Лёхой до конца жизни будем считать, что могли тебя спасти, понимаешь, да?

— Это пройдёт, — равнодушно вздёрнула плечом Вера.

Говорят, люди рассказывают о желании покончить с собой, особенно, если кричат об этом, срывая глотку, в поисках того, кто их остановит. Как правило, самоубийцы, настоящие, а не картонные, принимают для себя решение и воплощают его без лишнего шума. Да, пожалуй, большинство так и поступает, однако в любом правиле бывают исключения. Горшенёва не то чтобы хотела почувствовать останавливающую руку на запястье, она просто посчитала правильным рассказать о формирующемся решении одному из самых близких ей людей. Вере хотелось подготовить брата заранее к тому, о чём она заливала слезами подушку.

— Если это из-за развода, то дав... — Миша осёкся, поймав отрицание сестры.

— Я кое-что покажу тебе, — отстранившись, Горшенёва обогнула брата, поднялась с кровати и медленно подошла к ящику, в котором сидело ядро её личного Ада. — Обещай, что ты никому не расскажешь об этом.

— Без проблем, — будто в подтверждении клятвы, Миха поднял руки.

— Там много, — Вера присела на корточки, выдвинула ящик, высвобождая сокровенное. — Прочитай всё, от начала до конца.

Четыре одинаковой толщины стопки тетрадей легли на пол перед Мишей, будто выстроенные в ряд ребятишки на утреннике в детском саду. Знакомый со школьных времён зелёный цвет, нечто между изумрудом и лазуритом, рябил в глазах девушки. Она собственноручно вручила брату координаты от места, где осталось её сердце с ранней юности. Да, Горшенёва ни одного раза, ни в одном тексте не назвала его по имени, но порой, чтобы понять, где искать, надо лишь слегка пораскинуть мозгами. Вера понятия не имела, чего ей хотелось больше: чтобы Миха всё понял или чтобы оказался круглым идиотом.

— И долго ты это писала? — он в воздухе обвёл пальцами фронт работ.

— Очень, — закусив губу, девушка выпустила весь воздух из лёгких.

Горшенёва видела его сомнения отчётливее, чем слышала причитания мамы с кухни. Рост брата порой становился проблемой для него самого, сдавая, похлеще нерадивых подельников на допросе у следователя. Когда Миха нервничал, вот как сейчас, его обычные позы менялись, выглядели более ломаными, что ли, словно человек выше ста восьмидесяти не имел права сомневаться. Вера начала замечать эту особенность не так давно. Вроде бы, впервые она заприметила непропорциональность в первую брачную ночь: Миха валялся на кровати, однако создавалось такое впечатление, будто бы тело положили отдельно от головы.

— Вы чё тут? — Юный кулинар-любитель распахнул дверь в комнату сестры, совершенно не утруждая себя никакими нормами приличия. Видать, там, где их с Мишей воспитывали, стук в дверь отсутствовал как факт. — В школу играете?

— С этого расстояния, если я решу ударить, попаду тебе прямо по яйцам, — нараспев сказала Горшенёва, замечая на рубашке брата несколько пятен муки, которую явно пытались вытереть.

— Да у тебя силёнок не хватит даже чтобы щелбан дать, — Лёха расхохотался на всю квартиру, но назад предусмотрительно отошёл. — Там мама уже на стол накрыла, пойдёмте жрать, пожалуйста.

— А чем так пахнет вкусно? — В комнату вслед за Лёшей проник запах поджаренной румяной кожицы.

Этот аромат ассоциировался у Веры с начальной школой. Многое из того времени исчезло из памяти, стёрлось, словно занимало лишнее место, кроме особенно ярких моментов. Девушка хорошо помнила, как шла однажды домой из школы. Братья тогда слегли с ангиной, а потому Горшенёва таскалась в гордом одиночестве, волоча на себе цигейковую шубу, огромную конусовидную шапку и ранец, размером с баул хоккеиста. Тогда Горшенёвы жили в их первой Питерской квартире, к которой путь от школы проходил через большой универмаг с огромными, как казалось Вере, стеклянными витринами. Они были такими высокими, что натурально упирались в облака.

Девчушка топала домой, с интересом разглядывая проходящих мимо людей. Не будь Горшенёва столь любопытным ребёнком, непременно прошла бы мимо, вот только она относилась к категории детей, жаждущих разузнать об этом мире побольше. Она замерла рядом с длинной очередью, которая заканчивалась возле входных дверей в универмаг. Чуть больше шести десятков жителей города толпились, ожидая выброшенный товар. По людской цепочке ходили слухи, якобы завезли курицу, но особо в это никто не верил. Все привыкли, что на полках стояла либо морская капуста, либо кабачковая икра.

Вера набиралась смелости, стоя чуть поодаль, пока вперёд неё не проскочило аж три человека. Лишь вставшая последней женщина заметила неприметную девчонку лет десяти и написала на руке число шестьдесят семь. Горшенёва до сих пор считала его своим счастливым. Запыхавшаяся, взмокшая от быстрого бега в неподъёмной шубе, она натурально поволокла маму с собой обратно в очередь, с гордостью тыча всей семье две цифры, выведенные на тыльной стороне ладони чёрным маркером. В тот вечер они ужинали запечённой в духовке курицей, а Вера с самодовольной улыбкой уплетала поджаренную корочку.

— Мы с мусиком курицу в духовке запекли, — гордо заявил Лёха. К счастью он понятия не имел, почему брат и сестра картинно переглянулись, обмениваясь шуткой на двоих.

— Инцест — дело семейное, — Вера прыснула, не удержав внутри разрывающий смех.

Они вышли из комнаты так же, как передвигались раньше: строем друг за другом, соблюдая дистанцию в пару десятков сантиметров. Разве что раньше Лёша не упускал возможности толкнуть старшего брата в плечо, а тот всегда давал сдачу. Ох, если бы кто-нибудь знал, сколько раз Горшенёва летела затылком в пол лишь потому, что её братья боролись за право войти на кухню первым!

— Мусь, а где батя? — оглядывая накрытый стол, спросил Миха.

Слава богу, Вера не вздумала задать вопрос, а то подавилась бы слюной тут же. На кипенно-белой скатерти, помимо сервировочных тарелок и столовых приборов, мама расставила пузатую салатницу с украшениями гжелью по бокам, корзинку с хлебом, у края притаилась шарлотка, но в самом центре было то, ради чего можно устраивать настоящий пир: подрумяненная курочка, кожа на которой стала практически карамельного цвета. Вокруг царицы стола заботливые руки мамы выложили отваренную с укропом и чесноком картошку, что Горшенёва заметила лишь сейчас, подойдя ближе.

— Да он там в гараже копается, — мама махнула рукой, словно ничего большего от супруга ожидать не могла. — Мы вечером на дачу собираемся, так у него сразу куча дел.

— Нам больше достанется, — широко улыбаясь, заявила Вера и юркнула за стол поближе к блюду с курицей.

Она восхитительно научилась притворяться в норме. Маска на лице девушки всё реже давала сбои, почти сроднившись с кожей. С одной стороны, Горшенёва хотела бы перестать строить из себя «железную леди», но с другой, рассказать родителям, что происходит, она попросту не могла. Как можно посмотреть маме в глаза и признаться в желании покончить с собой? В понимании Веры, такой поступок куда более жестокий, чем самоубийство.

— Не удивительно, что он решил со мной не обедать, — театрально закатил глаза Миха, жестом показывая брату на корзинку с хлебом.

— Это ещё почему? — Мусик хмурилась, однако её сведённые брови выглядели скорее очаровательно, нежели угрожающе. — Верочка, тебе салат положить?

— Давай, — кивнула девушка. Спелые помидоры, огурчик и лук со своего огорода, щедро сдобренные сметаной — какой безумец откажется от такой вкуснятины по своей воле?

— Потому что Лёшка у него любимый сын, а Верка — дочь, — прожёвывая выхваченный из салатницы помидор, заявил Миша и для убедительности ткнул вилкой в сторону сестры.

— Я бы попросила! — возмутилась Горшенёва. — Я вырвала лидерство в ожесточённой борьбе!

Мама тяжело вздохнула, ловко орудуя большой ложкой в салате, будто вернулась в те времена, когда спокойно пообедать с детьми — задачка не из простых. Пожалуй, Вера не могла припомнить ни одного совместного приёма пищи, который бы не сопровождался чьими-то недовольствами или подколами.

— Так чё насчёт дачи, ё-моё? — Миха метался взглядом от курицы к салату и обратно, будто его разрывало на части. — Давайте все вместе сгоняем, как раньше?

— Я за, — кивнул Лёша, занятый выбором привлекательного куска хлеба. Разумеется, горбушка оставалась лишённой внимания парня.

— Я тоже, — Горшенёва подхватила на ложку все ингредиенты салата и сразу отправила в рот. — Мне завтра на работу не надо.

— Вера! Прожуй сначала! — с неизменным нравоучением, охнула мама.

***

Поднимающиеся к небу снопы искр прятались в клубах дыма от костра. Украденные у отца поленья потрескивали, от них исходил приятный аромат древесины, а с озера доносилась ночная прохлада. Вера обняла себя, сильнее закуталась в пропахший дачей плед и перевернула свою палку с наколотыми кубиками «Бородинского».

— Не понимаю, как ты можешь есть его, — Лёха сморщил нос, будто тмин мог сжечь слизистую.

— Во-во, — поддакивая, закивал головой Миха. — Он на вкус как плов!

— В смысле? — Стабильно раз в десять секунд Горшенёва крутила палку, чтобы хлеб поджарился равномерно.

— Ну специи эти все, — Миша изобразил на лице отвращение, однако его облитая пивом сосиска тоже не вызывала особенного вожделения. В их семье мастером по кулинарии была мама, ну и Лёша в последний месяц.

— А мне нравится, — пожав плечами, Вера вновь крутанула ветку на полоборота.

Стихийно разбитый, не слишком чистый пляж возле крохотного озера сделался излюбленным местом троицы с первого дня, как родители купили дачу. Здесь Лёха попробовал свою первую сигарету, Миха впервые поспорил с соседскими мальчишками, якобы сможет в одно горло выпить полторашку пива за десять минут, Вера... Она никогда не отличалась взбалмошным поведением. Разве что однажды нагрела братьев на их порции печёной картошки, но вряд ли её поступок можно считать безрассудным.

Этот пляж стал их Вегасом. Всё, что происходило на грязном песке не имело права выйти за пределы, оставалось в чётких границах береговой линии. Только вместо «Белладжио» были партии в «Дурака» на желание, дорогие рестораны заменяли жареные на костре сосиски, а концерты мировых знаменитостей временно исполняли Миша с Лёшей под гитару. На этом пляже Горшенёва чувствовала себя свободнее, чем где-либо, вдыхая воздух, который состоял из смеси запаха пресной воды с озера, растопленных бань, жжённых опилок и костра, возле которого проводила вечера их троица. По негласному правилу, родителям в Вегас визу никто не дал.

— А помнишь, как ты мне мелкой говорил, что у тебя кожа жаропрочная? — Вера на глаз оценила хрустящую корочку на «Бородинском». Не без пригарин, само собой.

— Да-да, — рассмеялся жаривший две сосиски на палке Лёша. — А ты потом бате всё рассказала!

— Неправда! — Возмущение девушки могло стать яростнее, не откуси она хлеб. — Ай, горячо!

— Правда! — Миха сделал глоток пива из горла и кивнул, подтверждая слова брата. — Самой-то стрёмно было рукой над костром водить?

— Подумаешь, — закатив глаза, Горшенёва несколько раз подула, прежде чем сделать второй укус.

Её детство, то самое, беззаботное, счастливое навсегда впиталось в песок, который удачно перемешивался с окурками, пустыми пачками из-под сухариков, мелкими шишками, притащенными из леса. Двадцать лет назад родители впервые привезли детей на дачу и отпустили побродить по окрестностям, наказав далеко не уходить. Спустя двадцать лет, Вера по-прежнему считала, что лучшей частью загородного дома была прилегающая к посёлку территория.

— А ты постоянно воровал у Верки сосиски, — Миша ткнул пальцем на брата и сделал очередной глоток. Он всегда принимался за свою еду последним, дожидаясь, когда пламя останется в его полном распоряжении.

— Точно! — хихикнула Горшенёва. — Одну мне, две — тебе! Я помню!

— Да тебя развести проще простого, — вспомнив, сколько раз сестра удовлетворённо забирала ровно вдвое меньше сосисок, расхохотался Лёша.

— Классное время было, — заключил Миха и посмотрел на поднимающиеся к небу от огня искры.

Вера понимала ценность их общих моментов вот так: сидя между братьями в старом, засаленном пледе на пакетах из ближайшего к «Озеркам» магазина, больше смахивающего на сельпо. В череде обычных будней девушка теряла связь, чересчур всё усложняла, искала червоточину в ближайших людях. Она ведь знала: никого ближе у неё нет и не будет. Да, конечно, все они не без греха: Лёша постоянно забывал позвонить сестре в их день рождения, о пороках Миши вовсе говорить глупо, но здесь, в их личном Вегасе, всё становилось неважным.

— А прикиньте, — задумчиво начал Лёха, — когда-нибудь наши дети будут здесь так же сидеть.

— Если будут, — Вера прожевала последний стянутый с палки кусок и проглотила вместе с горечью не то от горелой части, не то от смысла сказанного.

— Ты его ещё любишь? — Вопрос младшего из братьев ускорил биение сердца девушки. Она не знала, кого конкретно Лёша имел в виду. У него было как минимум два кандидата.

— Нет, — ответила Горшенёва вовсе не про того, о ком подумала в первую очередь.

— Может, на самом деле, и к лучшему, что вы развелись, — Миша сказал это словно в пустоту, поднеся палку с нанизанными сосисками над пламенем.

Разговоры на пляже всегда были откровеннее и честнее. Казалось, атмосфера располагала к искренности, не терпела притворства или вранья. А ещё разговоры тут менялись на тишину, которая ощущалась правдивее любых сказанных слов. Гладь озера работала будто детектор лжи: распознавала неискренность заранее. Вера не могла вытащить наружу ту счастливую маску, что цеплялась на её лицо каждый день дома у родителей. Вместо этого девушка положила голову на плечо одному брату, переплела пальцы с другим и вдохнула полной грудью. Так она откровенно признавалась им в боли, раздирающей душу на куски. Без слёз, без рыданий или истерик.

— Пошли в дом, — предложил Миха, убрав свою палку от огня. — Мне там ещё надо почитать.

Сердце Горшенёвой сжалось до размеров тыквенной семечки. Когда они выезжали, она видела, как брат запихивал в свой рюкзак стопки её тетрадей, видимо, решив прочитать те перед сном, подобно сказке на ночь.

— А ты умеешь? — Лёха громко рассмеялся и сильнее сжал пальцы погрустневшей в секунду сестры.

***

Он распахнул дверь в её комнату, по привычке, без предупреждения. Даже милиционеры, насколько знала Вера, делали пару выстрел в воздух, прежде чем начать палить на поражение, но Миха пренебрегал всеми правилами.

— Спишь? — задал он вопрос, войдя в комнату и смотря в абсолютно не заспанные глаза сестры.

— Нет. — Горшенёва подтянулась на подушке выше.

— Я прочитал, — со вздохом брат показал ей все тетради, которые удерживал двумя руками.

Знакомые стопки упали на кровать рядом с ногами девушки. Там же осел и Миша. Они оба молчали, высматривая нечто: одна в плакате с «Ласковым маем» на внутренней стороне двери, второй — в полу. Горшенёва понятия не имела о причинах тишины брата, зато про себя все прекрасно понимала. Ей нечего было добавить к написанному на страницах тетрадей, она уже высказалась сполна.

— Там, — спустя несколько минут, заговорил Миха и ткнул пальцем в стопку, — про Князя?

— Да, — Вера ответила сразу честно, не блуждая вокруг да около. Слишком очевидными были её тексты.

— А сказать словами не пробовала? Как нормальные люди, — шипящая интонация брата отдавалась страхом по венам девушки, кристаллизованным ужасом раскрытой тайны. — Писать-то это всё зачем?

— Считай, что это танец злобного гения, — ухмыльнулась она.

Миша упёрся локтями в колени, привычная поза, когда он заходил в тупик, и уронил голову в ладони. То, что увидела Горшенёва, оторвавшись от забавной джинсовой жилетки с заклёпками на голое тело Шатунова, повергло в шок: подбородок брата дрожал. Вера раньше не видела его плачущим, даже после вырванных передних зубов он стоически сдерживал слёзные железы, а тут не сдержался.

— Блять, я думал, мне казалось, понимаешь, да? — проговорил в ладони Миха. — Что ты ревёшь по ночам, что вокруг него трёшься постоянно. Я же, сука, слышал, как ты там через стенку рыдала.

— Миш... — Горшенёва потянулась к брату, успела лишь приложить пальцы на его плечо, как вдруг он отшатнулся и посмотрел ей в глаза с гримасой полной разочарования. Не в Вере, точно не в ней, скорее в себе самом.

— Он знает? — Переводя дыхание, Миша вобрал воздух сквозь зубы.

— Нет, — Вера мотнула головой. Ложь далась ей на удивление легко, сорвалась с языка так, будто говорить правду не имело никакого смысла.

Андрей в её истории — второстепенный персонаж. Не эпизодический, разумеется, но и в первую шеренгу не входящий. Впутывать его, рассказывать о том ночном разговоре виделось Горшенёвой глупостью. Ведь на его месте мог оказаться кто угодно? Сеня из школы, Кореш из универа. Любой имел шанс завладеть сердцем Веры, просто судьба распорядилась иначе.

— У него жена, Вер, — Миша убрал волосы от лица и придвинулся ближе к сестре, будто бы с ближнего расстояния мог донести свою мысль чётче. — Они хотят ребёнка завести, всё такое, ё-моё.

— Я всё это прекрасно знаю, — не разжимая челюсти, выдавила Горшенёва. Ей не нужно было слышать про Алёну, чтобы брать её в расчёт непростого уравнения своей жизни.

— Мы завтра возвращаемся в город, собираем твои шмотки, и ты переезжаешь ко мне! — Его слова ударили Веру наотмашь. Доверяя брату самое сокровенное, девушка ожидала чего угодно, кроме желания взять под контроль. — Я тебе не дам жить с родителями и придумывать, как с собой покончить, поняла меня, да?

Не получив ответа следующие три-четыре минуты, Миха вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Что она могла сказать? Отказаться переезжать? Пожалуй, это могло бы сработать, если бы брат предложил пожить вместе, а не поставил Горшенёву перед фактом. Вере осталась возможность выбрать вещи, с которыми она перекочует к нему в новую квартиру, да и на этом всё. Не слишком широкий выбор для человека, желающего закончить со всем раз и навсегда.