Восемнадцатая глава
2003-й год
В образ Веры идеально бы вписался праздничный яркий колпак, пышный букет цветов в руках и коробка, обмотанная шелестящей галографической бумагой с красивым бантом сверху. Не слишком большая, но при этом не маленькая, чтобы выглядела достаточно внушительно. Да, это всё прекрасно вписалось бы в сегодняшний образ Горшенёвой, если бы не три «но».
Во-первых, она ненавидела конусы. Странный заскок с детства, ничего личного к геометрической фигуре, просто девушке казался острый пик уродливым. У всех нас есть свои причуды, не так ли? Во-вторых, её руки были заняты отцовским зонтом, который скрывал Веру от непрекращающегося уже сутки дождя. При всём желании букет она бы не удержала. К тому же девушка понятия не имела, какие у брата предпочтения по части флористики. Ну и в-третьих, подарком Мише должно было стать само появление сестры. Вряд ли он хотел именно этого, но дарёному коню в зубы не смотрят, как известно.
Горшенёва продиралась сквозь стену ливневой воды, бьющую с неба так отчаянно, словно там прорвало стояк. Настроение упало на ноль примерно между первым и вторым десятком попыток дозвониться до брата и поздравить его с днём рождения, который бывает лишь раз в году. Сначала Вера решила, что Миша просто на репетиции, а Анфиса побежала в магазин закупаться продуктами к столу. Ответивший на звонок, прозвучавший на репетиционной базе, Балу разрушил воздушные замки девушки. Миха не пришёл сегодня горлопанить песни. Длинные гудки, его отсутствие в месте, которое брат без ложной скромности называл своим первым домом. Всё складывалось в паршивую картинку, и этот паршивый дождь подходил ей как нельзя лучше.
Вера боролась с нервами несколько часов кряду, прежде чем сорвалась с места, помчавшись сюда. Без преувеличения, всё утро девушка топталась на одном крохотном клочке комнаты, заламывая пальцы, глубоко вдыхая и выдыхая на пять тактов. Ей посоветовал этот способ друг Артёма, заходивший пару недель назад за какими-то документами, когда Горшенёва заявила, что бросить курить — выше её сил. Парень уверял, будто способ рабочий, проверенный на нём самом. Лишь усилиями воли, слушая длинные гудки в трубке, Вера не сорвалась за спрятанной пачкой сигарет, которую она заныкала в пакет с пакетами, висящий на ручке кухонной двери. Практически в самом низу лежала её личная скорая помощь.
Запрыгнув под шиферный козырёк, Горшенёва закрыла автоматический зонт нажатием на кнопку и стряхнула лишние капли. Она поднималась по лестнице в парадной, игнорируя лифт. Однажды девушке довелось проехаться в нём, о чём она крупно пожалела в первую же секунду: некто, судя по запаху, использовал кабину в качестве общественного туалета. В общем, если Вера хотела остаться с обонянием, а уж можете поверить, лишаться органа чувств в её планы сегодня не входило, то лестница выглядела в высшей степени привлекательно.
С небольшой, но заметной отдышкой, всё-таки курение давало о себе знать, девушка добралась до пятого этажа и замерла на месте. Это выглядело как сцена из сериала про ментов на НТВ. Тёма частенько включал вечером на фон, заявляя, что ничего так прекрасно не расслабляет мозг, как приправленное сахарной пудрой враньё. Дверь в квартиру брата была раскрыта примерно сантиметров на десять, плюс-минус два. Обычно, когда герой сериала тянул на себя ручку и отвратительный скрип разносился по парадной, на фоне звучала тревожная музыка. Сейчас в качестве звукового сопровождения использовалось исключительно учащённое дыхание Горшенёвой.
Далее всё происходило стандартно из раза в раз, всё же клише не терпят новшеств. За дверью центральный персонаж сцены обнаруживал труп, и наступала развилка: позвонить ментам или сбежать. Но так как эти сериалы строились на желании показать доблестных сотрудников с наилучшей стороны, само собой, практически все набирали им. Причём напрямую в убойный отдел. Вера подобными связями похвастаться не могла, не звонить же ей Мартынову, в самом деле, однако вполне себе представляла, что за дверью лежало бездыханное тело её брата. Скорее всего, он умер даже без помощи других людей.
— Эй, тут есть кто-нибудь? — толкнув дверь, крикнула Горшенёва вглубь квартиры. Тишина. Чёрт, не могли ведь НТВшники пробраться в реальную жизнь?
Осторожно, скрипя половицами, Вера вошла внутрь и прислушалась. Из нижней комнаты доносились приглушённые звуки, словно не беседа, а просто несколько человек негромко возмущались. Звон бутылки. Пустой. Ещё скрип. Горшенёва пошла на голоса, подобно Рокфору из «Чипа и Дейла». Вот только в глазах у неё не гипнотическая спираль крутилась, а подступающий к мозгу страх.
Она остановилась у лестницы резко, как если бы воздух преобразовался в бетонную стену. Вера не могла поверить своим глазам: некогда модная квартира, впечатляющая не слишком расположенную к такому эклектичному стилю Горшенёву, превратилась натурально в бомжатник. Отчётливый запах гари ударил в нос, отчего Вера закашлялась. Смрад, который могло источать лишь нестиранное неделями бельё, вплетался в жжёную вонь. Находиться здесь было, мягко говоря, невыносимо.
Балу, Яша и Ренегат ходили по комнате, изображая попытку навести порядок. Они поднимали с пола бутылки и бросали в пакеты, постоянно морщась. Опустившийся на корточки Андрей крепко держался за голову. Его Вера понимала лучше всех.
— Привет, — громко сказала девушка, спускаясь вниз. Она сторонились перил, не желая подхватить СПИД или нечто подобное.
— О, сестрёнка, — не своим голосом протянул Миша, сидящий на матраце и покачивающийся из стороны в сторону. — Пришла проведать брата в день рождения?
— Ага, отметить столь радостное событие. — Под каблуками ступени лестницы издавали отвратный скрип, а слизистую носа щекотал запах затхлости. Вере на физическом уровне было мерзко проходить дальше, однако уйти, не выплеснув желчь, было ещё омерзительнее. — Уютное гнёздышко стало. Самое то для нарков.
— Вер, пошли отсюда, — словно из-под земли прямо перед девушкой, быстро поднявшись с корточек, рядом с последней ступенькой вырос Князь, преграждая путь. Впрочем, Андрей никогда не умел стоять на своём. Во всяком случае, Горшенёва ни разу за ним такого таланта не замечала.
— А жена твоя где? За дозой к столу побежала? — Девушка брезгливо осмотрелась по сторонам, промазав мимо Балу, Яши и Регената, прошла вглубь комнаты. Аккуратно взяв подушечками указательного и среднего пальцев пустую бутылку от пива, Вера отшвырнула её на пол и осторожно присела на наименее замызганную часть пуфика.
— Ты чё припёрлась? Морали мне читать, ё-моё? У меня день рождения, понятно тебе? — крикнул Миша, тщетно попытавшись встать с матраца, который по неведомой причине вот уже несколько лет валялся на полу. На повторении свадьбы «молодожёны» клятвенно обещали убрать его со дня на день.
— Да какой хер тебе их читать, если всё равно ничё не понимаешь? — усмехнулась Горшенёва. — Чтобы был от этого смысл, нужен мозг у человека, а ты весь свой на герыч спустил.
Она нарывалась. Сидела перед ним, исходя на всю дрянь, которая бурлила с той ночи, когда Вера принеслась в больницу и просила прощения у брата возле койки. Ещё тогда в девушке начала своё созревание ненависть к наркотикам, а теперь бутон раскрылся, отравляя и Горшенёву, и всё вокруг.
— Э, ты чё мелешь, ё-моё? — Миша с третьего раза поднялся на ноги. До этой секунды Вера чувствовала себя если не в безопасности, то хотя бы на расстоянии от угрозы. Теперь же... теперь угроза нетвёрдыми шагами неслась к ней с дикими глазами и сжимающимися в кулаках ладонями.
— Мих, Мих, харэ, — хват пальцев Андрея на предплечье друга слегка затормозил Горшка, практически даруя девушке фору. Не сумев удержаться на ногах, Миха почти рухнул на корточки. — Шур, убери её нахер отсюда!
— Вер, он же это... — Балу выбросил пакет, дребезжащий пустыми бутылками, и подошёл вплотную к продолжающей сидеть на пуфе Горшенёвой. Он склонился так, чтобы его слова слышала лишь она. — Ну обдолбанный, короче. Не надо щас с ним базарить, всё равно толку никакого.
— Сигареты есть? — словно вся речь Шуры не имела никакого смысла, резко спросила Вера, вскинув голову.
— Чего? — Балу от неожиданности даже слегка дёрнулся в сторону.
— Сигареты есть, говорю? — На фоне тихо ворчал под нос Миша, неловко переминались с ноги на ногу Яша и Ренегат, Андрей кидал испепеляющие взгляды поочерёдно то на лучшего друга, то на его сестру. А Вера просто встала, деловито отряхнула юбку и попыталась скрыть нервную дрожь в пальцах.
Блять. Она поклялась бросить. Реально пообещала больше никогда ни одной затяжки, стоя напротив иконы Николая Чудотворца. Но если что-то девушка и знала о Боге, так это то, что он прощал своих детей за враньё. Не страшно. Горшенёва покурит, а после зайдёт в церковь и отмолит этот грех. Не впервой ей доводилось лгать.
— Д-да, вот, — растерянно вытащив из внутреннего кармана пачку, протянул Балу.
— С днём рождения, братец, — хмыкнула Вера, жадно выхватив у Шуры последние две сигареты из трёх. Она почти поддалась желанию опуститься на корточки, выплюнуть мерзость, обёрнутую в блестящую фольгу поздравления прямо Мише в лицо. — Надеюсь, до следующего протянешь.
— Пошла на хуй отсюда, — Миша не крикнул. Нет. Он взревел так, будто она схватила в руку тесак и разрубила гноящуюся рану, — подстилка ментовская!
— Миха, блять, рот свой закрой! — заорал Князь, а после крепко схватил Горшенёву за локоть и поволок к лестнице.
Вера быстро перебирала ногами, с трудом поспевая за несущимся Андреем. Он будто пыталась стать быстрее смысла сказанных другом слов, чтобы до девушки не дошло, о чём говорил этот нарк, вселившийся в тело Миши. Парадокс: Горшенёва бежала нога в ногу с Князевым как раз по той причине, что прекрасно всё поняла. Он выплюнул напоминание о Косте, желая разломать в Вере самую хлипкую конструкцию.
— Ладно он — угашенный, но ты-то, блять, куда лезешь? — Андрей возмущался, не поворачивая головы, и тащил дальше к выходу из квартиры, уже успев подняться вместе по лестнице. — Прекрасно знаешь, что он неадекватный в этом состоянии.
— О, — вяло ведя взглядом по парочке, пробормотала вошедшая в дверь Анфиса. Она прижимала к груди свёрток, будто родное дитя. Возможно, её иссушенный наркотиками мозг перестал воспринимать реальность, ибо ещё как-то объяснить волнообразные движения девушки вдоль стены не получалось.
— Сука, — прошептала Горшенёва.
Само собой, это не имело никакого отношения к Анфисе напрямую. Не она была сукой. Вся ситуация стала такой. Вера не могла найти более точного описания, а потому просто пошла дальше с Андреем, который держал её локоть хваткой добермана. Только вытащив Горшенёву из гадюшника и оттолкнув её на лестничной клетке, он остановился.
— Надо эту сладкую парочку нахуй разводить, — Князь жестом попросил у Веры одну из двух сигарет, которых лишился Балу.
Забавно. Это выражение «сладкая парочка» использовала преподаватель Горшенёвой по физике, рассаживая парней на своих уроках. Некоторые вещи имеют свойство мимикрировать под обстоятельства, принимая нужную форму. От смешной до отвратительной.
— Она лечиться не будет, мы с ней говорили, когда в тот раз Миху забирали в больницу, — Вера протянула Андрею одну сигарету, а вторую оставила себе. — Есть зажигалка?
— Спички только остались, — достав из нагрудного кармана коробок, Князев прикурился и отдал девушке «огонь».
Дрожащими от адреналина руками она вытащила спичку. Три штуки со стертым красным фосфором остались валяться под ногам, не дав никакого результата.
— На, держи мою, — Андрей успел сделать от силы пару затяжек, буквально вложив в пальцы Веры начатую. — Да их по отдельности бесполезно лечить. Он прокапается, приезжает домой — эта тащит дозу. Потом наоборот.
Горшенёва втягивала в себя терпкость табачного листа, упорядочивая мысли в стройную структуру. Нужно было что-то делать. Определённо пришла пора заканчивать с бесконечными героиновыми ломками, передозами, попытками достать очередную порцию «хмурого». Сказать по правде, эта пора пришла достаточно давно, однако никому из близкого круга Михи не хватало духа разрубить гордиев узел зависимости.
— Надо рассказывать родителям, — решительно заявила Вера, едва не подавившись дымом от собственных слов.
— Отец его грохнет, — Андрей покачал головой, но не отрицая, а скорее показательно сопротивляясь. Без лишнего энтузиазма.
— А так он, — Горшенёва мотнула головой на дверь квартиры, — передознётся, она не позвонит никуда, и мы его похороним. Нормальный расклад, нравится?
Срываться на Князе чувствовалось для девушки подобием душа. Она словно смывала ответственность с себя, косвенно обвиняя Андрея в нежелании действовать радикально.
— Как думаешь, они догадываются? — Парень взглянул исподлобья, прищурившись от дыма.
— Кто? Мама? — Хохот вырвался из Горшенёвой мгновенно. — У неё розовые очки, — Вера потрясла рукой перед лицом и закатила глаза так, что почти смогла увидеть мозг. — Её б воля, она бы Миху к лику святых причислила.
— Тебе лучше знать, — пожав плечами, Князь сделал последнюю затяжку, затушил хабарик о перила и выбросил в стоящую на ступени облупленную банку из-под консервированного зелёного горошка. — Если считаешь, что другого варианта нет, то надо рассказывать отцу.
— А ты видишь другой вариант? — С вызовом вскинула подбородок Вера. — Сколько раз ты видел его в таком состоянии? Десятки? Сотни? Андрей, он так долго не протянет, ты сам знаешь. Ни один организм не выдержит такое количество наркоты, бухла, концертов, переездов ваших. Он где-нибудь в туре между Костромой и Вологдой откинется через годик-другой, а я брата хоронить не собираюсь.
Горшенёва повторила действия Князя в точности. Последняя затяжка. Разбредающийся по организму дым, расслабляющий волокна нервных окончаний. Затушенный о перила бычок, выброшенный в банку. В качестве прощания Вера заглянула в глаза Андрею и увидела там такое необходимое ей сейчас согласие. Они оба прекрасно понимали: либо в этот момент им удастся всё исправить, либо надо присматривать чёрные одеяния. Третьего не дано.
Только выйдя на улицу, девушка спохватилась и вспомнила об оставленном возле пуфика зонте. Дождь продолжал омывать город небесными слезами, затапливал подвалы домов с плохим водоотводом, создавал пробки то здесь, то там по городу, сталкивая машины на перекрёстках. Словно мир бунтовал против решения, принятого в парадной. Но что такое стихия по сравнению с желанием спасти близкого человека от смерти? Пустяк.
***
Несколько раз Вера поднимала руку к дверному звонку, однако так и не решалась нажать на чёрный кругляшок. Как назло, девушка забыла ключи от квартиры родителей, усложняя себе задачу. Она мялась, придумывая, каким образом выстроить диалог, чтобы и отец воспринял рассказ относительно трезво, и мама не слегла с инфарктом. Хотя едва ли Горшенёва имела шансы объясниться с папой без ссоры, особенно учитывая то, что рассказывать нужно было всё, начиная с той ночной поездки в больницу, о которой родители до сих пор не подозревали.
Она опустошила лёгкие, занесла ладонь наверх и нажала. Будь что будет. Внутри черепной коробки тикал обратный отсчёт, словно жизнь брата превратилась в таймер. Когда скандал неизбежен, а в этом Вера не сомневалась, смысла медлить не остаётся. Девушка ощущала, как удары сердца отдавались в рваном дыхании, и прислушивалась к шагам по ту сторону двери.
— Кто там? — строго спросил отец. К счастью, он оказался дома. Значит, Горшенёвой не придётся дожидаться его в предвкушении разговора.
— Пап, это я, — Вера умудрилась притвориться не разбитой. Поразительно, как прекрасно умеют врать голосовые связки, если того требует ситуация.
— Какие люди! — Он практически рассмеялся, расправившись с внутренним замком и распахнув дверь. — А чего сама не открыла?
— Да я ключи забыла, — махнула рукой девушка. Не поднимая глаз, она вошла в коридор, тут же скинув сапоги. Ей хотелось поскорее покончить со своей частью придуманного ими с Андреем плана. — А мама дома?
— Да, на кухне возится, — папа галантно принял из рук дочери плащ, будто подрабатывал на полставки в гардеробе Мариинки.
— Мусик, привет, — крикнула Горшенёва, выглянув из-за угла коридора в сторону кухни.
Было бы намного проще, если бы мама по неведомой причине оказалась вне дома. Пошла в магазин, к примеру, или решила бы прогуляться по городу. Вообще, особенно в такие трудные моменты, как сейчас, в голову лезут тысячи «а если бы», однако смысла в них нет никакого. Куда сложнее принять ситуацию в том виде, в котором она есть, отталкиваясь от реальности. Вере пришлось брать во внимание присутствие мамы в квартире ещё стоя там, на лестничной клетке, так что запах выпечки с кухни едва ли выбил девушку из колеи.
— Ой, привет! — Мусик вытирала мокрые ладони о полотенце, выйдя к дочери. — Лёшенька тоже заехать хотел сегодня, вы не созванивались?
— Не-а, — переминаясь с ноги на ногу, Горшенёва всячески избегала зрительного контакта с родителями. С обоими это давалось непросто, надо сказать.
— До Мишутки дозвониться никак не можем, — мама взволнованно взмахнула руками, и пара оставшихся на морщинистых пальцах капель отскочила в сторону стены. — Ума не приложу, куда он делся.
Невыносимо. Слушать её переживания, сквозящие в словах, видеть волнение, которое сидело в теле хрупкой по своей натуре женщины, было невыносимо. Веру разрывало от желания выплеснуть всю правду, поведать, почему сын не отвечал на звонки, но девушка не простила бы себе подобного. Мама заслуживала оставаться в неведении, она выстрадала право носить розовые очки до конца жизни.
— Пап, я вообще к тебе приехала, — с трудом подняв глаза на отца, негромко произнесла Горшенёва. — Мы можем поговорить?
— Что-то случилось? — Мусик схватилась за сердце, прижав ладони к груди так сильно, будто делала прямой массаж сама себе.
— Нет-нет, всё в порядке, — лживо улыбнувшись, Вера откинула волосы за плечи. — Там по поводу работы. Ничего не случилось, правда, мам.
Отец не вёлся на этот тон голоса, имел иммунитет к успокаивающей интонации дочери. Ему словно поставили однажды прививку по типу манту, и теперь её попытки обвести родителей вокруг пальца оставались тщетными наполовину. Будучи личностью с военной закалкой, практически уставом в человеческом обличии, папа коротко кивнул головой.
— Тань, ты позвони Лёше, он уже минут двадцать как должен был приехать, — подыграл он, сбив маму с пути.
— И правда! Давно уж он набирал-то. — Кухонное влажное полотенце прыгнуло на плечо мусика. Отвлечь её от чего-то важного было проще, чем заманить ребёнка в машину на ириску.
Домашние хлопоты резко превратились в не слишком интересующие маму глупости. Суетясь, она крутилась по сторонам в поисках новенькой домашней трубки, пока не обнаружила ту в кармане своего халата. Как правило, она редко оказывалась такой рассеянный, только если её мысли были заняты чем-то далёким от дома.
— Пошли, — отец мотнул головой по направлении комнаты, которую когда-то занимала дочь, развернулся и выверенным шагом, словно был на плацу, отправился первым. Всё, что оставалось Вере — вновь плестись следом, в последний раз подбирая правильные слова.
Девушка вошла в комнату, однако чувство появилось такое, словно она перешагнула временной порог. Ничего не изменилось здесь: всё те же мягкие игрушки, сидящие бок о бок рядом друг с другом, всё тот же деревянный стул с текстильной сидушкой, которую мама раз в год перешивала, прикупив в ближайшем тканевом магазине пару метров велюра, всё те же наточенные один к одному простые карандаши, грифелем смотрящие из подставки в потолок. Видимо, прибираясь, мама никогда не пропускала комнаты детей, ибо пыли Горшенёва не заметила.
— Что стряслось? — Отец одной рукой развернул к себе стул и сел, широко расставив ноги.
— Это насчёт Миши, — не решаясь начинать сразу, Вера осторожно присела на край кровати напротив папы, однако глазами вновь принялась сверлить пол.
— Я так и понял, — недовольно пробурчал родитель. — Загулял? Забухал?
— Пап, я не знаю, как тебе это сказать, — она заламывала пальцы, в глазах защипало, возле горла встала заслонка, не дающая словами выйти наружу. Девушка сглотнула трижды, прежде чем попробовала вновь произнести что-то членораздельное. — В общем, Миша на героине сидит. Я не хотела тебе рассказывать, но мы с Андреем уже не справляемся с ним.
— Да твою мать! — Разочарование, которое оглушающим выдохом вырвалось из отца, звучало отвратительнее любого, даже самого хлёсткого оскорбления. — Давно?
— Ну я с девяносто восьмого знаю, — прикрыв глаза, призналась она.
Горшенёва неестественно вывернула средний палец левой ладони и вместе с тем гипнотизировала несколько точек на полу. Если не знать, что они там существовали, никогда не заметишь, но Вера хорошо помнила, как однажды Миша притащил домой купленный в комиссионке дартс, и они втроём играли в комнате сестры до возвращения родителей с юбилея папиного сослуживца. По счастью, ни отец, ни мама не видели, как дротики, не попадая в цель, втыкались прямо в пол.
— Лёша в курсе? — Папа подался вперёд и опёрся локтями на ноги, скрестив руки в замок.
— Мы с ним пару раз говорили об этом, но только в общих чертах, — мямлила Горшенёва.
— Прелесть какая! — Положив подбородок на скрещенные ладони, отец недовольно поджимал губы, скрывая ярость. — Все всё знают, только мы с матерью, как два идиота, ни о чём не догадываемся.
— Мы не хотели вас расстраивать, — продолжала говорить себе под нос Вера, однако в тишине комнаты слышно её было хорошо.
— Жена его тоже на игле? — папа задал вопрос с заметным пренебрежением.
Они с Анфисой не переносили друг друга. Поверхностных причин этому не было, зато глубинных — пруд пруди. Однажды, когда Горшенёва завела тему отца, Анфиса имела неосторожность высказать своё честное мнение относительно его персоны. Слово «солдафон» так и кричало презрением. Впрочем, сам того не зная, папа успешно возвращал девушке должок, регулярно обзывая ту вертихвосткой. Он — человек военный, вышколенный, если угодно. Она — взбалмошная, себе на уме. Без царя в голове, как изредка замечала мама, если Анфиса говорила нечто из ряда вон за праздничным ужином в кругу семьи, например. Двух полярных людей соединял Миха, однако даже ему сблизить столь разобщённых личностей было не под силу.
— Да, они оба колются, — подтвердила Вера. С её щёк капали слёзы, попадая на белые носки. — Он два раза уже лежал в больнице, пап, ничего не помогает. Ты же понимаешь, если бы я могла справиться, не пришла бы к тебе.
— Умеете вы родителей порадовать, конечно, — папа произнёс это монотонно, без того надрыва, с которым говорила дочь.
— Я сегодня приехала к нему, — Горшенёва продолжала рассказывать, будто ей требовало выложить перед родителем все факты, обрисовать картину в целом, не упуская деталей. — Там просто притон уже. Везде бутылки, срач, вонь стоит. Этот сидит, качается, даже говорить толком внятно не в состоянии, Анфиса...
— Плевать я на неё хотел! — Впервые за диалог папа рявкнул, прерывая рассказ о состоянии абсолютно постороннего ему человека.
— Он тебя послушает, пап, — Вера подняла на него заплаканные глаза, умоляя одним лишь взглядом. — Пожалуйста, заставь его лечь хотя бы на пару месяцев в больницу, нормально там пролечиться. Я тебя очень прошу, помоги ему.
Тишина. Невыносимая. Давящая. Горшенёва часто дышала, не отводя глаз от задумчивой позы отца. Теперь настала его очередь бурить в полу кратер, выискивая ад, в который отправится его сын, если не помочь. Казалось, отец молчал целую вечность, взвешивая все слова дочери. Озноб прошёлся по телу Веры, мурашками покрылись руки, когда папа молча поднялся и вышел из комнаты всё тем же уверенным шагом, каким вошёл сюда несколькими минутами раньше.
— Таня, дай мне рубашку, брюки и мою записную книжку! — крикнул он на всю квартиру. Его согласие звучало командным тоном голоса, пряча за этой ширмой родительскую боль.
Горшенёва осталась неподвижной на кровати. Здесь она плакала и смеялась, читала перед сном, отсюда срывалась к телефону ответить на звонок Аллы. Эта скрипучая кровать повидала не мало, а теперь в её памяти появилось ещё кое-что: история, как Вера сдала собственного брата, предав его не первый и не последний раз в жизни. Иногда, чтобы спасти, нужно сначала утопить.
***
— ...восемь, девять, двадцать, — считала вслух Горшенёва, капая «Корвалол» в рюмку. Десятью минутами раньше мама попробовала сама, но пузырёк из её руки выскользнул, стоило лишь встряхнуть кистью.
— Что же вы делаете-то? — донеслось из гостиной. Мама причитала и повторяла эту фразу вот уже час. Сидя на диване рядом с младшим сыном, который, к своей чести, ничего не рассказал про зависимость Михи, она то плакала, то замирала с каменным выражением лица, уставившись в сервант.
Отец тоже ничего ей не объяснил, как и Вера, собственно. Они охраняли неведение мамы похлеще, чем контролируют вход в покои Елизаветы Второй. Единственное, папа долго полушёпотом разговаривал с кем-то, заперевшись в ванной, в то время как дочь забалтывала мусика, выспрашивая рецепт яблочного пирога с сеточкой сверху. Горшенёвой не было никакого дела до выпечки, она терпеть не могла включать духовку.
А после папа вышел из ванной, деловито надел на себя брюки, рубашку с пиджаком, не забыл и про подаренный Лёшей дипломат. Он ушёл молча, оставляя Веру наедине с женщиной, мечущейся по квартире, словно всё вокруг рушилось, мир уходил в небытие, но она отчаянно хотела спасти то малое, что дала ей жизнь — свой дом. Горшенёвой становилось больно от того, как мама заглядывала ей в лицо, ища ответы на свои вопросы.
Вера не умела подбадривать, поддержка — не её сильная сторона, однако кое в чём девушка неплохо поднатаскалась за последние годы. Врала она практически бесшовно. Практически — главное в этом предложении. Нескладная на первый взгляд история про самодура-начальника, решившего уволить Горшенёву за инакомыслие, в процессе становилась всё более правдоподобной. Она приплела и разные взгляды на войну, и нелюбовь к Союзу, и даже умудрилась упомянуть о противном слове «провинциалка», которое якобы использовал начальник, заставляя Веру писать заявление на увольнение. В этом безбожном потоке вранья девушка упустила самое важное: отец ни за что не пошёл бы разбираться с такой ерундой.
Чтобы «раскусить» дочь, маме хватило нескольких минут. Поменявшись в лице, она потребовала правды, причём в безапелляционной форме. Горшенёвой ничего не оставалось, кроме как, посмотрев на белые носки, отрицательно покачать головой. Стыд от того, что пришлось врать, и не только сейчас, а много лет до этого, переломил хребет Веры. Девушка просто оказалась не готова к необходимости говорить ужасную истину.
Когда приехал Лёха, квартира заполнилась громкими длинными гудками из телефонной трубки. Мама звонила Мише по меньшей мере раз двести. Дожидалась завершения неотвеченного вызова, сбрасывала, снова набирала номер и так до бесконечности. Её терзания кончились только благодаря сыну, выхватившему аппарат из руки. Пожалуй, Горшенёва не видела брата таким взбешённым ни разу. Его вывел из себя кивок головы, представляете? Обычное движение. Правда, стоит упомянуть, что тот кивок стал ответом на немой вопрос: Лёша незаметно дотронулся пальцами до локтевого сгиба и приподнял брови, смотря сестре в глаза. Им не нужно было напрягать голосовые связки, чтобы понять, о чём шла речь.
— Мам, на, возьми, — бесшумно войдя в гостиную, Вера присела на корточки перед диваном. В одной руке она держала рюмку с «Корвалолом», а во второй — стакан с водой. — Двадцать же?
— С Мишуткой что-то случилось, да? — скорее обречённо, нежели с надеждой спросила она.
— Мусь, пей давай капли свои, — Лёша вытянул из ладони сестры рюмку, натурально впихнул в мамину, придерживая своей, и почти что залил ей в рот. Он держался куда собраннее расклеившейся Веры.
— Горечь какая, — скривилась мама и тут же осушила поданный дочерью стакан до последней капли. — Нельзя же так, я ведь просто хочу понять, что прои...
— Отец приедет и всё расскажет, мусь, успокойся, — твёрдо заявил парень, покрепче прижав к себе постаревшую лет на пять за последний час маму.
Горшенёвой было больно. Физически больно видеть страдания самого родного создания из-за глупости Михи. Быть может, человек, находящийся в употреблении, не понимает, какой вред наносит себе, своему организму, да и бог с ним, но ведь он не может не осознавать, что его зависимость выкорчёвывает сердца близких с корнями? Пускай не ради себя, ради них Миша ведь мог бросить? Вера хотела думать, что мог, просто не захотел.
Это было нечестно. Горшенёва понятия не имела, как правильно, но так — точно нет! Она заслуживала той всеобъемлющей любви, которая перепадала ему в руки, словно подарок от Деда Мороза за паршивое поведение. Это ведь она была идеальной, стараясь как-то сгладить углы каждый чёртов день, разве нет? На худой конец, такой любви заслуживал Лёха, а досталось всё ему. Наверное, жизнь ненавидела Веру как раз за эту пресловутую правильность.
— Я пойду, пороюсь там у себя в вещах, — озвучивая вслух мысли, прошептала девушка.
Сидя в родительской квартире, она вспомнила о том, что когда-то помогало пережить прошедшие сутки. О сотнях исписанных строк, некоторые из которых Горшенёва писала дважды после истерики. Необъяснимая тяга заставила Веру войти в свою комнату, плотно закрыв дверь, опуститься на корточки, достать из ящика все до единой тетрадки и начать с начала. Порой у неё возникало желание вернуться к истокам, найти нужный поворот, переосмыслить его под новым углом. Кто-то в таких случаях пересматривает ставшие архивными фотографии или записи на кассетах, но Горшенёва из прошлого оставила для себя будущей целую летопись.
Она открыла первую тетрадь. В то время Вера писала забавными «пузатыми» буквами, подражая классной руководительнице. Девушка хорошо помнила, когда оставила эту запись.
«Его улыбка похожа на костёр. Смотреть издалека глупо, теряется львиная доля привлекательности, а подойти ближе и вглядеться — невыносимо. Может быть, однажды я смогу даже дотронуться до неё, не испугавшись волдырей от ожогов на руках, но пока что мне достаточно ловить приподнятые уголки губ на расстоянии.»
В тот день Миха впервые гулял у них во дворе с Андреем, познакомил друга по училищу с братом и заодно, будто бы она шла бесплатным приложением, представил Веру. Девочка, оставившая на страницах тетради в линейку эту запись, судя по всему, влюбилась в светловолосого юношу безоглядно. Едва ли Горшенёва могла сейчас похвастаться такими чувствами к своему мужу. О нём она не написала ни строчки.
2016-й год
— Ваш отец смог убедить Михаила лечь в больницу? — дослушав до конца и выждав несколько секунд, задала вопрос Елена.
— Мне кажется, убеждения там не участвовали, — Вера хохотнула, выгнув затёкшую спину. — Насколько я знаю по рассказам Андрея, папа просто забрал Миху, увёз в больницу и оставил там, как он сказал «до тех пор, пока не придёт в себя».
— Сколько примерно это длилось? — Крохотный очерк завершил абзац на странице ежедневника.
— По моим воспоминаниям где-то месяца два, может, чуть дольше, — пожала плечами Князева. — Я точно один раз вместе с Лёхой ездила туда, но нас не пропустили и даже не взяли передачку, если это можно так назвать. Ну, знаете, мы какие-то фрукты притащили, сок, минералку. — Вера закончила, как вдруг вспомнила кое-что ещё, что вызвало у неё смех. — А, я там шоколадок напихала в пакет, во! Штук пятнадцать разных с зарплаты накупила, потом мы с Лёшей их делили.
— А что было с Анфисой? — спросила Елена.
На этот вопрос Князева и сама бы желала однажды получить ответ. Дальнейшая судьба жены брата — тайна за семью печатями, которую Андрей хранил, словно святыню. Он изредка, вскользь упоминал, как запрятал девушку в клинику за свой счёт, из которой Анфиса сбежала спустя первую же неделю. Проблема хороших медицинских учреждений заключается в том, что там никто никого насильно не держит. Хотите ширяться — пожалуйста, однако извольте загибаться подальше от начищенной плитки в холле.
— Андрей с парнями отрезали её от Михи, — начала Вера. — Не давали Анфисе адрес больницы, связи с ним, если уж начистоту, не было никакой. Миша, кстати, из этого чудесного заведения вышел с треснутым ребром, ну это так, к слову. Насколько мне известно, пока Миха был не очень адекватным, его заставили подписать заявление на развод, а уж дальше папа постарался, все возможные связи напряг.
Этого Князева не могла простить ему очень долго. Разумеется, не развод Михи с Анфисой — как раз его Вера одобряла, а то, что отец так хлопотал по поводу расторжения брака. В памяти девушки ещё были свежи воспоминания о мольбе подсобить Гене с отправкой на войну, когда отец отказался без дальнейших обсуждений. Князева не могла смириться с тем, что папа спас Мишу, а вот жизнью Аллы пожертвовал. Во всяком случае, именно так ей казалось.
— Когда Миха вышел из больницы, жизнь как-то наладилась, — продолжила Вера. — Не знаю, может, он постоянно думал про Анфису, но при мне ни разу эту тему не поднимал. Хотя, нет, однажды рассказал мне, что она ему позвонила, чушь какую-то про ВИЧ несла. Вроде бы была пьяная, но это не точно.
— Вы знаете что-нибудь о её дальнейшей судьбе? — Елена придвинулась в кресле ближе, заинтересованно крутя в пальцах шариковую ручку.
— Только по слухам, которые всплывали. — Князевой действительно перепадало не так много информации, чтобы сделать однозначный вывод о том, как жила Анфиса после развода. — Где-то в газетах писали, будто она умерла от передоза, потом давали опровержение, типа сердце не выдержало. Мне кажется, там могло быть и то, и другое. Я не верю, что она перестала колоться, вот честно. Да ещё и когда её лишили Михи, там, наверное, совсем резьбу сорвало.
Вера все эти годы силилась понять, каким образом та задорная девчонка, пришедшая одним солнечным днём знакомиться с их семьёй, превратилась в законченную наркоманку, для которой доза — аки воздух. Неужели так действовала любовь? Князева отказывалась принимать подобный ответ. Просто отторгала его, словно неподходящую почку.
— Какими в то время были ваши отношения с Артёмом? — вопрос психолога застал Веру врасплох. Она не готовилась к нему заранее, не успела настроиться на нужный лад. И это, на самом деле, к лучшему, иначе рассказ выдался бы чересчур приукрашенным.
— Никакими, — приподняла бровь девушка. — Мы закончились, нас вообще не осталось. Он постоянно ночевал у мамы, если говорил правду, я тоже часто оставалась у родителей.
— Как вы считаете, почему вам не хотелось сохранить семью? Хотя бы попытаться, — Елена быстро записала свой вопрос и приготовилась выводить слова дальше.
— Да мы просто... — замялась Князева. — Можно матом?
— Говорите, как вам удобно, — улыбка психолога напоминала выражение лица родителя, разрешившего ребёнку обозвать надоедливого одноклассника гавнюком.
— Мы с ним просто заебались пытаться что-то сохранять, — наконец-то, Вера смогла выразить мысль в той форме, которая рождалась у неё в голове. — Он, наверное, не хотел заставлять меня рожать ему ребёнка, я не хотела даже думать об этом. Ну какая из нас семья? Так, пародия на ячейку общества.
Князева из рук вон плохо изображала хранительницу очага, а Бортнику так и не далась роль всепонимающего и всепрощающего супруга. Они оба старались, честно, как минимум предпринимали множество попыток сохранить то немногое, что удалось выстроить за неполных два года брака. Рано или поздно любой спектакль заканчивается. К сожалению, их фарс на двоих завершился трагедией.
— Кто предложил развестись? — Елена повернулась в три четверти и склонила голову вбок, слегка щурясь.
— Тёма, — будто видя перед собой его лицо тем вечером, тихо произнесла Вера. — Не знаю, может, другие девушки чувствуют, когда должно произойти что-то плохое, ну там, интуиция, но я даже представить себе не могла, когда ехала домой от родителей, чем закончится тот день.
— Вы помните свои чувства в этот отрезок времени? — Ритмичные постукивания Князевой по подушке создавали подобие сопровождающего белого шума для вопроса психолога.
— Да, — с ухмылкой заявила Вера. — Я была в ярости от того, что он решил меня бросить.
—Вы не хотели разводиться? — Елена округлила глаза, видимо, решив, будто всё это время пациентка водила её за нос.
2003-й год
Вера провела ладонью по выключателю, и свет потолочной лампы затопил кухню в жёлтые оттенки. Днём кухонный гарнитур был светло-серых тонов, зато вечером, благодаря лампам накаливания, всё становилось чутка теплее, мягче. Чего нельзя сказать об отношении людей, формально живущих в стенах квартиры. Накаливание между ними едва ли смягчало хоть что-то.
Гранёный стакан с засохшим отпечатком губ на ободке стоял почти посередине стола около трёх дней. Горшенёва не могла за это ручаться. Возможно, пять, однако её тогда дома не было. Принципиально не убирая его и не отмывая след слюны, она выказывала собственный протест против того, во что превратилась их с Артёмом семейная жизнь. Если уж к ней относились как к соседке по койка-месту, то и в обратную сторону Горшенёва решила платить той же монетой. Жёны моют посуду, а соседкам до стаканов нет никакого дела.
Она опустилась на стул, вспоминая себя образца две тысячи первого года, сидящую ровно здесь же, на этом самом месте. Тёма занимал стул напротив, на телефонной линии висели братья, они вчетвером обсуждали дату свадьбы. Та жизнь казалась Вере выдумкой. Иллюзией. Фикцией. Реальность не могла испариться так скоро, значит, там изначально не было ничего настоящего.
Захотелось пойти в ванную, встать напротив зеркала и рассмеяться. Возможно, харкнуть в отражение, ударить кулаком со всей силы, разбить всё к чёртовой матери до мельчайших осколков. Горшенёва цеплялась за разные оборванные концы канатов, держащих отдельные части её жизни на плаву, чтобы в один миг все разом выскользнули из намыленных ладоней. Ничего не выматывает сильнее бесполезной работы, и Вера выдохлась так сильно, что просто хотела подхватить один канат, обвязать вокруг шеи. Дальше дело за малым.
Он вошёл в квартиру тише обычного. Раньше Тёма с порога кричал нечто вроде «Верка, привет». Сегодня его возвращение звучало как брошенная на тумбочку связка ключей, скрип металлической вешалки, тяжёлый вздох из коридора. Казалось, Артём вовсе не удивился, обнаружив супругу на кухне. Даже наоборот, воодушевился в некоторой степени, выпрямил спину и прошёл ближе к Горшенёвой. Он остановился рядом со столом, раскрыл рабочий портфель, вытащил откуда две бумажки. Пониманию хватило секунды, оно проникло в голову Веры почти моментально.
— Я попросил сделать у секретаря копию. — Листы легли на стол так, чтобы облегчить девушке чтение. — Если ты согласна, то давай завтра приедем вместе в ЗАГС и нас разведут в течение двух недель.
— Непримиримые разногласия, — Горшенёва бежала глазами по тексту, выхватывала самые болезненные части и зачитывала их вслух, вгоняя остриё заглавных букв в сетчатку, под кожу, напрямую в сердце. — Нежелание супруги иметь детей. Разные жизненные цели.
— Вер, пожалуйста, — давящим голосом произнёс Тёма, не двигаясь с места ни на миллиметр.
— Вот так просто, да? — усмехнулась она. — Поехал втихую, подал на развод, когда мне и без этого херово.
— Я тебя предупреждал: снимешь кольцо — развод, — Артём кивком показал на её правую руку без каких-либо украшений.
Пять дней назад, как раз перед тем, как вновь свалить к родителям, Вера стянула кольцо и вышвырнула в раковину на кухне. Опять ссора, казалось, не заканчивающаяся вовсе, а лишь прерывающаяся на рекламу, когда они не виделись, разгорелась из-за... Господи, Горшенёва даже не могла понять, почему Бортник вновь сказал про желание завести детей. Он ляпнул о мамочках на детской площадке рядом с домом, Вера расхохоталась, заявив, будто лучше выпустить себе пулю в висок, чем сутками обсуждать подгузники. Всё закрутилось молниеносно, а закончилось звоном золота о нержавейку.
— Мог хотя бы в лицо мне сказать, что решил развестись, а не вот так, — Горшенёва сбросила копию заявления о расторжении брака и оригинал свидетельства о заключении со стола.
Адреналин и кортизол впрыснулись в кровь, подогрели её до температуры кипения. Волнительное возбуждение узлом скрутило желудок девушки, как перед прыжком с тарзанкой. За неполных два года семейной жизни Вера привыкла думать. Привыкла думать, что знала, за кого вышла замуж, кому пообещала быть вместе и в горе, и в радости. Однако теперь, глядя на отводящего в сторону глаза супруга, вдруг поняла: ни черта она не знала.
— Язык проглотил? — рявкнула Горшенёва, провоцируя, требуя хотя бы жалкую эмоцию. Яростный голод внутри облизывался, готовясь впиться в плоть злости Бортника.
— Когда мы женились, — размеренно заговорил Артём, не утоляя, а лишь распыляя сидящую в девушке тварь, — я думал, что меня дома будет ждать жена, занимающаяся ребёнком, а не бегающая по притонам в выходные. Ты когда последний раз спрашивала, как у меня дела, а? Когда, блять, ты спрашивала, всё ли хорошо на работе?
Его речи недоставало экспрессии. Повысь Тёма голос буквально капельку, добавь взмахи руками, например, и голод внутри Веры мог бы слегка перекусить, а так — никакого прока.
— Я спрашивала... — Она задохнулась от беспомощности, словно загнанная в угол животина.
— Когда? — гаркнул Бортник, сорвав маску показательного спокойствия. — Да тебя же никто, кроме Михи, не интересует! Ты таскалась к родителям каждые два дня, пока его в больницу не упекли, а? Нет! Ты часто Лёше звонила? Нихуя ты ему не названивала раньше! Вся твоя жизнь крутится вокруг нарка, которому плевать на твои истерики, на твои слёзы. Плевать, поняла?
— Он — моя семья! — Горшенёва подскочила на ноги и чудом удержалась от пощёчины. — Не смей говорить ничего о нём!
— Я тоже был твоей семьёй, — намного тише, чем до этого, произнёс Тёма.
— Завтра утром вместе поедем в ЗАГС, пускай разводят, — последнее, что выплюнула разъярённая Вера. Тварь внутри сожрала и её в качестве десерта.
Больше Артём не сказал ни слова. Вернув спокойствие, он снял с вешалки пальто, взял связку ключей и вышел из квартиры, оставляя супругу в одиночестве. Съехав по стене вниз, Горшенёва пялилась на свидетельство о заключении брака, которое тёплый свет потолочной лампы подсвечивал жёлтыми мягкими оттенками. Вера не плакала, не истерила, ничего подобного. Она просто смотрела на документ-подделку, ощущая зияющую рану по центру грудной клетки.
***
«Язык» деревянного стола разделял их по разным сторонам, выполняя функцию секунданта. Похожий предмет мебели стоял в кабинете директора школы, которую посещала Горшенёва. Разве что узнать, каким окажется на ощупь то покрытое лаком дерево, ей так и не довелось. Вера видела директорский стол единожды, заглянув в небольшую щёлку приоткрытой двери, когда секретарь ставила печать на освобождении от физкультуры на целую четверть в пятом классе.
Горшенёва принципиально не смотрела на него, разглядывая пожелтевшие шторы и пыльную гардину. В ярком солнечном свете, который заливал кабинет номер два, пылинки кружились, танцевали друг с другом, словно слышали марш, звучащий в торжественном зале, расположенном в другом конце здания. Вера знала, как он мог обещать долгую счастливую семейную жизнь, а потому совершенно не разделяла воодушевления пыли.
— Вера Юрьевна, вы уверены? — вновь спросила женщина с забавными очками-дольками и нескончаемым количеством браслетов на запястьях. Плетёные звенья драгоценных металлов не слишком хорошо сочетались с явной бижутерией по соседству, однако сотрудницу районного ЗАГСа это мало волновало, видимо.
— Я же уже сказала, что да, — жёстко ответила Горшенёва, продолжая пялиться на вальсирующую пыль.
— Артём Вячеславович... — начала было женщина, но осеклась тут же, увидев выражение лица парня. Вера понятия не имела, чем конкретно практически бывший муж заставил умолкнуть дамочку.
— Мы не хотим сохранять семью, понимаете? — Тёма говорил куда мягче супруги, продавливая нужный результат правильным тоном. — В прошлый раз уже говорили об этом, сейчас то же самое. Ничего не изменилось за три месяца.
То не совсем правда. Нет, Артём, скорее всего, действительно считал, будто ничего не претерпело логичных изменений и винить его в этом нельзя — Горшенёва на связь не выходила. После того, как они приехали сюда вместе, дополнив заявление Тёмы вторым, написанным Верой, счёт шёл на недели. Через две им дали три месяца на примирение, заявив, что разводить по всякой ерунде их не намерены. Сейчас, спустя ещё семнадцать с половиной недель, всё повторялось.
Этого относительно долгого времени девушке хватило, чтобы понять: решение разойтись стало самым правильным, которое они могли принять в браке. Конечно, любая, даже самая полезная операция пройти безболезненно не может, и Горшенёва вдоволь ощутила процесс на себе. Первые пару недель она питалась мало, по большей части водой, а вместо завтрака Вера выбирала сигареты. Потом в рацион добавилось вино перед сном, девушка втихаря от Лёхи, приютившего сестру, выпивала бутылку каждый вечер. «Виноградная диета», как называла Горшенёва тот период, продержалась аж три недели.
Завершающим этапом спуска на самое дно жизни оказалась вывихнутая по пьяни нога, когда Вера промахнулась мимо порога в туалет и едва не расшибла лоб об унитаз. Только проспавшись, девушка смога осознать, что так жить нельзя. Она ведь получила то, о чём втайне мечтала, регулярно стягивая обручалку с пальца, чего страдать? Вместе с появлением лангетки на голеностопе из будней Горшенёвой исчезли внутренние терзания.
— Можно уже просто нас развести и всё? — монотонно спросила Вера, не спуская глаз с пыли, которая то чуть опускалась, то вновь взмывала вверх.
— Ну, если вы не хотите хотя бы попытаться, — женщина вздохнула, разведя руки в стороны, словно этот развод — её личный проигрыш, и поджала губы.
Выдерживая поочерёдно взгляд то на щеке Горшенёвой, то на лбу Бортника, женщина чересчур медленно раскрывала большую книгу с мягким переплётом, наверное, надеясь взять парочку измором. Жаль, ей никто не рассказал, что именно по этой причине они здесь и сидели. Трехмесячный план примирения рассыпался. Впрочем, он изначально был нежизнеспособным.
— Завтра можете подойти в канцелярию, это в конце коридора, — женщина, сверяясь с двумя лежащими перед ней паспортами, вносила данные в книгу, — и взять экземпляры свидетельства о расторжении брака. Штампы там же поставят.
— Спасибо, — буквально выхватив протянутый документ, сухо произнесла Вера. — Всё?
— Да, можете идти. — Странно, как вновь поджатые губы не отливали синевой. Лицо женщины недовольно скривилось при виде вскочившей на ноги Горшенёвой.
Минус тяжёлых дверей в том, что ими затруднительно эффектно хлопнуть — не даст масса, но когда ты находишься в государственном учреждении с казёнными дверьми, а эмоции бьют через край, то, пожалуй, массивное дерево не так уж плохо. Вера вылетела в коридор, концентрируясь на стуке собственных каблуков и намеренно вычленяя из головы доносящийся марш Мендельсона, под который, собственно, кружились пылинки в кабинете.
Насколько девушка знала, вторая годовщина свадьбы, до которой они с Артёмом не дотянули всего-лишь три месяца — бумажная. Горшенёвой захотелось расхохотаться от абсурдности ситуации: завтра они с бывшем мужем получат бумагу, подтверждающую развод, словно преждевременный подарок. Правильно говорят, что нельзя поздравлять заранее, иначе счастья не будет. Ещё никогда устойчивое выражение не попадало так точно в цель.
— Вер, — крикнул Тёма, но она не остановилась, притворившись глухой. — Вер, подожди минуту.
Крепкий хват пальцев на предплечье затормозил девушку в паре шагов от выхода из ЗАГСа. Забавно, что в день свадьбы они выходили отсюда, переплетая пальцы, украдкой целовались, дожидаясь, пока гости снаружи подготовятся. Горшенёва, как сейчас помнила застрявший в волосах рис. По дороге в ресторан они с Артёмом больше походили на обезьян, ищущих друг у друга вшей, чем на молодожёнов.
— Что? — повернувшись лицом к парню, спросила Вера.
— Что бы ни случилось, — он проглотил слюну и замялся, подбирая слова. — В общем, как бы там ни было, знай, что я всё равно тебе не посторонний человек, ладно? Нужна будет моя помощь — звони в любое время.
— Спасибо. — Подбородок-Брут предал её, задрожав. Горшенёвой пришлось растянуть губы в улыбке, скрывая сожаление о неслучившейся бумажной годовщине. Она ушла, не решившись обнять Бортника на прощание.
2016-й год
Прокрутив обручальное кольцо на пальце, Вера закусила нижнюю губу и опустила глаза. Слишком сильно переплетались её развод с Артёмом и следующий брак, в который девушку практически затащил Андрей. Впрочем, до этой части истории поезд воспоминаний Князевой ещё не доехал.
— Как отреагировали ваши родители на развод? — Елена облокотилась в кресле и поправила ежедневник.
— О, маму там чуть кондратий не хватил, — рассмеялась Вера. — Так просто совпало, что и я, и Миха развелись в один год. Для папы, кстати, мой развод стал какой-то нервной шуткой, знаете. Он постоянно повторял, что если бы Лёха был женат, то тоже бы побежал подавать заявление от стадного инстинкта. Хотя, он всего через полтора года женился.
— Вы его не отговаривали? — с иронией задала вопрос психолог.
— Мы с Михой всю плешь ему проели, что делать там нечего, — подтверждая догадки, кивала девушка. — Помню, он познакомил меня со своей девушкой, тогда даже не невестой, и я чуть в обморок не грохнулась. Представьте: заходит блондинка по имени Алла. Мне казалось, он специально решил поиздеваться.
— Алексей с Аллой до сих пор женаты? — Елена чуть посерьёзнела и сделала быструю запись.
— Да, они долгожители, — счастливо улыбнулась Князева.
Ей пришлось привыкать к супруге брата, по первости Вера вообще не воспринимала её. Рана от потери лучшей подруги ныла долго, порой воспалялась, особенно в день рождения и смерти Ситниковой, а потому смотреть на «новую» Аллу было фактически мазохизмом. Прошло без малого два года, прежде чем Князева всецело приняла выбор брата.
— Что вы делали после развода? — Психолог придвинулась ближе. Распознавать сигналы заинтересованности становилось всё проще с каждым сеансом. — Я спрашиваю не о каком-то длительном промежутке времени. Конкретно в тот день.
— Днём, честно говоря, не помню, — сведя брови, Вера попробовала всё же восстановить хотя бы примерно свои действия, но всё оказалось тщетным. — Нет, точно не вспомню. Наверное, шарахалась по городу, гуляла, думала. Зато вот вечер я на всю жизнь запомнила! — Она опять рассмеялась и закрыла лицо руками, пряча прилившую к щекам кровь. Прошло тринадцать лет, но Князева по сей день стеснялась думать о том, что выкинула тогда.
— Что произошло вечером? — По шелесту страниц Вера поняла: психолог приготовилась записывать ответ.
— Боже, как стыдно, — прошептала девушка в ладони. Просидев так с минуту, прятаться посреди кабинета показалось Князевой идиотизмом, поведением незрелого подростка. Натурально оторвав пальцы от щёк и глаз, Вера выдохнула. — Андрей с Мишей открывали бар. Если я ничего не путаю, они это задумали ещё до того, как Миха пролечился. В общем, конечно же, лучшего места для разведёнки не нашлось, и я прикатила к ним уже датая. Вы не представляете, насколько мне стыдно за себя до сих пор.
2003-й год
Горшенёва подпёрла щёку и слегка двинулась вперёд, щуря глаза. В попытках рассмотреть детали рисунков на стенах, которые расписал Князь, если не наврал, конечно, она провела последние пять бокалов вина. Время для Веры исчислялось не в минутах, а в миллилитрах выпитого алкоголя и степени опьянения. Пока что сюжеты песен, перешедшие на стены, не смешивались в одно сплошное яркое пятно. Пока что Горшенёва выпила недостаточно.
Выбранное место — в дальнем от входа углу, спрятанном от посторонних людей выступом барной стойки, идеально маскировало Веру, будто хамелеона, под темноту. Она видела всех и каждого, а вот её замечали единицы, но даже те немногие оставались поодаль, не подходили. Идеальное пристанище для девушки, желающей испариться хотя бы на один вечер.
Мысли о случившемся разводе накрывали волнами, давая Горшенёвой передохнуть, чтобы следом вода залила гортань, проникла в лёгкие. Поначалу Вера пыталась разобраться на трезвую голову, ну, или почти на трезвую, ибо к моменту приезда в бар она уже всадила в себя половину бутылки красного сухого. Так вот, рассуждая, был ли шанс спасти семью, девушка попала в тупик. Спасение их с Тёмой семьи требовало переломить одного из них двоих.
Могла ли Горшенёва уверенно заявить, что никогда не захочет иметь детей? Разумеется, нет. Она допускала возможность обрести это желание в любую секунду, хоть завтра, однако когда оно наступит и наступит ли вообще — неизвестно. Мог ли Артём смириться с таким положением вещей? Вряд ли. Он заслуживал предельной честности, конкретных ответов на свои вопросы. Семья Горшенёвой и Бортника, особенно в последнем акте, строилась на размытой почве. Крайне неустойчивая основа для чего-то крепкого, согласитесь. Подобные постройки лучше вообще не начинать, а уж если всё же занялись возведением, то лучший выход — снос. Никому остаться под завалами не хочется.
— Чего грустим? — Вера вздрогнула от неожиданного появления Андрея с Мишей. Парни уселись на стулья по обе стороны Горшенёвой, словно приставленные конвоиры.
— Я не гру... — икнув, она проглотила шарик воздуха в горле. — Не грущу я.
Полуприкрытые веки скрывали пьяный практически вдрызг взгляд. Вера повернула голову к Князю на мгновение раньше, чем глаза поспели за мозгом. До этого девушка не подозревала, насколько сильно надралась, однако заплетающийся язык помог осознать ей своё реальное состояние.
— Верка, давай домой шуруй, — ухмыльнувшись, Князь поднял в воздух бутылку, в которой вина осталось всего на пару глотков, — скоро «Спокойной ночи, малыши» начнутся.
— Без тебя разберусь! — Горшенёва насупилась и забавно сморщила нос. — Вот Миша скажет сваливать, тогда и пойду!
— Так я тебе уже раз пять сказал, чтобы ты отчаливала, — рассмеялся брат. Он откинулся на спинке стула, притянув поближе пепельницу, а после вытащил пачку сигарет из внутреннего кармана кожаной куртки. Вроде бы Миха ничего не пил весь вечер, держась молодцом.
— Чё вы всё со мной, как с маленькой, разговаривает? — Вера вырвала у Андрея купленный за свой счёт алкоголь, влила в пустой бокал, расплескав немного на стол, и выпила залпом. Впрочем, не то чтобы там было, что пить. Так, горло промочила.
Постепенно пустеющий бар начинал выглядеть сиротливо. Прежде чем подойти к Горшенёвой, парни пожали руки небольшой компании из пяти мужчин, за которыми захлопнулась входная дверь. Сказать по правде, Вера не обращала никакого внимания на людей, сосредоточившись на своём внутреннем, однако любые раскопки рано или поздно должны заканчиваться.
— Давай я тебе такси закажу? — предложил Миха, выпустив сигаретный дым.
— Нет, я пойду домой пешком! — Девушка решительно встала и сразу опустилась обратно, не рассчитав силу воздействия вина на крепость мышц.
— Ага, ё-моё, чтоб в канал первый же свалиться? — Миша рассмеялся, и его голос отвратительным скрежетом прорезал слух сестры. — Щас вызову машину, доедешь нормально, на самом деле.
— Чтобы меня укачало и я всю машину заблевала? — Казалось, любое его предложение будет принято в штыки. Удивительно, как Горшенёва смогла аргументировать отказ, особенно учитывая своё состояние.
— Давай тогда я тебя провожу? — Андрей жестом попросил друга передать пачку сигарет.
— Обойдусь, — хмурясь, Вера перевела на Князя взгляд, полный несогласия. У неё был чёткий план: свалить отсюда, пройтись по городу, вдоволь пострадать, а эти двое портили его в зародыше.
— Ну тогда я, — протягивая сигареты с зажигалкой, заявил Миха.
— Ещё чего, — фыркнула она. — Уж лучше Князь тогда, он хотя бы не зануда.
Враньё! Трезвая Горшенёва считала, что Миша с Андреем делили первую ступень пьедестала абсолютно занудных людей, когда дело касалось её жизни. Они оба в равной степени любили рассказать Вере, как правильно поступать, какие чувства испытывать. Разве что Князю девушка могла простить излишнюю заботу, а Михе таких преференций не перепадало.
— Только поссать схожу тогда, — Андрей затушил о дно пепельницы только что начатую сигарету, явно не планируя этим вечером тащиться через весь город в качестве телохранителя. Едва ли Горшенёва напоминала Уитни Хьюстон, сам Князь однозначно не тянул на Кевина Костнера, а потому шансы на красивую историю приближались к минимальным.
— Я тоже! — заявила Вера, поднявшись, но уже не так резко, как до этого. Что-то её пьяный мозг мог усваивать и анализировать.
Один шаг Андрея равнялся трём шагам девушки. Она еле успела вслед за парнем, настигнув на повороте к уборным. Конечно, с мочеиспусканием Горшенёва справилась бы сама — не велика задача, однако в её черепушке созрела гениальная идея, для реализации которой Вере требовалась помощь надёжного человека, ибо Миха ещё полчаса назад запретил бармену даже говорить с Горшенёвой.
— Стой! — Она схватила Князя за рукав куртки и потянула на себя. — Возьми ещё бутылку с собой!
— Я тебя сдам в вытрезвитель, — невпопад ответил Андрей. Вот именно это она имела ввиду, когда нарекала парня занудой.
— Или ты возьмёшь бутылку тут, или я выпью у Лёхи водку из морозилки, — Горшенёва произнесла слова отрывисто, стараясь чётко выговаривать каждую букву. Ей было необходимо донести всю серьёзность своей угрозы.
Князь колебался недолго, от силы тридцать секунд, прежде чем удручённо покачать головой и, сдавшись, кивнуть. Излюбленная тактика воздействия Веры на других людей скрывалась за умением переключать мягкую интонацию голоса на вполне жёсткие требования. Как сейчас, например. Девушка чувствовала себя восхитительно, добиваясь результата независимо от целей, которые она перед собой ставила. Что развод, что обещанная бутылка вина — заслуженная победа.
Этим вечером, помимо барной стойки, Горшенёва заметила ещё одно облюбованное гостями заведения место. В мужской туалет парни ломились толпами, тогда как в соседнюю дверь с нарисованной принцессой входили, дай Бог, раз в час. Впервые Вера видела такую длинную очередь мужчин и даже не за пивом в день футбольного матча. Пожалуй, женский туалет пользовался спросом исключительно у хлестающей винище Горшенёвой.
Здесь было темнее, чем в зале, хотя, казалось бы, всё должно обстоять несколько иначе. Заходя сюда в предыдущие разы, Вера выбирала центральную кабинку, вот и сейчас изменять появившейся традиции не стала. Задрав до пояса юбку-карандаш, девушка стянула трусы на лодыжки, следом присев так, чтобы между бёдрами и унитазом оставалось расстояние в пару сантиметров. Мама всегда пугала Горшенёву, будто ободок «белого коня» — натурально сосредоточение всех болезней от герпеса до рака. Насколько бы пьяной не была Вера, а здоровье оставалось для неё вопросом первостепенной важности.
Она слегка покачивалась, всеми силами удерживая центр тяжести в области затылка, и с интересом смотрела на стены, рисунки с которых переходили к потолку, так внимательно, словно не делала этого все предыдущие разы. Слева из густой травы выглядывал заяц, примерно на уровне глаз Горшенёвой, однако стоило немного запрокинуть голову, как вдруг оказывалось, что на зайца вёл охоту волк с окровавленной пастью. Справа же возвышался охотник с ружьём наперевес и улыбчиво смотрел на разворачивающуюся перед ним сцену. Как ни пыталась, Вера не смогла вспомнить, сюжет какой песни рассказывал рисунок в туалете.
Алкоголь затмил собой здравый смысл полностью. Девушке требовалось несколько часов сна для осознания столь печального факта, однако рисунки на стенах могли засвидетельствовать: Горшенёва в хлам. Недовольно хмурясь, Вера натянула трусы и с удивлением заметила задранную юбку, абсолютно не понимая, каким вообще образом она оказалась в столь щекотливом положении. Если человек забывает, как и главное, для чего он пришёл в туалет, стоит прекратить выпивать. Можно считать это бриллиантовым законом жизни.
— Идём? — Князь поймал Горшенёву при выходе из уборной. В одной руке он держал её плащ, а вторая была занята бутылкой красного сухого. Вера вовремя захлопнула рот и не рассказала о забавном приключении с задранной юбкой, иначе Бургундия осталась бы на полке бара.
— Пошли, — уверенно кивнула девушка. — А Миха где?
— Да он в подсобке возится, — отмахнулся Андрей, двигаясь спиной к выходу из бара. — Думаешь, я бы смог взять бутылку, если бы Миха видел?
— Красава! — Горшенёва улыбнулась, словно маленький ребёнок, выяснивший, что друг смог обменять две ненужные ему фишки с покемонами на лоток мороженого. — А ты открыл?
— Нет, я решил, что мы просто будем на неё смотреть, — прыснул Князь. Зануда он и в Африке зануда, знаете ли. Благо, его слова оказались шуткой, судя по тому, как парень затыкал большим пальцем горлышко.
Выйдя на улицу, Горшенёва, что удивительно, не почувствовала холода. Её проспиртованному организму сейчас, должно быть, даже на Северном Полюсе стало бы жарко. Приняв из ладони Андрея плащ, Вера нехотя набросила верхнюю одежду на плечи, исключительно по причине неудобства занимать руки. Быть может, протрезвей или не напейся девушка до такого свинского состояния, в момент соприкосновения их пальцев электрический разряд прошёл бы сквозь тело, однако этиловый спирт растворяет многие органические вещества, в том числе и застарелые клетки чувств.
Они шли молча. Просто передавали друг другу бутылку по очереди, подобно эстафетной палочке алкоголиков, смотрели на засыпающие дома. За недолгую дорогу им повстречалась лишь одна пара влюблённых, которые беззаветно целовались в арке дома, да три бомжа, переворачивающих мусорный бак. Неизвестно, что творилось в голове Андрея, какими были причины его молчания, зато про себя Вера всё прекрасно понимала. Она боялась сболтнуть лишнего, но продолжать идти в тишине, нарушаемой сиреной скорой помощи где-то вдалеке, было попросту невыносимо.
— А почему Алёна не пришла? — передавая бутылку, спросила Горшенёва. Этот вопрос волновал её в те моменты, когда отступала волна мыслей про развод.
— Да поцапались, — Князь отхлебнул вино, запивая подробности рассказа. — Не любит она такие сборища. Ну и к Михе у неё в последнее время так себе отношение.
— Почему? — Вопрос оборвался вскриком Веры. Неожиданно попавший под каблук туфли камень неестественно вывернул ногу девушки в голеностопе, отчего она полетела бы лицом в землю, не успей Адрей среагировать. — Ай, как больно!
— Идти сможешь? — У Горшенёвой хватило сил только отрицательно мотнуть головой. — Садись, давай, вон сюда падай, — он стянул с себя куртку и бросил на поребрик, оставшись в лёгкой футболке на порывистом осеннем ветру.
— Хорошо хоть голову не расшибла, — потирая ноющую под холкой точку, проворчала Вера. — Так почему она Миху недолюбливает?
— А почему твой бывший муж его недолюбливает? — Андрей сел рядом и усмехнулся. Тайны из основных причин развода Горшенёва не делала. Естественно, все прекрасно знали: Тёму задолбала длящаяся слишком долго история про Миху и наркоту.
Вновь появилось неловкое молчание, словно оно отстало немного, но теперь успело нагнать парочку, воспользовавшись камнем под каблуком. Возможно, оно его и подкинуло. Вере хотелось продолжать разговаривать с Андреем без купюр, на равных задавать вопросы, получать на них ответы. Непозволительно долго все держали девушку в стороне, воспринимая её маленьким ребёнком, не способным поддержать качественную беседу.
Алкоголь творит с людьми ужасные вещи. Большинство преступлений совершается под воздействием веществ, изменяющих сознание. Скорее всего, как раз поэтому состояние алкогольного опьянения по закону является отягощающим обстоятельством, а не смягчающим. Сколько было убийств, краж, насилия, случившихся лишь потому, что человек принял на грудь? Сотни тысяч, если не больше. Вера примерно представляла себе масштабы такой статистики, однако она никогда бы не поверила, будто сама однажды в неё попадёт. Её преступление сидело в остром языке, в словах, на которые Горшенёва никогда бы не решилась, будучи трезвой. Но в переданной Андреем бутылке вина, в его близости на этом поребрике, Вера увидела разрешение нарушить внутренний закон.
Она поднесла к губам горлышко и вдруг расплакалась так горько, что захотелось содрать с себя скальп. Воющий над головой ветер прошёлся по нижнему веку, обдул склеенные от слёз ресницы, облизал заливающиеся влагой щёки. Может быть, это плакало вино в организме Горшенёвой. Может быть, вино тут было совершенно ни причём.
— Эй, ну ты чего? — хмыкнул Андрей, двигаясь ближе. Он заботливо провёл ладонью по спине девушки, прижимая к себе. Ей казалось, она чувствовала запах каждой тёлки после концерта, которая обнимала его в этой футболке, запах Алёны. Как странно: Горшенёва не видела ни одной, кроме жены, зато ароматы духов могла разложить на ноты.
— Мне завтра будет стыдно за это, но я всё равно скажу. — Подобравшись, Вера вытерла слёзы со щёк, должно быть, размазав тушь, и отстранилась, желая говорить с Андреем лицом к лицу. — Только не перебивай меня, ладно?
— Это как получится, — естественно, он хохотнул. А чего ещё можно было ожидать?
— Ну я же серьёзно! — тоном обиженного ребёнка протянула девушка. Ей и без этого разговора было паршиво, привкус красного сухого окутал гортань, налип на стенки, словно плёнкой.
— Обещаю, — Князь деловито кивнул и даже в качестве подтверждения состроил серьезную гримасу, сведя брови.
И пожалуй, Горшенёва была бы рада сейчас состроить какое-нибудь особенно привлекательное выражение лица, вот только в силу возраста или ещё по каким причинам, она не умела флиртовать. Такой навык просто отсутствовал у Веры, как, скажем, умение делать пюре без комочков — не было и всё тут. Её глаза не знали хитрого прищура, зубы томно не покусывали нижнюю губу, мурашки не рассыпались в сексуальном узоре по груди. Флирт Горшенёвой крылся в потупленном взгляде в пол, в заломленных пальцах и немного склонённой голове. Весь флирт Веры заключался в неиспорченности. Такая редкость для их поколения.
— Короче, мне кажется... — Вера облизала пересохшие губы, потупив взгляд в коленную чашечку, обтянутую тонким чёрным капроном. — Точнее нет, не так, — мотнув головой, будто бы этим движением прошлые слова стирались, как ластиком, девушка начала заново. Только бы не сбиться, она даже всунула парню в руки бутылку. — В общем, я думаю...
— Начало впечатляющее, — Андрей, не сдержавшись, коротко рассмеялся и тут же поймал на себе недовольный взгляд.
— Я просила не перебивать! — прикрикнула Горшенёва.
— Прошу прощения, сударыня, — закрыв на фантомный замок рот, Князь выбросил такой же фантомный ключ куда-то себе за спину и поднял руки в воздух.
— Я в тебя влюблена, — на одном дыхании выдала Вера. Помолчав секунды три, она добавила. — Давно. Вот.
Он не отвечал. Молча смотрел перед собой на шероховатый асфальт. Даже горлышко бутылки в пальцах крутить перестал.
— Чего молчишь? — осторожно спросила Горшенёва, надеясь, что его не ударил инсульт от признания.
— Ты попросила не перебивать. Жду, когда скажешь, что пошутила.
Сердце разом оборвалось от всех сосудов. Разбавленная алкоголем кровь хлынула, заполняя собой тело от пяток до затылка, залила глаза Веры не слезами, а бордовой жидкостью. В вариантах реакции Андрея девушка могла ждать чего угодно: злости, возможно, смеха, да даже оставалась крохотная надежда на ответные чувства, но вот такого Горшенёва не предполагала. Он отреагировал на её слова как конченый идиот, лишённый чувства такта.
— Я не пошутила, — дрожь в её голосе появилась от трясущегося подбородка.
— Вер, ты много выпила, тебе плохо после развода, — Князь поднялся на ноги и протянул ей руку так, будто её признание не стоило пускай даже пьяного, но разговора, — я всё понимаю.
— Да пошёл ты, — выплюнула Вера, с презрением глядя на раскрытую ладонь.
Льющаяся по организму кровь отдавала гнилью, выворачивала девушку наружу. Ещё ни разу ей не становилось так противно от самой себя, от Андрея, от всего того дерьма, в которое Горшенёва попала из-за переизбытка вина. Стянув с ног туфли, Вера взяла их в руки и встала, отойдя от Князя на несколько шагов. Ей физически противно было стоять рядом, не говоря уж о чём-то большем.
Остаток пути Горшенёва шла одна. Ну, практически одна. Андрея отставал всё на те же два шага, преследуя Веру, аки маньяк. Не телохранитель, вообще нет. Вряд ли Кевин Костнер позволил себе так оскорбить Уитни. С другой стороны, Горшенёва не дотягивала до Хьюстон ни про таланту, ни по внешности, ни по каким другим параметрам. Бросился бы Князь спасать Веру от пули? Час назад она, не задумываясь, сказала бы, что да, теперь же в этом не было никакой уверенности.
Горшенёва вошла в парадную, низко опустив голову. На языке оставался отчётливый привкус металла, капли кровавых слёз омыли собой лицо девушки полностью. Неважно, какой закон ты нарушаешь — государственный или личный, неотвратимость наказания идёт рука об руку с любым. Вот и Вера, поднимаясь в квартиру Лёхи, прекрасно понимала: она преступила черту. А значит, должна была понести последствия, пускай и рассчитывала на лучший исход.