Семейный портрет

Вера пришла уже опустошённой. Обычно её силы иссякали постепенно в ходу сеанса, растрачивались соразмерно болезненности темы, но сегодня всё случилось иначе. Всё утро она таскалась по врачам, выдавливая из себя подобие улыбки, потом помчалась к Елене на сеанс, заранее зная, о чём пойдёт речь. Быть может, девушка оказалась настолько вымотанной до того, как вошла в кабинет психолога, именно потому, что знала тему их сегодняшнего разговора. Князева не то что силы растратила, она последние три года жизни положила на алтарь смерти брата.

— Опишите это чувство, — попросила Елена, заходя издалека. С Верой по-другому нельзя было затрагивать щекотливые темы, а то риск вызвать истерику становился практически стопроцентным.

— Оно вязкое, похожее на лаву. Прямо вот тут, — Вера прислонила ладонь к груди. — Красное, почти бордовое. Оно жжётся.

— Большое? — Быстрые записи переходили синей пастой из шариковой ручки на страницу знакомого ежедневника.

— Размером примерно с арбуз около двадцати кило, — насколько могла себе представить Князева, она описала просто громадную ягоду. Её боль требовала физическую форму под стать себе, ибо была необъятной.

— Если бы вы могли, с кем бы вы разделили это чувство? — Елена добавила вопросительный знак в конце завершённой строчки и перевернула страницу.

Хороший вопрос, действительно, очень хороший вопрос. Вера никогда не задумывалась об этом, свыклась с мыслью, будто её боль — нечто эксклюзивное, чего не достоин никто другой. Заставляющая рыдать по ночам девушку тварь пустила корни в неё чересчур крепко, успела обхватить каждое ребро, умудрилась обвить каждую косточку скелета. Они так давно сосуществовали симбиозом, что Князева не могла даже помыслить о расставании.

— Блин, не знаю, — мысленно перебирая не слишком больше количество вариантов, Вера поудобнее устроилась на диване и укуталась в плед. — Ну мама с отцом точно нет, Андрей — мимо, Лёхе с Ольгой тоже не отдала бы.

— Вам нужно выбрать одного человека. — Впервые за двадцать девять сеансов Елена применяла конкретно эту практику. Они уже определяли форму, цвет, размеры, локализацию боли, уже учились отделять чужую ответственность от Князевой, но вот половинить страдания — что-то новенькое.

— Миха, — поразмыслив ещё секунд двадцать, ответ щелком появился в голове Веры, словно там зажглась яркая лампочка накаливания. — Да, я бы хотела, чтобы он забрал у меня половину.

Мимолётная улыбка на лице психолога исчезла быстрее, чем девушка успела её расшифровать. Она будто бы говорила «Я так и думала», была скорее восхищённой, нежели разочарованной. Никто не заслуживал того Ада, в котором очутилась Князева на ковре возле тела брата и существовала по сей день. Никто, кроме него самого.

— Вера, мы должны с вами вновь вернуться в тот день, — вкрадчиво, почти елейно произнесла Елена, словно пыталась звуком своего голоса пустить по венам Веры сильнейшую концентрацию лидокаина. Чтобы девушка оставалась в сознании, разрывая себе сердце.

— С места, где остановились в прошлый раз? — спросила Князева и получила кивок головы в качестве ответа. — Я не помню, сколько мы с Лёхой сидели на этом ковре. По ощущениям, часов пять, но вряд ли. Честно говоря, я вообще плохо помню детали. По-моему, первым приехал Андрей.

— Вы ему позвонили? — Елена записывал в три раза быстрее обычного.

— Нет, что вы, я тогда могла только обмякшим телом лежать на ковре и рассматривать Миху, — рассказ Веры звучал хрипло, однако знакомый за три года спазм в трахею не проникал. Видимо, сеансы взаправду помогали, ибо сейчас девушке не хотелось промочить горло. — Со стороны мы выглядели жутко: он на кровати, я — на полу. Даже позы примерно одинаковые.

Князева до сих пор чувствовала тянущий сквозняк, который облизывал поясницу, слышала десятки исходящих звонков Лёхи, повторяющего одну и ту же фразу: «Мы с Верой на даче, тут Миха. Приезжай». Будучи смышлёным человеком, брат не рассказывал собеседникам, зачем им нужно появиться в «Озерках», для какой цели объявлялся общий сбор. Он будто бы давал возможность каждому увидеть всё своими глазами, оттянуть знание о смерти Миши до последнего. Пока люди не видели его тело, он был ещё жив.

— Так вот сначала приехал Андрей, — Вера сглотнула желание заплакать уже на этом моменте рассказа и закрыла глаза, оттягивая неизбежное. — Помню, что он сел рядом со мной и расплакался. После него примчалась Оля, сразу за ней приехала скорая и полиция. Потом, когда начали осматривать место смерти, меня Андрей выволок из дома, а на улице стояли и Яша, и другие парни из группы.

— Ваши родители тоже там были? — Вопрос воскресил под веками Князевой обескровленное лицо отца. Он стоял на крыльце дачного дома, стоически выдерживая табун посторонних людей, расхаживающих по двум этажам прямо в обуви.

— Папа приехал, да, — кивнула Вера. — Знаете, я ведь до сих пор не могу осознать, что Миха тогда умер. Одной частью мозга прекрасно понимаю это, а второй — нет. Мне постоянно кажется, как будто мы с ним просто поругались, он сменил номер, переехал, оборвал всю связь.

— Вы знаете причину смерти? — Елена задала вопрос глухо, как если бы этот разговор раскурочивал нечто очень личное в них обеих.

— Ну, полицейские утверждали, что в одной руке у Миши была пачка сигарет, а рядом со второй валялся шприц, — болезненная ухмылка неестественно исказила черты Князевой, сделала её похожей на обезумевшую. — Я, конечно, была в шоке, но никакого шприца там не видела. Пачка, возможно, лежала под телом, не могу точно утверждать. Короче, сказали, типа передоз морфия.

Это была самая отвратительная часть истории. Сколько раз Вера буквально умоляла брата слезть с иглы? Миллиард? Что-то около того. Она ведь ползала перед ним на коленях именно на этом самом ковре, рыдала в голос, предупреждала, что рано или поздно он загнётся ровно по причине, выпущенной через иглу в локтевой сгиб. Его смерть злила Князеву до побелевших костяшек, до вспухших вен у висков.

Вера не могла простить Мише, что его не стало именно так, как она предрекала. Примерно схожее чувство рождается у родителей, регулярно твердящих ребёнку: не суй пальцы в розетку! Должно быть, мамы и папы готовы рвать на себе волосы, когда дитё бьёт напряжение. Они ведь предупреждали, пытались уберечь, но не смогли. Вот и у Князевой ни черта не вышло.

— Вы жалеете о чём-нибудь? — Судя по звуку, Елена придвинулась ближе в кресле.

— Я первые месяцы очень корила себя за то, что мы так долго не общались, — Вера принялась рассказывать размеренно, пыталась не провоцировать спазм в горле. — Были случаи, когда я винила себя в его смерти, но Андрей мне как-то сказал, что нужно вспоминать хорошее, при этом не забывая о плохом. У меня были причины не общаться с Михой.

Ей понадобилось три выдоха, прежде чем слова смогли вновь облачаться в звук. Князева выдирала из себя сосущих кровь пиявок, отбрасывала в сторону, избавляясь от жжения в области груди.

— Знаете, самое главное я успела, — несмело улыбнувшись, Вера, наконец, открыла глаза. — Я сказала ему, что очень сильно люблю.

2013-й год

Князева не понимала, какого чёрта они хоронили его по православным обычаям, если Миха даже не был крещёным. Хорошо хоть отпевать не стали, иначе она закатила бы скандал. Хватало того, что все наплевали на желание Миши остаться развеянным по земле пеплом, выбрав захоронение вместо кремации. Вера могла только догадываться, с каким недовольством брат наблюдал за выбором места на кладбище откуда-то сверху. Принимать тот факт, что он не смотрел на них вовсе, девушка попросту отказывалась.

Два дня Князева следовала по пятам за Андреем с Лёхой, взявшими на себя все бюрократические и процессуальные мытарства. Они успели провести несколько часов в коридоре морга, дожидаясь справки о смерти и разрешения на захоронение, проторчать около часа в ЗАГСЕ, чтобы получить свидетельство, помотаться аж по трём кладбищам, выбирая то, где навсегда останется погребённым Миха. Первое пристанище для покинувших землю душ Вера запомнила особенно хорошо.

На самом деле, оно не сильно отличалось от других, разве что хоронить на нём не советовали — слишком много бездомных ошивалось на могилах. Уже уходя с кладбища, девушка присмотрелась к памятнику, который она едва разглядела за поросшей почти на метр в высоту травой. На неприметном, совершенно типовом камне омывалась дождём слегка выцветшая фотография молодого парня. Взгляд Князевой зацепился за подпись ниже. Шутов Арсений Константинович.

Его могила стояла среди сотен таких же Богом забытых захоронений, имеющих успех разве что у местных бомжей. Пару лет назад мусик рассказала Вере о смерти мамы Сени, а потому заросли вполне легко объяснялись. Никому не было дела до отдавшего свою жизнь пацана, кроме мамы. Никто из тех, чью пулю он принял на себя, не считал нужным хотя бы оборвать траву возле памятника. Может быть, их и самих уже не было в живых.

Смерть одноклассника уколола Веру в самое сердце, напомнила, как его маму держали под руки, когда загружали гроб в катафалк. Тем утром девушка стояла возле парадной в пижамных штанах, ещё чувствуя колотящий ужас от вида брата на больничной койке после клинической смерти. Князева никогда не бывала на могиле Шутова, но, проходя мимо, ощутила себя той семнадцатилетней девчонкой, которую он укрывал своим пиджаком от порывистого ветра в ночь выпускного. Его Вера тоже просила быть осторожнее, не связываться с парнями из качалки, и его тоже спасти не удалось. Скольких людей девушка пыталась оттянуть подальше от ямы? Троих? Да, Миха, Сеня и Алла — ровно трое. Скольких она не смогла удержать над обрывом? То же количество.

К моменту приезда на Богословское кладбище Князева перестала ориентироваться в пространстве. Андрей накачивал её успокоительными, которые разрешил принимать во время беременности его знакомый врач, а Вера и не сопротивлялась. Едва ли у неё оставались силы противиться чему бы то ни было. Решение похоронить Миху неподалёку от Цоя одобрили все без исключения. Даже коматозная Князева умудрилась несколько раз кивнуть головой в одобрении.

Мама настаивала на гражданской панихиде. Пожалуй, она держалась лучше всех из женщин их семьи: Ольга нет-нет да срывалась в рыдания, о Вере вовсе говорить не приходилось, её отрешённое лицо напоминало маску, а вот мусик стойко выдержала новость о кончине старшего сына. Наверное, очень глубоко в душе она готовилась к чему-то подобному в скором времени, прекрасно видя, до какой степени измученным стал Миша.

В качестве места для прощания Андрей с Лёхой выбрали «Юбилейный». Вера понятия не имела, каким образом им удалось уломать директора дворца спорта, парни-то уверяли, будто он сам на них вышел, но факт оставался фактом. Значимое место для Михи, зал, которым он грезил первые годы создания группы, готов был принять Горшка в последний раз, выказать ему все почести. Если решение похоронить, а не кремировать вызывало у Михи злость, в этом сомневаться не приходилось, то выбор места для прощания однозначно заставил улыбнуться. Он бы хотел, чтобы это случилось здесь.

По левую сторону от гроба стояли стулья, большинство из которых оставались незанятыми до самого конца. Лишь родители присели, всё-таки пожилые люди. Вера, стоя по правую сторону от гроба между Андреем и Лёхой, неустанно поправляла юбку чёрного платья, пытаясь разгладить складочки, которые не собирались вовсе. Ей нужно было занять чем-то руки, перестать пялиться на посеревших от горя родителей. Никогда в жизни девушка не видела слёзы отца, ни разу. Сегодня случился первый.

Иногда, переминаясь с ноги на ногу, она вдруг оступалась. Каблук подворачивался, Князева рисковала рухнуть прямо на пол, но рядом с ней стояло два человека, натурально вытаскивающих обратно. Муж с братом держали её под руки, казались той самой опорой, которая так требовалась Вере в эти минуты. Ни один человек не способен вынести необходимость выпрямлять раздробленный в каждом сантиметре позвоночник, истерзанный болью утраты скелет без помощи извне.

Нескончаемая вереница людей. Тысячи без преувеличения. Князева бы сравнила их с океаном, но любой, даже самый огромный водоём казался на фоне собравшихся подсохшей лужицей. У одних на головах были повязаны банданы, у других на футболках красовался логотип «Короля и Шута». Пожалуй, единственное, что объединяло всех без исключения — раскрасневшиеся лица и зарёванные глаза.

Приходя на концерты, выцепляя фанатов на маминой кухне, Вера не понимала масштаб личности брата, просто не могла представить себе настолько громадную людскую любовь к одному конкретному человеку, а теперь жизнь буквально ткнула её лицом в это понимание, мол, посмотри, кого ты потеряла. Так странно: они росли в соседних комнатах, сидели за одними и теми же партами в школе, ели из одних тарелок в родительской квартире. До жути странно было осознавать, что Князева жила бок о бок с человеком, не осознавая, насколько он значим. Правильно говорят, будто самые важные вещи приходят к нам чересчур поздно.

— Я больше не могу, — прошептала Вера в пустоту, глядя на девчушку, в голос рыдающую у гроба. Она бы дала ей не больше шестнадцати. Чёрная футболка, того же цвета джинсы и косуха, забранные в тугой хвост волосы, трепыхающиеся в пальцах две гвоздики. Этой девочке впору было бы прятаться под шиферной крышей парадной с каким-нибудь парнем, дарить робкий поцелуй, а она пришла проститься со взрослым незнакомым ей мужиком. Зачем? Князева не находила ответа.

— Пойдёшь к родителям? — Лёха спросил, нагнувшись так, чтобы услышала лишь сестра.

— Нет, я вытерплю, — сквозь зубы отчеканила Вера. Уж если посторонняя девчонка справилась, то Князевой сам Бог велел держаться.

По счастью, процессия не слишком затянулась. Много позже Вера узнает: проститься с Михой пришло около семи тысяч человек по самым скромным подсчётам. Это число поразит девушку настолько, что она не сможет разговаривать несколько дней, осмысляя значимость Миши. Впрочем, огромную толпу людей Князева смогла лицезреть собственными глазами, когда вышла на улицу за гробом. Когда хоронят военных, пускают автоматные залпы в воздух. Как оказалось, когда хоронят панка, в пустоту отправляются тысячи «Хой!» из уст скорбящих фанатов. Даже сдерживающие толпу ОМОНовцы, казалось, готовы были присоединиться к всеобщему прощанию.

Дорога до кладбища заняла относительно мало времени, все пропускали катафалк и следующую вереницу автомобилей. Вряд ли водители съезжающих на обочину авто знали, кому конкретно уступали дорогу, но, видимо, преграждать путь покойнику никто не желал. Вера смогла чуть-чуть поспать, проснувшись от тихой фразы Андрея на ухо:

— Родная, просыпайся, — пробормотал он, заботливо убирая упавшие на сомкнутые веки прядки вьющихся волос.

— Я думала, что это всё сон, — Князева продолжала держать глаза закрытыми, страшась вновь встретиться с реальностью за пределами арендованного специально на сегодняшний день «Мерса».

Андрей множество раз предлагал ей поехать домой из «Юбилейного», прекрасно понимая, что для их ребёнка похороны — сомнительная вылазка, однако Вера постоянно отказывалась. Представляя, как она сидит в пустой квартире абсолютно одна, девушка ловила чувство паники. Никто не мог гарантировать идеальную работу успокоительных, а Князева не могла дать гарантий собственной безопасности. Сегодня, сейчас она не доверяла себе от слова совсем.

Благо, работники кладбища пропустили на территорию исключительно родственников и ближайших друзей, позволив родным покойника проститься без лишних глаз. Никаких седативных не хватит, чтобы вынести очередную толпу радеющих посторонних вокруг. Фанаты, бесспорно, являлись важной составляющей жизни Миши, но важнейшей оставались всё же родители, брат, сестра, жена, дочери и друзья. Настю с Сашей общим семейным решением было принято оставить дома с мамой Ольги, нечего детям смотреть на зацементированное лицо отца. Все хотели, чтобы дети запомнили Мишу живым.

— Как ты смог дать интервью? — Опираясь на руку супруга, Вера вышла из машины.

— Не знаю, — Андрей за талию прижал к себе жену и поцеловал в темечко. Успокаивая. Забирая её боль себе. — Журналисты всё равно начали бы лезть, не ко мне, так к Лёхе, Оле или тебе.

— Я не успела рассказать ему, что он станет дядей, — почти беззвучно сказала Князева. И ей бы расплакаться сейчас, выплеснуть всё наружу, но успокоительные работали слишком хорошо.

— Он знает это, любимая, знает, — ещё один поцелуй. Упавшая капля. Из них двоих реветь мог только один.

Вера намеренно не смотрела, как заколачивали гроб, затыкала уши ладонями, разрешив себе эту слабость побыть маленьким ребёнком в окружении могильных плит. Закрыв глаза, она представляла вьющиеся к небу искры костра, жареный хлеб и сосиски. Она представляла его живым.

***

Уголки губ слабо приподнялись, стоило Князевой найти самую большую звезду, горящую в небе так высоко, словно до неё тысячи световых лет. Вера представляла себе, что это Миха поднялся наверх и теперь приготовился присматривать за ними всеми, освещая тёмной ночью путь. Домой ли или по жизни — не имело значения. Глупо, конечно, но представлять его чем-то горящим, светлым было куда приятнее, чем смиряться с реальностью, где тело брата навсегда осталось погребённым под тремя метрами земли.

— Знаешь, мы когда были маленькие, ещё в Биробиджане, жили в военном городке какое-то время, — продолжая улыбаться и посматривать на звезду, заговорила Князева. — Каждое утро во всех дворах через динамики начинали долбить утреннюю гимнастику. Вот это «На месте шагом марш!» и противная музычка на фоне.

— Ага, понял, — рассмеялся Андрей. Казалось, всех выходцев из Союза связывал поставленный голос диктора, звучащий в школах перед первым уроком, в начале утренних смен на предприятиях, в военных городках. Все как один знали, что после поворотов туловища с наклоном вперёд шло опускание на колено.

Князевы сидели на кухне в кромешной темноте, с героизмом выдержав около пяти часов поминок. Столько слёз вперемешку с хохотом Вере не доводилось видеть раньше, хотя справедливости ради стоило бы отметить, что и на поминках она была редким гостем. Девушка предложила супругу обнажить свою боль дома, чтобы лишний раз не волновать маму, которая и без этого переживала за беременную дочь. Всё-таки сегодня случилось нечто противоестественное: родители хоронили своего ребёнка. Не стоило добавлять им шрамов на сердца.

— Миха ненавидел эту зарядку, ты бы знал, как он постоянно стонал, когда папа приходил к нам в комнату, врубал свет и заставлял заниматься, — смеясь, продолжала Вера. — Я никогда не видела человека, более ненавидящего выпады.

— А чё дядя Юра? Всё равно заставлял делать? — Андрей прислонился головой к стене, рассматривая внимательный вид супруги. Её глаза неотрывно следили за звездой, однозначно недовольной этим рассказом.

— Ты папу нашего не знаешь, что ли? — Робкий всхлип оглушил Князева, разорвал и зашил барабанные перепонки. А она ведь так хорошо держалась все поминки, не проронила ни единой слезы. — Миха из дома даже ушёл как-то вечером, только бы не делать зарядку. Во ору-то было: мусик просила отца поговорить с Мишей, мы с Лёхой на поиски его собирались.

— Сколько вам лет было? — Андрей потянулся рукой к пачке сигарет, брошенной на стол после возвращения из ресторана, но быстро понял, что курить рядом с женой — сомнительная затея.

— Михе что-то в районе восьми, нам по пять.

Зигзагообразные мокрые дорожки узорами расписали щёки Веры, блестели в лунном свете. Она ощущала, как капли затекали за ворот футболки, спускались ниже практически до груди, впитывались в чёрную ткань. Придя домой, Князева первым делом стащила с себя траурные одеяния, впрочем, выбрав одежду всё того же чёрного цвета. Сегодняшний день не терпел ярких красок.

— Не знаю, чем руководствовался папа, когда фоткал нас с Лёхой на «Зенит», но у них в альбоме есть фотка, где мы вдвоём стоим в колготках, валенках, свитерах, шапках и варежках, — на улыбку девушки падали капли, она слизывала их кончиком языка, и они падали опять. Круговорот страданий в теле одного конкретного человека.

— Это вы так вырядились Миху идти искать? — громко, заполняя собой всю кухню, расхохотался Андрей.

— Ага, — подтверждая догадку супруга, кивнула головой Князева. — Миша вернулся домой минут через тридцать. Его соседка привела, тётя... — Вера пощёлкала пальцами в воздухе, словно это могло снять крутящееся на языке имя. — Блин, нет, не вспомню. В общем, да, она его привела домой, сказала, сидел в парадной у батареи, спать там собирался.

— Он мне эту весёлую историю не рассказывал, — со смехом подвёл черту под откровением тот, кому Миха мог поведать всё. Видимо, кроме настолько забавных историй.

Собрав подушечками пальцев повисшие на нижних ресницах слезинки, Князева встряхнула головой и пристально посмотрела на звезду. Она мысленно просила у него прощения за всё плохое, что сделала случайно или намеренно, и благодарила за всё хорошее, что он успел отдать ей в дар. Вряд ли у них с Лёхой могла появиться та фотокарточка в колготках, не родись на свет Миха.

— Андрюш, — повернувшись к супругу, Вера посмотрела так, словно готова сломаться прямо сейчас, — где я допустила ошибку?

— Я тоже об этом думал все эти дни, — Андрей тяжело выдохнул, опустошая зудящие желанием покурить лёгкие. — Не знаю, родная, где мы могли что-то исправить. Тебе-то точно винить себя не в чем, уж если кто перед ним облажался, так это я.

— Может, надо было ещё тогда в девяносто восьмом всё родителям рассказывать и сразу лечить его нормально, с Анфисой разводить? — Разумеется, она адресовала вопрос не Андрею, да даже не Михе. Князева спрашивала у Вселенной, рассчитывая однажды получить гарантированно верный ответ. Жаль только, что такого априори не существовало.

— Хер знает, — Андрей устало закрыл глаза и провёл ладонями по лицу, снимая прилипшую на эпидермис скорбь. — Я вот всё крутил у себя в голове, прикидывал так и сяк: а если бы мы с тобой друг про друга поняли раньше, до Алёны и Тёмы, как бы тогда всё срослось.

— Я про себя всё прекрасно поняла ещё когда первый раз тебя увидела, — пожала плечами девушка.

— В смысле? — От неожиданности глаза Князева распахнулись так резко, будто он испугался.

Говорить на словах никакого смысла не было, в загашнике Веры скрывалась довольно красноречивая летопись её чувств к Андрею. Абсолютно молча девушка поднялась из-за стола и, сохраняя тишину, лишь тихонько шаркая ногами по паркету, скрылась в комнате. Все тетрадки, кроме последней, при переезде к супругу Князева запрятала в коробку из-под обуви на которой чёрным маркером жирно написала «Документы. Вера». Она прекрасно знала: муж ни за какие коврижки не полезет рыться в скучнейших бумагах. В его картине мира Вера хранила там всякую чушь, по типу старых школьных дневников, открыток с поздравлениями на ничего не значащие по прошествии лет праздники.

Встав ногами на кровать, девушка вытащила с верхней полки шкафа-купе нужную коробку и вынула увесистую стопку тетрадок. О последней тетради, запрятанной под нижним бельём, Князева решила не рассказывать. Всё-таки даже в семейной жизни у женщины должна оставаться загадка, не так ли?

— Бля, Вер, ну тебе же нельзя тяжести таскать, — Андрей подорвался с места сразу, стоило супруге показаться из-за угла комнаты со стопкой наперевес. Хватило трёх секунд, чтобы все до единой тетради оказались в руках мужа. — Чё это за макулатура?

— Я начала это писать в тот день, когда мы с тобой первый раз встретились, — опустившись обратно на стул, несмело произнесла Вера. Сердце замерло, как только супруг сел напротив и открыл первую из сотен страницу.

— На детской площадке у вас во дворе, — хохотнул Князев, качая головой из стороны в сторону. — Ты была в платье таком, с лямками, как оно правильно называется?

— Сарафан, — голос девушки предательски дрогнул. Не было ни единого шанса, что тогдашний Андрей обратил на неё внимание. По крайней мере, она так считала.

— Во, да, точно, — бегая глазами по строчкам, подтвердил супруг. — Белый такой, с какими-то синими цветочками. Или горошек, не помню точно.

— Это были незабудки, — дурацкие слёзы опять потекли по её щекам, — мама сама мне их вышила.

— У тебя волосы были распущены, постоянно лезли в лицо, ты отворачивалась каждую секунду, — Андрей рассказывал как будто не ей, как будто делился своей историей любви с засохшей синей пастой шариковой ручки. — А я всё смотрел и думал, как меня бесит этот ветер, потому что я нихера не вижу твои глаза!

Князева не верила своим ушам. Оказывается, пока она отчаянно боролась с ветром, который заставлял есть собственные волосы, Андрей ловил её взгляд на себе. Знала бы она тогда это, на следующий же день начала ходить только с косичкой или хвостиком.

— Два идиота, — вновь хохотнул Князь, успев дойти до третьей страницы текста. — Помнишь, когда я «Куклу колдуна» написал?

— Нет. — Вот уж что-что, но подробной стенограммы жизни Андрея она определённо не вела. Так, лишь конспектировала отдельные эпизоды, в которых сама принимала участие.

— После того, как мы ездили тебя от мента забирать, — вспоминал Князь. — Ты тогда сама не своя была, ни с кем не общалась. Мы ж тебе с Михой говорили, что он урод, а ты всё не верила нам, как загипнотизированная за ним ходила.

— То есть, кукла колдуна — это я? — Вера ошарашено сращивала в голове воспоминания об отношениях с Костей, текст любимой песни группы и получала очевидный ответ.

— Можно сказать и так, — с ухмылкой перевернув страницу, произнёс Андрей.

2016-й год

Взгляд сам по себе зацепился за стоящий на полу стакан без единого отпечатка губ. Первые сеансы Князева натурально не расставалась с возможностью глотнуть воды, промочить пересыхающее горло, зато теперь она выдержала весь рассказ, ни разу не потянувшись вниз. Успех сеансов выглядел именно так: прозрачное стекло доверху заполненное жидкостью.

— Елена, я всё хотела спросить, — поправив капюшон худи на два размера больше, размеренно принялась задавать вопрос Вера. — Почему я не могла принять Яну?

— Это вы мне скажите, — психолог склонила вбок голову, демонстрируя заинтересованность. — Моя профессия заключается в том, чтобы вы сами отыскали ответы на свои вопросы, сами нашли их в своей голове.

— Мне только бред всякий на ум приходит, — с усмешкой заметила Вера и отложила в сторону излюбленную декоративную подушку.

— Например? — Бровь Елены изогнулась, предлагая Князевой озвучить всё, что казалось странным произносить вслух.

— Знаете, мне кажется, что Янка у меня ассоциировалась со смертью Михи, — Вера сама слабо понимала суть того, о чём думала ночи напролёт последние месяцы, когда возвращалась с сеансов психолога. — У меня тогда ещё щёлкнуло, на самом деле, вот как будто он умер, чтобы она жила — и всё.

— Я склонна считать так же, если вас интересует моё мнение, — тягуче произнесла психолог, коротко посматривая на циферблат наручных часов. — Что ж, думаю, мы с вами закончили.

Как правило, у этой фразы всегда следовало неозвученное продолжение «на сегодня», отсылая к последующим сеансам, которые, несомненно, должны были случиться, однако на этот раз звучало иначе. Глыба, погребающая под собой Веру, осталась в молекулах кислорода, по крайней мере, стесала большую часть себя, освободила девушку если не полностью, то дала испытательный срок. Причина приходить в кабинет Елены, следить за шариковой ручкой, контролировать количество написанных строк в ежедневнике — это всё стало атомами, циркулирующими по коридорам клиники.

— До свидания, — Князева распрямилась, слегка придерживая поясницу. В последнее время даже простая ходьба давалась ей с трудом.

— Когда вам рожать? — кивнула головой на выпирающий живот Елена.

— Через три недели. — Материнский инстинкт, словно привязав к запястьям Веры марионеточные нитки, погладил ладонью девушки особенно заметную часть фигуры. Сложно не увидеть пузо, как называла его Князева, размером с Марс.

— Всего доброго. — Глухой звук закрывающегося ежедневника поставил точку. Все тайны, переживания, страдания Веры скрыл твёрдый кожаный переплёт.

Она вышагивала по ставшему родным коридору с лучезарной улыбкой, словно сорвала огромный куш, поставив на походы к психологу олл-ин. Сыграла именно ставка Князевой. Вера не знала наверняка, но надеялась, что никогда не встретит приветливых девушек со стойки регистрации, не войдёт в эти двери, съёжившись от страха перед собственными мыслями. Видимо, стеком противника в этой покерной раздаче была абсолютная свобода Князевой, а иначе какого чёрта она её ощущала?

Не отрывая ноги от земли, Вера скорее подкатила, чем подошла к машине супруга, ждавшего окончания сеанса едва ли не сильнее самой девушки. Ведь это он заставил жену сесть за раздачу и взять в руки карты.

— Привет, — слегка выгибаясь в спине, Князева забралась на переднее сиденье, заботливо отодвинутое почти до упора, а иначе живот отказывался помещаться. — Давно приехал?

— Минут пятнадцать назад, — Андрей быстро поцеловал супругу и сразу же выкрутил руль, выезжая из «кармана». — Мама твоя звонила раз сто!

— Чего хотела? — Ловко откинув солнцезащитный козырёк, Вера вытерла размазанную на нижнем веке тушь. Несмотря на всю серьёзность беседы, сегодня косметика удержалась куда лучше, нежели раньше.

— Спрашивала, во сколько мы приедем и не хотим ли Янку на ночь у неё оставить, — Князь внимательно следил за дорогой и пытался контролировать, казалось, каждый проезжающий мимо автомобиль. Чем сильнее у жены вырастал живот, тем параноидальнее начинал вести себя Андрей за рулём. — Говорит, у неё там сегодня целый детский сад: Оля привезла Саню, Лёха решил Кирюху с ночёвкой оставить. Была б Настюха помладше и её бы туда сослали.

— Давай тогда нашу заберём? — вернув обратно козырёк, Князева поудобнее устроилась на сидении и сбросила с плеч пальто. — Не хочу я мусика загружать, она и так постоянно на давление жалуется.

— И то верно, — пробормотал Андрей.

Он не знал кое-чего очень важного, о чём Вера решила рассказать по приезде к маме на ужин, который планировался аж два месяца назад, но с походами девушки к Елене постоянно откладывался «до лучших времён». Клиника психологической помощи стала вторым медицинским учреждением за сегодняшний день для Князевой. Первым была женская консультация.

Врач всеми правдами и неправдами старалась увидеть пол ребёнка на двух плановых УЗИ, однако малыш оказался чересчур шабутным, вечно куда-то отворачивался, прятался, будто не хотел радовать родителей раньше времени, облегчать планирование детской комнаты в купленной не так давно квартире. Честное слово, порой у Веры создавалось ощущение, что растущий в её животе — та ещё заноза, решившая показать характер аж до рождения. Ну, так сказать, заранее, чтобы родители не расслаблялись лишний раз.

— Мне надо тебе рассказать один секрет, — таинственным голосом начала Князева, дождавшись, когда они встали на долгом светофоре.

— Ну-ка, — Андрей заёрзал на месте, наверное, посчитав, будто бы сейчас ему перепадут координаты клада с сокровищами.

— Только тебе нужно выбрать: хоккей или футбол. — Пришлось закусить щёки изнутри. Все сюрпризы Веры сходили на нет как раз по той причине, что девушка начинала лыбиться во все тридцать два.

— Зачем? — Хмурые брови супруга диссонировали с морщинками, собравшимися меж бровей.

— Ну просто выбери, — Князева закатила глаза. Иногда занудство мужа выходило за все мыслимые рамки.

— Футбол, — настороженно протягивая гласные, Андрей то и дело посматривал в сторону светофора, дающего им целых сто секунд разговора.

— Тогда решено, — пожала плечами Вера, — отдадим сына на футбол. Как считаешь, года в четыре нормально будет?

Она ждала этой реакции куда больше полутора минут. Вокруг раздавались надрывные сигналы клаксонов, их материли со всех сторон водители машин, которым пришлось огибать не реагирующий ни на что автомобиль, в котором два человека смотрели друг другу в глаза и молчали. Андрей сжимал лицо Веры в своих ладонях, ласково проводя большими пальцами по скулам. Сама девушка аккуратно вытирала слёзы из уголков глаз.

— Я так сильно тебя люблю, — прошептал Князев в унисон с очередным матом за окном, рассказывающим, что таких козлов, как он, надо ещё поискать.

— Я придумала ему имя, — стараясь говорить в одной тональности с Андреем, произнесла Вера.

— Мне даже кажется, я знаю, какое именно, — рассмеялся он.

Говорят, нельзя называть детей в честь погибших. Говорят, будто бы ребёнок заберёт на себя часть той боли, которую испытывал человек при жизни, однако Князева искренне считала это бредом и предрассудками. Их сын имел полное право забрать себе взбалмошный характер, своенравие и свободолюбие, коим славился его дядя. Ему по праву рождения полагалось носить имя одного и фамилию второго самых близких людей в жизни Веры. Была б её воля, она бы вдобавок нарекла его Алексеем и Юрием, но вряд Князевой хотелось, чтобы сын проклинал её.

Она планировала обязательно рассказать, что Миха умел улыбаться, как никто другой, однако про опасность подтягиваться на зубах Вера умалчивать не собиралась. В планы девушки входило поведать, что только Миша умел за один небольшой диалог уместить десяток «ё-моё», на самом деле, вставляя фирменное выражение к месту и без него. А ещё она обязательно хотела показать ему запись мюзикла «Тодд». Прекрасного. Жуткого. Гениального. Но главное, что Князева надеялась передать сыну от собственного брата — умение любить несмотря ни на что. Ровно так, как любила его она сама. До последнего вздоха и после.