На краю пепла

«Не всё, что кажется любовью, умеет согревать. Иногда оно только жжёт.»

Элиас

Нашему сыну исполнился год. Чёртов год. Триста шестьдесят пять дней, и каждый из них я смотрел, как Вивьен растворяется не во мне — а в нём.

Этот маленький... ангел или демон? Я не знаю. Он забрал её. Он забрал её смех, её прикосновения, её взгляд.
Она целует его в щёку? Я хочу, чтобы это была моя щёка.
Она держит его на руках? Почему не меня?
Она смеётся над его первыми шагами?

— А как же я?!

Я запирал нас в комнате, только чтобы она была рядом.

— Элиас, открой, Лиам плачет...

Нет. Он может плакать. Я не могу больше. Я не могу делить её даже с ним.
Я жадно обнимал её, прижимался, вдыхал запах её волос. Она сопротивлялась, иногда плакала, но потом обнимала меня — потому что знала: иначе я просто разорвусь.

— Элиас... ты пугаешь меня...

— Нет, нет, ангел... ты же знаешь... ты моя... только моя...

Лука пытался со мной говорить.
Он стоял в дверях кабинета, сжав кулаки.

— Элиас, ты слышишь себя? Ты уже неадекватен. Она твоя жена, да, но это твой ребёнок, чёрт тебя побери!

Я закрыл глаза, стиснув зубы.

— Лука, если ты сейчас не уйдёшь... я тебя убью.

Я смотрел в зеркало, на своё отражение — и видел зверя.
Волосы растрёпаны, глаза дикие.
Я схожу с ума. Она должна быть моей — полностью. Мне нужно её сердце, её душа, её мысли, её тело.
Она не может делить себя между мной и ребёнком.
Она не может.

Вивьен когда-то сказала, что я её мир.
Но теперь её мир — он.
И я?
Я как раненый зверь, который рвёт клетку изнутри.
Я не выдержу. Я не дам себя вытеснить.
Я не отступлю.

Когда я вернулся домой, всё было... тихо. Слишком тихо.
Она не выбежала ко мне, не обняла меня, не спросила, как я, не поцеловала.

Я стоял в дверях, сжимая ключи в руке так сильно, что ногти впивались в кожу.
Внутри кипело.
Это было не просто раздражение. Это было безумие.

Я слышал, как в гостиной Лиам смеётся — её голос, её мягкие слова ему, её смех.
Не мне.

Мои шаги были быстрыми, тяжёлыми.
Она сидела на полу, обнимая сына, улыбающаяся, светлая.
Когда я вошёл — она подняла голову, чуть удивлённо.

— Элиас... ты рано...

Её голос — такой мягкий. Такой сладкий.
Но не для меня.
Для него.

Внутри всё оборвалось.
Хватит.
Я не могу больше.
Я не позволю.
Не потерплю.

Я шагнул вперёд, и она чуть растерялась, поднимаясь с пола.

— Элиас...?

Мои руки обхватили её лицо, пальцы скользнули по щекам, в волосы — нежно, слишком нежно, на секунду.
Она улыбнулась.
Но моя улыбка была фальшивой.
И вдруг — резкий толчок.
Я прижал её спиной к стене, прижав руки к её шее.

— Дорогая... ты, кажется, забыла, что ты — МОЯ.

Голос дрожал от напряжения, от бешенства.
Она резко вдохнула, глаза расширились.

— Элиас, ты... ты пугаешь меня... — её руки легли на мои запястья, пытаясь ослабить хватку.

Нет, нет, нет, нет.
Она пугается меня?
Она должна бояться потерять меня.
Она должна смотреть только на меня.
Она должна дышать мной.
А вместо этого — этот ребёнок.

Я сжал пальцы чуть сильнее, наклонился к её лицу, чувствуя, как дрожит её дыхание.

— Я был терпеливым. Я дал тебе время. Я пытался... — мои слова срывались на шёпот, почти сдавленный рычание, — но ты забыла, ангел... ты принадлежишь мне. Каждая клеточка, каждая мысль, каждая улыбка... мне. Не ему.

Она всхлипнула, маленький испуганный звук, и это вонзилось в меня, как нож.
Я вдруг отпустил её, отступил на шаг, обхватив голову руками.

— Чёрт, что я делаю... — прошептал я.

Лиам заплакал.
Я зажал уши руками.

— Заткнись... — прошипел я сквозь зубы.

Она кинулась к ребёнку, прижав его к себе.
Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как меня рвёт на части.

— Элиас... — её голос был осторожным, мягким, как будто она говорила с раненым зверем.

— Ты мне не враг... ты мой муж... ты отец нашего сына...

Её слова звенели в ушах, и на секунду я снова почувствовал, как срываюсь в бездну.

— Ты всё равно выбрала его. — голос был глухой, обиженный, обожжённый ревностью. — Ты не видишь меня.

Она плакала. Но я не мог остановиться.

— Я ради тебя готов убить любого. Я готов убить себя. Но ты... ты должна быть моей, целиком.

Она подошла ко мне, всё ещё держа Лиама на руках, и положила ладонь мне на грудь.

— Я люблю тебя. Но я мать. Я должна быть и для него. Ты не можешь... не можешь требовать этого.

Я накрыл её руку своей ладонью, сжал сильно.

— Я знаю... — прошептал я. — Но я просто не умею делить.

В комнате стояла тишина, прерываемая только всхлипами ребёнка.
Я глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе контроль.
Я понимал, что перехожу черту.
Я знал, что теряю себя.

Но как научиться отпускать?
Как перестать быть одержимым?
Как перестать хотеть, чтобы она принадлежала мне так же полностью, как я принадлежу ей?

Я закрыл глаза, склонив голову на её плечо.

— Прости... ангел... — шептал я. — Я просто слишком тебя люблю. Слишком.

И в тот момент я понял: это уже не любовь.
Это зависимость.
Это яд.
Это конец.

Но я всё равно не мог её отпустить.

Вивьен

Я сижу на полу, обнимая Лиама, ощущая, как его маленькое тельце дрожит от плача. Его горячие слезки текут по щеке, а я не могу их утешить — я сама в шоке, ошарашена тем, что только что произошло.

Моё горло саднит. Каждое глотательное движение отдаётся болью. Я всё ещё чувствую отпечаток его пальцев на своей коже, как будто они оставили невидимые ожоги.

Я смотрю на Элиаса — он стоит в нескольких шагах, тяжело дышит, сжимая пальцами волосы, словно хочет вырвать сам себе пряди. Его глаза стеклянные, безумные, взгляд мечется, не зная, на чём остановиться. Он выглядит потерянным, почти испуганным — и всё равно страшным.

Моё сердце стучит так громко, что я едва слышу, как плачет Лиам.
Я глажу малыша по спине, пытаясь убаюкать хотя бы его — себя я убаюкать уже не могу.
Внутри будто всё сломалось.
Как я дошла до этого? Когда я перестала замечать, что хожу по краю? Когда он стал не просто ревнивым, а опасным?

Элиас делает шаг ко мне. Я вижу, как его рука тянется — нерешительно, как будто он боится, что я отшатнусь.
И я действительно хочу отшатнуться.
Я хочу вжаться в стену, сбежать с ребёнком на руках, спрятаться в шкафу, исчезнуть.
Но я остаюсь на месте. Потому что я до сих пор люблю его. Потому что это всё тот же человек, которого я полюбила — только сейчас его любовь стала уродливой, болезненной, одержимой.

Он садится на колени рядом, обхватывает меня сзади, утыкается лицом в мою шею — ту самую шею, которую минуту назад так безжалостно сжал.
Я чувствую его горячее дыхание, его дрожь.
Он прижимается крепко, слишком крепко, и я едва сдерживаю слёзы.

Я должна что-то сказать. Должна что-то сделать. Но слова застряли в горле, а тело будто приросло к полу.
Я просто сижу и глажу Лиама, чувствуя, как Элиас сжимает меня всё сильнее.
И в этот момент я понимаю:
мы не семья.
Мы — пламя, которое вот-вот сожжёт само себя.

Я поняла, что должна что-то делать. Если всё будет продолжаться так же, если его ревность к Лиаму будет расти, если его приступы злости станут регулярными, если он не научится сдерживаться, нам придётся расстаться.
Эта мысль звучит в голове так чётко, что я сама вздрагиваю.
Я. Должна. Что-то. Делать.

Я снова чувствую, как он сжимает меня — не больно, нет, скорее отчаянно, будто боится, что если отпустит, то я исчезну.
Но я уже почти исчезла. Я уже не та, что была раньше.
Я раньше смеялась, любила, строила планы. Теперь я сижу на полу, обнимая сына, обнимаемая человеком, который меня пугает.

— Прости... — шепчет он в мою шею, голос хриплый, сломанный.

Я не могу ответить.
Что я должна простить? Что он чуть не сломал мне шею? Что он взбесился из-за того, что я больше времени провожу с нашим сыном? Что он потерял контроль?
Я не могу сейчас простить. Я даже дышать нормально не могу.

Я глажу Лиама — он уже почти затих, его дыхание выравнивается, он устал плакать. Я чувствую, как маленькие пальчики цепляются за мою кофту. Я должна защитить его.
И себя.
Потому что если так будет дальше... мы сгорим.
Это не любовь. Это уже не любовь. Это что-то другое — болезненное, искажённое, опасное.

— Нам нужно поговорить, — выдавливаю я наконец, и мой голос звучит так глухо, будто это говорит не я.

Элиас резко замирает.
Я чувствую, как его дыхание на секунду останавливается.
Он медленно отстраняется, смотрит на меня. Его глаза — красные, мокрые, запутанные. Я знаю этот взгляд: он сам не понимает, что с ним происходит.

— Я... я знаю, — бормочет он. — Я... не знаю, что со мной...

Он убирает руки, и я тут же чувствую себя чуть свободнее. Но легче не становится. В груди тяжесть.

— Я боюсь тебя, — шепчу я. Эти слова разрезают воздух, как нож.
Элиас сжимает губы, отворачивается, проводит руками по лицу.

— Нет... нет... — он раскачивается вперёд-назад. — Не говори так... я не хотел...

— Я знаю. Но это не меняет того, что ты сделал.

Лиам снова тихо всхлипывает. Я чуть прижимаю его к себе.

— Он твой сын, Элиас. Ты ревнуешь меня к собственному сыну. Ты слышишь, как это звучит?

Он сжимает кулаки, ударяет ими по полу.

— Я просто... я просто чувствую, что ты ушла от меня. С тех пор, как он родился...

— Я не ушла. Я стала мамой. Мы оба стали родителями. Но ты не захотел быть рядом. Ты хочешь, чтобы я была только твоей.

Слова срываются, я едва сдерживаю слёзы.

— Но если ты не изменишься, если это будет продолжаться... я уйду. С ним.

Я впервые вслух это сказала. И это страшно. И это правильно.

Элиас смотрит на меня — взгляд безумный, раненый, потерянный.

— Ты меня бросишь? — он почти шепчет.

— Нет, — говорю я. — Ты сам нас теряешь.

— Ты никуда не уйдешь. Я тебе это обещаю. Уже поздно для этого.

Я услышала эти слова и мое сердце пронзила боль.
И с этими словами я медленно поднимаюсь, держа Лиама на руках.
Элиас остаётся сидеть на полу, сгорбленный, раздавленный.
Я знаю, что это не конец. Но я знаю и то, что если он не изменится — это точно конец.
И я не позволю себе сгореть вместе с ним.