15
Прошлым летом я вместе с Джастином и его родителями отправился на пару недель в Италию. У Уэстонов вилла в Позитано, одном из самых богатых районов на Амальфитанском побережье. От его живописности захватывало дух, но мы с Джастином исследовали и другие места, включая Неаполь и Помпеи, а также печально известный Везувий. Могу себе представить, как чертовски неспокойно жить поблизости от вулкана. Я постоянно бросал на него тревожные взгляды, гадая, ждать ли извержения – зная, что это может произойти в любой момент. Зная, что он может стереть с лица земли целый город, как это случилось с Помпеями.
Так вот, сегодня такой вулкан – Патриция.
Забавно наблюдать, как через каждые пять минут у нее чуть ли не пар из ушей валит. Я бы даже посмеялся над ней, если бы сам, как и она, с трудом не сдерживал гнев.
Тео Нильссон классный парень, чего не скажешь о братьях Малдерах. В частности Эде, который оказался первоклассным козлом, как и утверждала Патриция. Он при каждом удобном случае принижает свою жену. Грубит персоналу обслуживающей их фирмы. Но хуже всего то, как пренебрежительно он относится к Патриции и каждому сказанному ею слову.
С другой стороны, сам ужин просто фантастический. Я люблю поесть, и поэтому в восторге от меню: морские гребешки во фритюре, котлетки из трески, запеченная цветная капуста. Боже, а ради основного блюда – жареной белой рыбы – вообще можно умереть. Хотя, будь на то воля Пат, Эд Малдер подавился бы куском рыбы и замертво упал на стол.
— Как долго вы с Пэйтоном уже вместе? – спрашивает Лена Нильссон Патрицию.
Моей ненастоящей девушке удается выдавить из себя улыбку.
— Не так уж долго. Всего несколько месяцев.
— Мы начали встречаться с начала зимнего семестра, – поддакиваю я.
— И как на это смотрит ее отец? – с усмешкой спрашивает Малдер.
Вместо того, чтобы задать вопрос самой Пат, он спрашивает об этом меня, и я замечаю, как ее пальцы стискивают вилку. У Патриции такой вид, как будто она хочет воткнуть ее Малдеру в глаз.
Но она отвечает вместо меня:
— Мой отец ничего не знает.
Малдер удивленно поднимает брови.
— А почему?
— Пока мы держим отношения в тайне. Наши хоккейные команды соперничают друг с другом на протяжении всего года, а теперь еще будут играть в финале чемпионата конференции. – Патриция тянется к своему хрустальному стакану с водой. – Мы решили, что сейчас не лучший момент сообщать ему такие шокирующие новости.
Я с улыбкой оглядываю сидящих за столом.
— Поэтому если кто-то вдруг столкнется с тренером Филом Хольманом , не упоминайте о том, что вы видели меня с его дочерью.
Лена широко улыбается.
— Это так романтично! Запретная любовь!
При слове на букву «л» Патриция замирает. Я подмигиваю жене своего будущего товарища по команде и говорю:
— Лучший ее пример.
— Линдси, эти вазы с цветами просто великолепны! – замечает Карен Малдер, меняя тему разговора. – Ты сама их сделала?
Молчаливая элегантная жена Малдера кротко кивает. Мне кажется, она вообще мало разговаривает. И еще мне кажется, что Малдеру это нравится.
— Они прелестны, – соглашается Пат, разглядывая три плоских вазы из витражного стекла, наполненных свежими цветами и стеблями перекати-поля.
— Это всего лишь цветы, – громко заявляет Малдер. – Едва ли они заслуживают таких восхвалений!
Его брат Дэйв громко смеется.
— Эд, – натянуто говорит Линдси, и это первый раз за весь вечер, когда она выражает недовольство своим мужем. И, если уж честно, выражает хоть какие-то эмоции.
— Что? – Он залпом допивает белое вино. – Это вазы с цветами, дорогая. Кому это интересно? Меня всегда удивляет, каким важным ты считаешь всякие глупости.
Патриция откладывает вилку. Я вижу, как раздуваются ее ноздри, как приоткрываются губы, и опускаю руку под стол на ее бедро.
Она закрывает рот и поворачивается ко мне. Я не могу разгадать выражение ее лица. Зато ее бедро под моей ладонью такое теплое и крепкое. Я ничего не могу с собой поделать и начинаю легонько поглаживать его.
Патриция закусывает нижнюю губу.
Я прячу улыбку. И снова провожу рукой по бедру. Мне бы хотелось погладить и другие части ее тела. Она так соблазнительно выглядит в своем обтягивающем свитере, что у меня покалывает пальцы от желания прикоснуться к ее груди.
Твою ж мать. Я отчаянно надеюсь, что сегодняшний вечер закончится сексом. Я поэтому и просил ее о настоящем свидании: меня безумно влечет к ней и я мечтаю только о том, чтобы переспать с ней. При каждой нашей встрече я реагирую на нее как голодный зверь.
Господи, и ведь не сказать, что мне не хватает секса. На прошлой неделе я переспал с одной девушкой из Бостонского колледжа. Я думал, что тоже получил удовольствие. Но желание не покидает меня с тех пор, как Патриция появилась в «Дайме» в своем сексуальном топе и уселась на колени к моему товарищу по команде. А то откровенное платье, в котором она была на концерте Дэнни? Боже, я до боли хочу эту девчонку.
Весь оставшийся вечер мы говорим в основном о хоккее. Патриция не шутила – Эд Малдер просто одержим «Ойлерз» и знает о них абсолютно все. За десертом он без остановки говорит о недавно прошедшем драфте, забрасывает Нильса вопросами о самых последних кандидатах и о том, что Нильс думает обо всех этих новых талантах.
Мне, конечно, стыдно, но я начинаю уделять больше внимания Малдеру, нежели Патриции.
Она впивается в меня осуждающим взглядом, когда Малдер, Нильс и я обсуждаем поступающих в команду новобранцев. Но я притворяюсь, что не замечаю ее недовольства – черт, это же моя карьера! Я все-таки сижу за одним столом со своим будущем товарищем по команде. Конечно, я буду общаться в первую очередь с ним!
Неистовый гнев Патриции уже начинает душить меня, в то время как интересные детали, которые рассказывает Нильс про «Ойлерз», словно глоток свежего воздуха. Пусть я веду себя как козел, но сейчас меня больше занимает все то хорошее, что скоро случится в моем будущем, чем все то плохое, что происходит между Малдером и Хольман.
Девушки, с которыми я встречался в старшей школе, постоянно обвиняли меня в том, что я эгоистичен и одержим хоккеем. Но что в этом плохого? Я всю свою жизнь впахивал для того, чтобы стать профессиональным хоккеистом. Но я никогда не вводил женщин в заблуждение и не давал никаких обещаний, с самого начала четко и ясно давая понять, что хоккей – в приоритете.
Поэтому когда Малдер предлагает нам удалиться в его кабинет и выпить, мне приходится выбирать. Патриция явно не в восторге от такого разделения по половому признаку, и я согласен с ней. Мы не в прошлом веке.
Но вот Тео Нильссон жестом зовет меня пойти с ними. С этим человеком я буду кататься на одном льду уже этой осенью. И если честно, я тот еще себялюбивый ублюдок.
Поэтому я иду за ним.
* * *
— Ты злишься, – говорю я.
— Что ты имеешь в виду, Пэйти? Какого черта я должна злиться?
Вся мощь сарказма с ней, друзья мои.
И я целиком и полностью заслуживаю его, потому что провел в берлоге Малдера больше часа. Сейчас десять вечера, мы ждем нашу машину, и Патриция отказывается даже смотреть в мою сторону.
— О, знаю! – продолжает она, презрение так и исходит от нее. – Наверное, потому что меня прогнали в гостиную вместе с другими женщинами, где мы хватались за свои жемчуга, падали в обмороки и приводили друг друга в чувство нюхательной солью?
— Что за хрень? Или ты и правда думаешь, что раньше так делали?
— Может, и делали! – Ее щеки раскраснелись от злости. – Ты понимаешь, что это как пощечина?
Смотреть, как ты радостно уходишь из комнаты, чтобы поговорить о спорте с человеком, который проводил со мной собеседование?
Меня начинает грызть совесть.
— Знаю. – Я тяжело вздыхаю. – Это было очень по-свински.
— Но ты все равно так поступил со мной! – Ее глаза яростно сверкают. – Потому что ты свинья!
— Эй, только то, что я один раз поступил по-свински, еще не делает меня свиньей! – возражаю я. – Слушай, признайся, ты ведь тоже преследовала только свои интересы. Ты хотела поговорить с Малдером о собеседовании и доказать, что подходишь для стажировки. Ну, а я хотел доказать, что подхожу для команды.
— Но изначально ты не преследовал никакие интересы. Ты даже не знал, что Тео Нильссон тоже будет на этом ужине.
— Да, и это называется умением подстроиться под обстоятельства. Нильс оказался там, и я решил воспользоваться этим. На моем месте ты поступила бы точно так же.
— Ты должен был помочь продвинуться мне, Мурмаер! Но вместо этого весь вечер продвигал только себя. Я только зря потеряла время, – сердито продолжает Патриция. – Надо было попросить кого-нибудь другого пойти со мной. Маккарти, например.
— Во-первых, тебя бы вообще не пригласили, не упомяни ты мое имя, – напоминаю ей я, – так что «кого-нибудь другого» ты попросить бы не смогла. А во-вторых, поезд по имени Маккарти уже ушел. Как я слышал, после полуфинального матча он подцепил какую-то девчонку и теперь видится с ней каждый день.
— Что? – Я пожимаю плечами. – Не убивай гонца.
— Думаешь, меня волнует, встречается с кем-нибудь Маккарти или нет? – Она скептически смотрит на меня. – Я забыла про этого парня сразу же, как только он позволил тебе решать, что ему можно делать со своим членом. А вот что меня действительно волнует, так это то, что ты не поддержал меня там.
— Это было только под конец ужина, – возражаю я. – Все остальное время я только и делал, что помогал тебе. И ты это знаешь.
Она молчит. А когда подъезжает машина, сердито шагает к ней. Изначально я выбрал местом назначения железнодорожный вокзал, откуда уезжает Патриция , но усевшись в салон автомобиля, я наклоняюсь вперед и хлопаю по плечу водителя.
— Знаете, мы решили поехать в другое место. Вы можете высадить нас у «О’Малли» на Бойлстон?
Бренна резко поворачивается ко мне.
— Нет. Мы едем на вокзал.
Мужчина смотрит то на нее, то на меня.
— Да ладно тебе, ты же знаешь, что тебе нужно выпить. – По-моему, за весь вечер она не взяла в рот ни капли спиртного, хотя другие женщины отдали предпочтение розовому вину. – Настоящего алкоголя.
— Ладно, пусть будет «О’Малли», – бурчит она водителю.
Вскоре мы уже сидим друг напротив друга в пабе. В пятничный вечер он переполнен, но нам повезло войти как раз в то время, когда какая-то парочка уходила. Мы молча ждем официантку, чтобы сделать заказ. Здесь так шумно, что кудрявой рыжеволосой девушке приходится кричать нам.
Пристально изучив меню она поднимает голову.
— Что вы пили в кабинете Малдера? – хмуро спрашивает она меня.
— Коньяк.
— «Реми Мартин»?
— «Хеннесси», чистый.
— Тогда нам два «Хеннесси», пожалуйста, – говорит Пат официантке.
— Сейчас все будет, – весело щебечет рыжая.
Когда она уходит, я, по-настоящему раскаиваюсь.
— Прости, что ушел в кабинет без тебя. Я правда чувствую себя виноватым.
— Ладно, – отвечает она.
В ее голосе не слышно сарказма, поэтому я решаю, что она говорит искренне. Только вот о чем именно?
— Ты принимаешь мои извинения или просто принимаешь к сведению?
— Выбирай сам, что тебе больше нравится.
— Малдер – пафосный мудак, – прямо говорю я. – Ты правда хочешь работать на такого, как он?
— Уверяю тебя, на любом телеканале во всем мире есть такой мудак, а может, и два. И я не буду работать непосредственно с ним. Мною будут руководить рядовые продюсеры и, вероятно, мне не придется часто контактировать с Малдером. Я надеюсь. – На лице Патриции отражаются смешанные чувства. – В понедельник мне устроили экскурсию, и я видела студию «Хоккейного уголка». Было так здорово!
— Кип и Тревор? Обожаю этих парней! Ты только представь, как круто будет стать гостем в их шоу!
— Эй, вполне может быть, мистер Звезда хоккея.
— А как насчет тебя? Ты бы хотела работать за камерой или перед ней? – Я подмигиваю. – Я рекомендую перед камерой. Только подумай, сколько мужиков будут возбуждаться, увидев тебя на экране.
— Вау, как здорово, что все эти хоккейные фанаты будут дрочить, глядя на меня! Мечта любой маленькой девочки.
Я рад, что Пат наконец начала расслабляться. Ее плечи опущены, впервые за весь вечер, и она больше не напоминает каменную статую. Когда официантка возвращается с нашим коньяком, я поднимаю свой стакан.
— За тебя!
Секунду помедлив, Патриция чокается со мной и повторяет:
— За тебя!
Мы пьем, глядя друг на друга поверх стаканов.
— Мне вот любопытно…
Патриция делает еще глоток.
— Что именно?
— Ты так сильно хочешь пройти эту стажировку из-за своего отца? Он заставил тебя? Или может, ты надеешься впечатлить его?
Она закатывает глаза.
— Нет, нет и нет. Естественно, я начала смотреть хоккей благодаря папе, но он не навязывал мне любовь к нему. Просто в этот вид спорта невозможно было не влюбиться.
— И как ты росла рядом с ним? Он кажется весьма жестким человеком.
— Так и есть.
Но больше она ничего не говорит, и во мне поднимается тревога.
Заметив выражение моего лица, она добавляет:
— Успокойся, у меня было нормальное детство. Папа не бил меня и не делал ничего такого. Мы просто уже не так близки, как раньше. И да, иногда он может быть той еще задницей. Ну, понимаешь, прав всегда только он. Но, наверное, это просто из-за его работы.
Я думаю про своего тренера и про то, каким становится его лицо при упоминании имени Фила Хольмана.
— Тренер Педерсен ненавидит твоего отца.
— И это взаимно. Им, видимо, есть что вспомнить.
— Вспомнить, – повторяю я, качая головой. – Прошлое – все же такая ерунда! Не понимаю, почему люди не отпускают его. Почему они не могут оставить прошлое в прошлом? Что было, то было – так какой смысл продолжать цепляться за это?
— Согласна с тобой. – Ее взгляд становится задумчивым. – Я стараюсь не думать о прошлом.
— Разве ты только что не сказала мне, что твоей жизни нет никаких темных и мрачных тайн?
— Нет, я сказала тебе, что у меня было нормальное детство. Но ничего не говорила о темном прошлом.
Ну да, в этом же нет ничего интересного.
— Дай угадаю. Ты не собираешься ничего мне рассказывать.
— Умничка, садись, пять.
Мы продолжаем попивать коньяк. Я смотрю на ее рот, на то, как ее нижняя губа прикасается к краю стакана, прежде чем она ставит его на стол.
— О чем ты сейчас думаешь? – спрашивает она.
— Тебе лучше не знать.
— А ты все равно расскажи.
— Я думаю о твоих губах.
И эти губы тут же медленно кривятся в усмешке.
— И что с ними?
— Мне интересно, какие они на вкус.
— Наверное, как коньяк.
Я ставлю стакан на стол и пересаживаюсь.
— Куда ты… – Патриция замолкает, когда я втискиваюсь рядом с ней. – Я не в настроении, Мурмаер.
— Не в настроении для чего?
Мы сидим так близко, что наши бедра соприкасаются. Я вытягиваю одну руку вдоль сидения, вторую кладу на стол и разворачиваюсь к ней.
— Да ладно, неужели ты не хочешь узнать?
— Что узнать?
— Есть ли между нами искры.
— «Искры» – это слишком сильно сказано.
— Не согласен. – Я облизываю нижнюю губу, и ее взгляд следит за моим языком.
— Ты очень сексуальный.
Я ухмыляюсь.
— Я знаю.
— И ты очень самоуверенный.
— И это я тоже знаю.
Она перебрасывает волосы через плечо. Не знаю, специально ли, чтобы привлечь внимание к своей лебединой шее, но в любом случае, ей это удается. Мне хочется уткнуться в нее лицом и вдохнуть аромат.
— Ты очень сексуальная, – повторяю я ее фразу вдруг охрипшим голосом.
Она усмехается.
— Я знаю.
— И очень самоуверенная.
— Это да.
— Значит, мы похожи?
— Может быть. И поэтому, наверное, это не сработает.
Я склоняю голову набок.
— Не сработает… что ты имеешь в виду?
— Мы вряд ли сможем быть парой.
В ответ я смеюсь низким, дразнящим смехом.
— Кто сказал, что я хочу, чтобы мы были парой? Прямо сейчас я хочу узнать, есть ли между нами химия.
Патриция наклоняется ближе, и ее теплое дыхание щекочет мой подбородок. Положив руку мне на колено, она поглаживает меня большим пальцем, а потом медленно ведет ладонь к моей ширинке. Невозможно, чтобы она не заметила выпуклость на моих штанах. Она не накрывает ее ладонью, не сжимает. Лишь проводит сверху ногтем, и я издаю громкий стон.
— Конечно, между нами есть химия, – говорит она, и ее губы идеальной формы находятся в сантиметрах от моего лица. – Мы оба знаем это. Никогда не было никаких сомнений, что между нами есть химия. – Патриция выгибает бровь. – Так почему бы тебе уже не перестать нести чушь и не сказать мне, чего ты хочешь на самом деле?
— Ладно, – отвечаю я, потому что никогда не отступал перед брошенным мне вызовом. – Я хочу поцеловать тебя.