20
Тук-тук-тук.
Я не обращаю внимания на стук дождя. Не помню, когда он начался, но точно уже после того, как я вернулась домой из «Малоун». Я была увлечена домашним заданием, но сейчас этот звук уже начинает меня раздражать. С другой стороны, дождь смоет взбитые сливки с машины Джесси Уилкса, и он перестанет убиваться из-за нее.
Тук-тук.
Вдруг жужжит мой телефон
Пэйтон: «Пожалуйста, только не говори мне, что я бросаю камушки в окно спальни Фила Хольмана».
Я мигом сажусь. О чем это он, черт бы его побрал?
Я немедленно набираю его номер.
— Ты стоишь под моим окном?
— Ага, значит, ты все-таки слышала меня, – ворчит он, – и решила просто проигнорировать.
— Нет, я слышала лишь стук в окно и решила, что это дождь.
— Разве дождь так стучит? Мне кажется, он барабанит.
— Засунь эти «барабанит – не барабанит» себе в задницу, Пэйтон.
Он хрипло смеется.
— Так ты впустишь меня или как?
— А ты не мог позвонить в дверной звонок, как все нормальные люди?
— Хочешь, чтобы я позвонил в дверной звонок? Да без проблем! – насмешливо отвечает он. – Конечно, сейчас…
— О, заткнись! Папа в гостиной смотрит телик.
— Я знаю. Видел его через окно. Поэтому и выбрал камушки.
Я соображаю, как же мне впустить его. Невозможно подняться по лестнице, не пройдя мимо гостиной. Но даже если у него получится, этот викторианский особняк такой старый и скрипучий, словно дом с привидениями, и четвертая и пятая ступенька нещадно трещат. Это наша сигнализация.
— Э-э-э… Думаю, ты можешь попасть в дом, только если заберешься по водосточной трубе и залезешь в мое окно.
— Серьезно? Хочешь заставить меня поиграть в Ромео и Джульетту? А я не могу войти через задний проход? – Он сдавленно смеется. – Если ты понимаешь, о чем я.
— Я начинаю сомневаться в уровне твоего развития. И нет, ты не можешь. Окна гостиной выходят на заднюю дверь. Папа увидит тебя.
— О, у меня есть идея! – радостно говорит Пэйтон. – Давай ты выйдешь на улицу.
— Тогда он спросит, куда я собралась. К тому же идет дождь. Я не хочу выходить на улицу.
— Вот именно, идет дождь! И я тоже не хочу тут торчать! – Раздается громкий раздраженный вздох. – С тобой чертовски трудно! Погоди секунду.
Пэйтон вешает трубку. Может, он решил вернуться домой? Надеюсь, что нет, потому что я не хочу быть вместе с мужчиной, который так легко сдается.
Мои губы растягиваются в улыбке, когда я слышу скрип металла. За ним следует шорох, который становится все громче и громче, и вот наконец оконная рама сотрясается от резкого стука, а за стеклом, по которому стекают капли дождя, показывается размытый кулак. Как только я подхожу к окну, из кулака, как чертик из табакерки, появляется палец. Пэйтон показывает мне средний палец!
Борясь со смехом, я быстро открываю окно. Оконную сетку оторвали сто лет назад, так что передо мной оказывается мокрое лицо Пэйтона. На его щеке блестит полоска грязи.
— Поверить не могу, что ты заставила меня сделать это, – обвиняющим тоном говорит он.
— Я тебя не заставляла. Ты сам пришел, причем без предупреждения. Так сильно хотел увидеть меня, да?
И вдруг я чувствую себя виноватой. Не потому что он ради меня карабкался по водосточной трубе, а из-за той радости, которую ощутила, увидев его.
Всего несколько часов назад я тусовалась с ребятами из хоккейной команды Брайара, слушала, как они обвиняли Гарвард в этой детской выходке с машиной Джесси Уилкса. А сама скрываю, что общаюсь с Пэйтоном, что ходила с ним на свидание, целовалась с ним…
У меня такое чувство, как будто я предаю своих друзей, но в то же время, мы ведь не в средней школе. Я не перестану видеться с человеком только потому, что мои друзья взбесятся.
— Влезай. Если кто-нибудь будет проезжать мимо и увидит тебя наполовину торчащим из окна, то вызовет полицию.
Пэйтон перелезает через подоконник, и его ботинки плавно приземляются на сосновый паркет.
— Погоди, сниму их, чтобы не запачкать тебе весь пол.
Он развязывает шнурки и ставит обувь прямо под окном. Потом встряхивает куртку и трясет мокрой головой, словно собака после купания.
Брызги летят мне в лицо.
— Спасибо, – с сарказмом говорю я.
— Пожалуйста.
И в эту же секунду его руки оказываются на моей талии. Нет, вернее так: его холодные, мокрые руки залезают под мою майку.
— Какая ты теплая! – Пэйтон счастливо вздыхает и трется влажными волосами о мою шею.
— А ты такой наглый, – отвечаю я, пытаясь вывернуться. – Сейчас я тебя ненавижу всем сердцем.
— Нет, неправда. – Но он отпускает меня и быстро оглядывает мою весьма скромную спальню. – Я ожидал чего-то другого.
— Я уже жила сама по себе, когда папа купил этот дом. Ни один из нас не стал заморачиваться и придавать моей комнате хоть какую-то индивидуальность. А теперь расскажи мне, почему ты вдруг ни с того ни с сего решил навестить меня? Хотя нет, погоди. Сначала я хочу узнать, что за идиотскую выходку вы устроили сегодня у «Малоун». Это было так по-детски!
Я написала ему об этом, как только вернулась домой из бара, но он так и не предоставил мне никаких объяснений. Да и вообще, если уж на то пошло, ничего не ответил.
— Эй, – защищаясь, говорит Пэйтон, – не сравнивай меня с этими идиотами, которые играют в одной команде со мной. После твоего сообщения я кое-что выяснил. Бандиты из шайки «Взбитые сливки» – это два наших второкурсника. Сегодня они были в районе Гастингса вдрызг пьяные. Клянутся, что это была всего лишь шутка.
— Очень тупая шутка. Я бы придумала что-нибудь по-настоящему дьявольское. – Я бросаю на него суровый взгляд. – Присматривай получше за своими парнями. Джесси Уилкс хотел поехать в Кембридж и отомстить вам. Мы с Нейтом отговорили его, но этот дурацкий розыгрыш чуть было не развязал войну.
— Спасибо тебе за это. Последнее, что мне хотелось бы увидеть, так это компанию разозленных парней из Брайара, врывающихся в «Дайм». Не волнуйся, завтра я поговорю с ними.
Он подходит к кровати, падает на нее и устраивается поудобнее.
Я любуюсь его стройным телом. На Пэйтоне брюки-карго и черный свитшот. Который он тут же снимает, бросает на пол и снова удобно устраивается на кровати. Футболка, в которой он остался, такая тонкая, словно ее стирали тысячи раз. Рядом с нижним швом виднеется дырка, а логотип почти стерся. Я едва различаю слова «Глостер Лайонз».
— Так называлась твоя команда в старшей школе? – спрашиваю я, пытаясь отвлечься от того, как тонкая ткань обтягивает его впечатляющую грудь.
А вокруг меня полно накачанных парней, так что это о многом говорит.
У Мурмаерв просто потрясающее тело. Точка.
От его кривой ухмылки у меня по спине бегут мурашки.
— Да, мы были «Львами». – Он поднимает мой закрытый ноутбук и перекладывает его на прикроватную тумбочку, а потом хлопает рукой по освободившемуся месту. – Иди ко мне.
— Нет.
— Почему нет?
— Потому что если я это сделаю, мы начнем целоваться и… и мой отец нас услышит.
И я тут же чувствую себя настоящей неудачницей. Мне как будто снова пятнадцать лет, и в мою комнату прокрался Валентин.
Я вспоминаю, как часто помогала ему пробираться ко мне. И за все это время нас ни разу не поймали.
И именно эти воспоминания подталкивают меня присоединиться к Пэйтону. Я усаживаюсь рядом с ним, скрестив ноги. Он берет меня за руку, и его большой палец начинает лениво чертить круги на моей ладони.
— Зачем ты здесь? – вдруг говорю я. – Ты ведь не проделал весь этот путь, чтобы поговорить о шутке со взбитыми сливками, правда? – И тут меня осеняет: – Откуда тебе вообще известно, где я живу?
— Я приехал, потому что хотел увидеть тебя, – просто отвечает Пэйтон. – А откуда я узнал, где ты живешь… Я воспользуюсь пятой поправкой к конституции и не стану отвечать на этот вопрос.
— О боже! Прошу, только не говори, что ты взломал мое университетское личное дело, или мой телефон, или еще что-нибудь.
— Не настолько противозаконно.
— Тогда как?
Но он смущенно пожимает плечами.
— Мурмаер!
— Ладно. Когда я учился на первом курсе, мы играли с командой Брайара, и они надрали нам задницу. После матча твой отец нахамил Педерсену, и, ну, мы любили нашего тренера и захотели отомстить за него, поэтому…
— Поэтому что?
— Позже тем же вечером мы вернулись в Гастингс и обмотали туалетной бумагой ваш дом, – еле слышно бормочет он.
Я ахаю.
— Так это были вы? Я помню этот случай! Папа был вне себя от ярости.
— Да, это были мы. В свою защиту могу сказать, что мне было восемнадцать, и я был той еще бестолочью.
— Ничего почти не изменилось, – сладким голосом говорю я.
Он переплетает наши пальцы и сжимает мою ладонь. Сильно.
— Ой! – жалобно вскрикиваю я.
— Было не больно.
— Больно, и еще как!
— Нет, не было. – Пэйтон на секунду умолкает. – Или было?
— Нет, – признаюсь я.
— Врушка.
Пэйтон подносит мою руку к своим губам и целует костяшки пальцев.
Я смотрю на него, пытаясь понять, что на уме у этого парня. Он каждый раз показывает себя с новой стороны. И это нервирует меня.
— Мне с трудом верится, что ты такой несдержанный.
— Несдержанный в смысле раздражительный или в смысле, что не могу удержаться, чтобы не коснуться тебя?
— Последнее. Я честно не ожидала, что ты окажешься таким нежным. – Я поджимаю губы. – Не скажу, что мне это нравится.
— Мы уже говорили об этом, детка. Ты это обожаешь.
— Хватит говорить мне, что я люблю, а что нет. Мне это не нравится.
— Еще как нравится.
Я издаю раздраженный стон. Но его глупый юмор веселит меня. Я очерчиваю логотип «Глостер Лайонз» кончиком своего пальца.
— А в школе ты занимался еще каким-нибудь видом спорта?
— Нет. Только хоккеем. А ты?
— Я играла в волейбол, но никогда не относилась к нему серьезно. И уж точно не выделялась настолько, чтобы получить стипендию и играть за команду какого-нибудь колледжа. Я даже в колледж-то не попала.
— Серьезно?
— У меня были не самые лучшие оценки. – Я краснею. – Мне пришлось два года проучиться в муниципальном колледже, чтобы перевестись в Брайар.
— Так ты и правда плохая девочка, – задумчиво говорит Пэйтон.
— Это да, – признаюсь я.
— Мне нравятся плохие девочки. – Он ловит прядь моих волос и наматывает ее на свой палец. – Ты росла здесь?
Я качаю головой.
— Я выросла в Уэстлинне. Это маленький городок в Нью-Гэмпшире.
И я продолжила учиться там, даже когда папа получил работу в Брайаре. Там были мои друзья, мои двоюродные братья и сестры.
Мой парень. Но про эту часть своей жизни я решаю умолчать. Упоминать Вала не самая хорошая идея. Я уже знаю, как сильно это может испортить настроение.
— В старшей школе я принимала не самые лучшие решения, – признаюсь я. – И папа никогда не позволит мне забыть об этом. Это одна из причин, почему я съехала из дома, как только смогла. – Увидев в глазах Пэйтона еще миллион вопросов, я меняю тему, пока он не успел ничего спросить. – Глостер ведь рыбацкий городок, верно?
— Ну да.
— У твоей семьи есть лодка?
— У дедушки есть. – Пэйтон рассеянно играет с моим волосами. Такое ощущение, что ему все время нужно быть в движении, хотя бы какой-то части его тела – играть с кончиками моих волос, гладить своими костяшками мое колено. – Мой папа занят строительством, а вот дедуля проработал на лодке всю свою жизнь. И летом я работал вместе с ним.
— Правда? И чем ты занимался?
— Нырял за моллюсками[↓].
— Да ну тебя!
— Я серьезно! – Он ухмыляется. – Летом я нырял за моллюсками. Мы с дедулей справлялись вдвоем. Вообще-то добыча моллюсков – прибыльный бизнес. За одно лето я зарабатывал столько, что хватало на целый год.
Мои губы дергаются, потому что я изо всех сил стараюсь не рассмеяться.
— Значит, ты отличный ныряльщик?
— Угу. – Он нарочито развратно проводит языком по своей нижней губе. – И это тебя заводит, да?
— Не знаю, что я сейчас ощущаю, но это точно не возбуждение.
— М-м-м-хм. Конечно.
— Ты хорошо ладишь с дедушкой?
— О да, он тот еще упрямый старый засранец. Обожаю его.
— А с отцом?
— Он тоже упрямый засранец. И мы почти всегда ладим друг с другом. – Рука Пэйтона снова проскальзывает под мою майку. – Слушай, может, уже больше не будем говорить о наших родителях?
Его пальцы уже не холодные. Теперь они теплые, сухие, и мне невероятно приятно ощущать их на своей обнаженной коже.
— Хочешь поцеловаться? – Он поднимает бровь.
— Может быть.
Мое сердце начинает биться быстрее, когда я опускаю голову, чтобы поцеловать его. Как только мы касаемся друг друга, жар волнами накатывает на меня.
Для меня поцелуй всегда был самым интимным актом. Интимнее, чем оральный секс или момент проникновения. Да, это просто прикосновение ртов, танец языков. Но сам по себе поцелуй – это сильное эмоциональное переживание. По крайней мере, для меня. Кто угодно может подарить мне оргазм, но не каждый может коснуться моей души. Я могу влюбиться после одного поцелуя. Я это знаю, потому что так уже было. И поэтому меня иногда пугают поцелуи.
— Черт, мне так нравится целоваться с тобой, – шепчет Пэйтон. Он читает мои мысли?
Его горячие губы прижимаются к моим, и он нежно толкает меня на спину. Я раздвигаю ноги, и его мощное тело устраивается между моих бедер. Он снова и снова целует меня.
В животе нарастает возбуждение. Оно пульсирует в моем клиторе. Я отрываюсь от него и встречаюсь с его взглядом, потемневшим от страсти.
— В прошлый раз я не наигралась, – говорю я ему. – Ты получил все веселье.
Он самодовольно ухмыляется мне.
— Оргазм был только у тебя. Значит, все веселье получила ты.
— Но не шанс помучить тебя как следует. – Я поднимаюсь на локте и толкаю его в грудь, заставляя перевернуться на спину.
Он в полном моем распоряжении, и я поднимаю край его футболки, чтобы обнажить рельефный живот.
Мой пульс ускоряется, пока я рассматриваю его. Его мускулы идеально очерчены, и косые мышцы соблазнительной буквой «V» уходят под пояс его брюк. Я целую его грудь прямо в центре, и дрожь прокатывается по его телу. На вкус он как цитрус с едва заметной соленой ноткой. Очень вкусный. Я облизываю его грудь, стягивая его рубашку по ходу движения и оголяя его торс.
Футболка собиралась там в складки, но я не снимаю ее полностью, потому что помню, что внизу в гостиной папа смотрит телевизор. Я утыкаюсь носом в шею Пэйтона, мои пальцы поглаживают легкую щетину у него на подбородке.
Он издает хриплый звук. Я касаюсь губами его губ, но быстро. Мне хочется еще раз полюбоваться его прекрасным лицом.
Глаза Пэйтона открываются. Темная, бездонная зелень.
— Ты больше не целуешь меня, – бормочет он. – Почему?
— Потому что я хочу сделать кое-что другое. Но мне нужно, чтобы ты вел себя тихо. Ты будешь вести себя тихо?
Он быстро облизывает губы.
— Я попробую.
Я расстегиваю молнию его брюк.
Глядя на меня полными желания глазами, он приподнимает свою задницу, чтобы мне было легче стянуть с него штаны и трусы. У него крепкие, сильные бедра.
Я обхватываю его массивный член. Я уже давно не хотела никого так сильно, до боли. Медленным дразнящим движением я провожу рукой вверх-вниз, и мы оба сдавленно ругаемся. Больше всего на свете мне хочется сорвать с себя одежду, опустится на этот отвердевший пенис и скакать на нем до тех пор, пока мы оба не кончим.
Но это может подождать. Облизав губы, я опускаю голову, чтобы взять его в свой рот.