39
Пэйтон
Я сижу в раздевалке, один на один со своими мыслями. Из-за двери доносятся голоса, смех и болтовня и оживленный гул арены, но мне удается блокировать все звуки. Мой ритуал тишины не требует ее абсолютного отсутствия. Мне просто нужно немного привести мысли в порядок. Поразмышлять о том, что нужно сделать.
Тренер разрешил мне добраться до Вустера самостоятельно. Думаю, это исключительное право я получил из-за не совсем выдающихся результатов на последних тренировках, чем и потряс Педерсена. Он заволновался, что из-за меня мы можем проиграть. И его опасения обоснованы. Я никак не могу сосредоточиться. Расставание с Патрицией сломило меня.
Я совершил ошибку.
Я совершил ошибку, осознав это в ту же секунду, как она вышла за дверь моей квартиры. Расставшись с ней, я совершил самую большую глупость в своей жизни. Я действовал, подчинившись страху, а не логике, и это сработало против меня, потому что теперь мои мысли совсем не там, где должны быть.
По иронии судьбы весь тот бред о том, что мне нужно перестать отвлекаться – что уже само по себе было ложью, – создал в моей голове еще большую неразбериху. Не Патриция меня отвлекала, а это чертово расставание с ней.
Тренер дал добро, и я поехал в Вустер сам по себе. Нашел закусочную и заказал себе на завтрак самую большую, самую калорийную порцию. Потом вдруг понял, что забыл дома свой телефон, но он мне все равно не нужен. Сегодня для меня в мире существует только предстоящий матч. Мы выиграем его и приблизимся к победе в «Ледяной четверке». Давление такое сильное, что слабый человек давно бы прогнулся. Но не я. Пусть я дал слабину в отношениях с Патрицией, но, когда дело касается хоккея, я могу вынести что угодно. Так было всегда, и так всегда будет.
По коридору разносятся громкие шаги. Сначала я думаю, что моя команда приехала пораньше, но потом слышу звуки борьбы. Снова шаги, удар и разъяренный мужской крик.
— Я же сказал, вам туда нельзя!
— Нам нужна одна минута, – настойчиво говорит другой голос. – Нет, серьезно, что, как вы думаете, мы будем там делать? Убьем парня?
Я не узнаю второй голос. Ну а первый, судя по всему, принадлежит охраннику.
— Прости, парень, но нет. Я не могу вас туда впустить.
— Давай, Холлис, – вмешивается третий голос, – найдем его потом.
Холлис? Майк Холлис?
Я вскакиваю со скамьи, бегу к двери и, распахивая ее, говорю:
— Погодите. Все нормально. Я их знаю.
Охранник бросает на меня ястребиный взгляд.
— Здесь никого не должно быть!
— Это ненадолго, – заверяю я его. – Две минуты максимум.
Он отступает в сторону.
Через несколько секунд я стою в раздевалке в компании двух человек, которых ожидал увидеть меньше всего. Майк Холлис скрестил руки на широкой груди. Колин Фитцджеральд более спокоен, его руки висят вдоль туловища. Из треугольного выреза и из-под закатанных рукавов его футболки виднеются татуировки. Да этот парень весь в них!
— Откуда вы узнали, что я здесь? – спрашиваю я хоккеистов Брайара.
— Ваш гун нам сказал, – отвечает Холлис.
— Гун?
— Уэстон, – ухмыляясь, поясняет Фитцджеральд. – Моя девушка, Мэриан, списалась с ним.
— А, ясно.
— Мы закончили со светской беседой? – вежливо спрашивает Холлис.
Я едва сдерживаю смех. Они как хороший коп и плохой коп.
— Да, думаю, с ней мы закончили. – Я делаю грациозный жест рукой. – Зачем вы пришли?
— Чтобы вбить в тебя чуть-чуть здравого смысла.
— Прошу, только не приплетай к этому меня, – возражает Фитцджеральд. – Я просто подвез тебя сюда.
Холлис сердито смотрит на своего товарища по команде.
— Хочешь сказать, тебе плевать на то, что он разбил сердце Хольман?
Я втягиваю в себя воздух. Я разбил ей сердце? Она сама им так сказала?
Холлис снова разворачивается ко мне.
— Ну ты и кретин, Мурмаер! Ты сделал самую большую ошибку в своей дурацкой жизни, порвав с Патрицией.
— Я знаю.
— Во-первых, она сногсшибательно красива. Да омерзения красива. А еще она умная, забавная, за словом в карман не полезет и… погоди, в смысле «ты знаешь»?
Пожав плечами, я опускаюсь на скамью. Они остаются стоять, и я вдруг чувствую себя ребенком, над которым нависают два рассерженных отца.
— Я знаю и все, – несчастным голосом отвечаю я. – Это была огромная ошибка. И я собираюсь исправить ее, как только мы разгромим Мичиган.
— Если ты знаешь, то почему тогда не исправил ее еще несколько дней тому назад? – не унимается Холлис.
— Потому что у меня на носу важный матч.
Потому что до усрачки боюсь посмотреть ей в глаза.
Это правда, настоящая правда, но я ни за что не признаюсь в ней этим двум придуркам.
Конечно, можно было бы пойти по легкому пути и обвинить во всем Лизи. Ведь это именно она вызвала тот приступ паники, когда стала забрасывать меня своими вопросами о том, готов ли я, предупреждая, как трудны отношения на расстоянии. С каждым ее аргументом мою грудь сдавливало все больше, и я стал задыхаться. Стены начали надвигаться на меня, мне стало не хватать воздуха.
Я знаю, она не нарочно. Я сам должен был уже подумать обо всех этих вопросах, должен был предвидеть все возможные проблемы.
Но я не подумал, потому что все еще жил жизнью Пэйтона-Одиночки. В этой жизни я эгоист. Я могу отказаться от свиданий ради хоккея. Я сосредоточен лишь на том, чтобы показать себя в НХЛ. И единственное, что имеет для меня значение, это я сам.
Пэйтон, состоящий в отношениях с девушкой, должен заботиться еще и о ком-то другом. Вернее, должен заботиться уже не только о себе. И осознав это, я испугался до чертиков. Я никогда раньше не делал этого? А вдруг у меня будет плохо получаться? Вдруг я подведу Пат? Я не могу обещать ей проводить с ней каждую минуту каждого дня, а судя по тому, что говорила об этом Лизи, у меня не останется времени на самого себя.
Правда, я не виню Лизи. Но та паническая атака, накрывшая меня во время обеда, никак не отпускала меня и всю дорогу до дома. А когда я увидел Патрицию, все мои страхи прорвались наружу.
Я ухватился за первое пришедшее в голову объяснение, проверенную временем причину, которой пользовался, чтобы отшить девушек, требовавших к себе слишком много внимания – хоккей. Я сказал Пат, что должен поддерживать свою команду, потому что в тот момент меня пугала ответственность, пугало то, что придется поддерживать ее.
Прошел час, может быть, два, когда моя паника наконец улеглась, и я стал снова способен ясно соображать. Оказывается, я могу поддержать Патрицию. Разве не это я делал на протяжении уже целого месяца? Я поддержал ее во время того спектакля на ужине Эда Малдера, помог спасти ее бывшего, дал ей совет, как исправить отношения с тренером Хольманом. Она жила у меня дома, и если не принимать во внимание то опоздание на тренировку – всего лишь третье за последние семнадцать лет, – мне вполне удавалось совмещать хоккей и отношения с девушкой.
Конечно, я не жду, что следующий сезон будет проходить легко. Мне придется много разъезжать, я буду чертовски сильно уставать и не смогу видеться с Патрицией столько, сколько хочу. Но так будет на протяжении всего лишь одного года. Мы сможем его пережить. Потом она окончит колледж, и может, даже переедет в Эдмонтон, если я еще буду там играть.
Та-а-ак, я сейчас сильно забегаю вперед. Сначала мне нужно будет убедить Пат снова быть со мной, а только потом уже волноваться, когда она сможет переехать в другую страну, ко мне.
— Значит, ты собираешься поговорить с ней сразу после матча? – нетерпеливо спрашивает Холлис. – Или нам принести ружье и…
— Спокойно, вам не придется держать меня под дулом ружья, чтобы заставить поговорить с ней, – усмехнувшись, говорю я.
— Что? – На его лице появляется озадаченное выражение. – Я собирался сказать, что мы вырубим тебя ударом ружья по затылку, чтобы вбить в тебя немного здравого смысла.
Я поворачиваюсь к Фитцджеральду, который лишь пожимает плечами и говорит:
— Его мозг работает на совершенно другом уровне, и нам, простым смертным, его не понять.
Холлис выглядит довольным.
— Чувак, это самое приятное, что я когда-либо слышал от тебя в свой адрес!
* * *
Но неожиданный визит парней из Брайара – это ничто по сравнению с тем шоком, который я испытываю, когда выхожу из раздевалки в коридор, чтобы найти автомат с едой и напитками, и натыкаюсь на своих родителей. Мне даже кажется, что у меня начались галлюцинации, но тут мама выкрикивает мое имя.
— Пэйтон! – На ее лице явственно читается облегчение. – Ты здесь? Рори, он уже здесь!
— Я вижу, – сухо замечает отец.
Я в замешательстве качаю головой, а потом перевожу взгляд на Лизи, которая стоит рядом с моей мамой. Она слегка улыбается, как будто хочет сказать: «Смотри, кто здесь!»
— Да, я здесь. Приехал пораньше.
— Почему ты не отвечал на звонки? – спрашивает мама.
— Я забыл телефон дома. – Я смотрю на родителей. – А вы что здесь делаете?
— Приехали поддержать тебя, – отвечает мама.
Папа хлопает меня по плечу.
— Это важная для тебя игра. И если честно, нам с мамой стыдно, что мы не особо старались посещать твои матчи. Но скоро ты будешь играть в НХЛ, и люди будут ждать от нас появления на трибунах, верно?
— Не думаю, что кому-то будет дело до того, сидят в ложе родители какого-то там новичка или нет.
— Какого-то там новичка? – повторяет папа. – Ну уж нет!
— Ты будешь суперзвездой, – с широкой улыбкой напоминает мне мама. – И мы очень гордимся тобой.
Мои глаза вдруг начинает жечь. Черт, мне нельзя сейчас распускать нюни. Впереди матч.
— Спасибо, – говорю я, и да, мой голос слегка охрип. Я откашливаюсь. – Знаю, хоккей вам не очень интересен, но я очень благодарен вам за то, что приехали сегодня.
— Пусть мы не фанатики хоккея, но зато мы фанатики Пэйтона! – объявляет мама.
Лизи фыркает от смеха.
— Вы все переврали, миссис Кей.
— Нам пора занять свои места, – говорит папа. – Трибуны набиты до отказа.
— Удачи, милый, – говорит мама.
Я вдруг оказываюсь в теплых медвежьих объятиях, а потом отец, уже не так мелодраматично, обнимает меня рукой за плечи.
— Я догоню вас, – говорит Лизи. – Мне нужно переговорить с Пэйтоном.
Как только они уходят, я, подняв бровь, смотрю на свою подругу.
— Трудно в это поверить, но они приехали. Ты знала об этом.
Она кивает.
— Твоя мама позвонила мне и попросила купить билеты. Они хотели сделать тебе сюрприз.
Я засовываю руки в карманы и оборачиваюсь на дверь за своей спиной. Моя команда приедет с минуты на минуту.
— Мне надо возвращаться обратно, чтобы мысленно подготовиться к игре.
— Хорошо.
Но Лизи медлит.
— Ты в порядке?
— Да, все нормально. – Но ее лицо слегка бледнеет, и она улыбается мне одними губами. – Хорошей игры, Пэйтон.
Вернувшись в раздевалку, я сразу чувствую себя собранным. Сильным. Передо мной стоят четкие цели. И теперь я знаю, что мои родители будут болеть за меня на трибунах, и поэтому еще решительнее настраиваю себя играть хорошо.
Сегодня я выиграю у Мичигана, а потом верну себе Патрицию. Пусть даже если придется броситься к ее ногам и умолять. Я верну свою женщину.
Хотя форму и экипировку команды обычно доставляют заранее, я всегда вожу с собой собственную сумку. В ней хранятся запасная хоккейная лента и прочее разное снаряжение, и я обычно бросаю туда свой браслет. Я расстегиваю молнию и роюсь в поисках знакомых бусин. Но мои пальцы никак не могут их нащупать.
Когда я вдруг все вспоминаю, то прихожу в ужас.
Я отдал свой браслет Пат.
А потом расстался с ней, и она так его и не вернула.
Черт.
Ох, черт! Черт, черт, черт, черт!
Где-то глубоко внутри злобный голос желает знать, почему она не связалась со мной в течение прошедших трех дней и не напомнила мне, что он у нее. Она знает, как важен для меня этот браслет, но не потрудилась даже позвонить? Ей даже не пришлось бы видеться со мной. Я отправил бы за ним Уэстона.
Но Майк Холлис сказал, что у нее разбито сердце. И это я его разбил. Конечно, она не стала бы напрягаться, чтобы вернуть мне мой талисман.
Меня охватывает паника, и я делаю несколько глубоких вдохов. Заставляю себя успокоиться. Это просто долбанный браслет. Мне не нужна детская безделушка, чтобы выиграть игру. Это не какой-то браслет привел нас к победе в региональном финале. Это не какой-то браслет сделал так, чтобы на драфте меня выбрали «Ойлерз». Это не какой-то браслет…
— Пэйтон.
Я резко поворачиваюсь в сторону двери. В раздевалку робко входит Лизи.
— Тебе нельзя сюда, – скрипучим голосом говорю я.
— Обещаю, я быстро. Я…
Моя подруга подходит ближе и останавливается, когда между нами остается полметра. Она несколько раз сглатывает ком в горле. Потом стягивает что-то со своего запястья и протягивает мне.
От охватившего меня облегчения подгибаются коленки. Я выхватываю у нее браслет. Мне едва хватает силы воли, чтобы побороть искушение прижать его к груди и назвать своей прелестью. Господи, вашу ж мать! Вот это я перепугался!
— Я не хотела отдавать его тебе, – говорит Лизи таким виноватым голосом, что я с подозрением буравлю ее взглядом.
— О чем это ты, черт побери? И как вообще он у тебя оказался?
— Приходила Патриция и попросила меня передать его тебе.
— Прямо сейчас?
Лизи медленно качает головой.
— Может, минут тридцать назад…
— Ты имеешь в виду за тридцать минут до того, как мы стояли прямо за этой дверью? – Закипающая внутри злость обжигает мне горло. – Ты издеваешься надо мной, Лизи? Он был на твоем запястье, когда мы только что разговаривали?
— Да, но…
— И ты не отдала его мне? Пожелала мне удачи и, черт бы тебя побрал, не вернула его?
— Позволь мне закончить, – умоляет Лизи. – Пожалуйста!
И снова мне приходится призвать на помощь всю свою силу воли, чтобы удержать язык за зубами. Лишь из-за уважения к нашей шестнадцатилетней дружбе так и быть, я позволю ей закончить. Но сейчас я так разъярен, что трясутся руки.
— Я не собиралась отдавать его тебе, потому что не хотела, чтобы ты узнал, что Патриция здесь, – шепчет Лизи.
Мое сердце начинает биться быстрее. Но уже не от злости, а от того, что Патриция где-то на арене. Даже после того, как я разбил ей сердце, она все равно проделала такой путь, чтобы вернуть мне мой талисман.
— Но потом я поняла, что поступлю не только как самый худший в мире друг, но и как невероятно подлый человек. Нарушить твои ритуал, чтобы не дать вам встретиться? И все лишь потому, что я ревную? – Лизи избегает встречаться с моим изумленным взглядом. – Тогда назад бы пути не было.
Внутри меня все переворачивается. Но это не тот разговор, в котором я бы хотел сейчас принимать участие. По крайней мере, точно не с Лизи. Зная, что Патриция где-то здесь, рядом, я думаю теперь только о том, как поговорить с ней.
— Я всегда была неравнодушна к тебе, – признается Лизи.
Вот дерьмо. Теперь я точно не могу уйти.
И это признание требовало немалой смелости, так что я невольно восхищаюсь своей подругой.
— Лизи, – немного грубовато начинаю я.
— Это глупо, я знаю. Но трудно не влюбиться в самого Пэйтона Мурмаера. – Один уголок ее рта поднимается в полуулыбке. – И я прекрасно понимаю, что ты видишь во мне только друга. Просто часть меня всегда надеялась, что у нас все будет как в одной из тех слащавых романтических комедий – однажды утром ты проснешься и вдруг поймешь, что всю жизнь любил только меня. Но этого никогда не будет.
Да, не будет.
Я не говорю этого вслух, чтобы не причинить ей еще большей боли, ведь понятно, что ей больно. Но она видит это в моих глазах. У меня нет никаких романтических чувств к Лизи, только дружеские. Даже если бы я не был влюблен в кого-то другого, между нами никогда бы ничего не было.
— Прости меня, Пэйтон. – На ее лице отражается искреннее раскаяние. – Ты имеешь полное право злиться на меня. Но я надеюсь, что мне удалось хотя бы немного загладить свою вину, вернув тебе браслет и рассказав про Патрицию. Я облажалась. В тот момент я думала только о себе, признаю это. – Она разглядывает пол. – Я не хочу потерять твою дружбу.
— Не потеряешь.
Потрясенная, Лизи поднимает на меня глаза.
— Не потеряю?
— Конечно, нет. – Я вздыхаю. – Мы знаем друг друга целую вечность, Лизи. Я не хочу вычеркнуть из своей жизни столько лет нашей дружбы только лишь потому, что ты оступилась. Твои извинения приняты.
Она облегченно выдыхает.
— Но если ты действительно мне друг, то сделаешь над собой усилие и постараешься узнать Патрицию получше. Я уверен, она по-настоящему понравится тебе. Ну, а если все-таки нет, то ты будешь притворяться, черт побери! – Я с вызовом поднимаю голову. – Если бы ты встречалась с кем-то, кто мне не нравился, я бы тоже притворялся. Я бы поддержал тебя несмотря ни на что.
— Я знаю. Ты очень хороший человек. – Лизи роется в своей зеленой холщовой сумке и достает оттуда свой телефон. – Я знаю, что ты забыл свой дома, но смогу отыскать ее в соцсетях и…
— Кого?
— Патрицию. Она проделала такой путь, чтобы вернуть браслет, но предпочла сделать это через меня вместо того, чтобы отдать его тебе лично. И что-то подсказывает мне, что в раю проблемы. Так что ты не выйдешь на лед, пока не исправишь это. – Она начинает вводить пароль, и кольца на ее больших пальцах звякают о край чехла. – Она есть на «Фейсбуке» или в «Инсте»? Можешь написать ей в личные сообщения с моего телефона.
— Нам не нужны соцсети. Я помню ее номер наизусть.
— Правда? Ты наизусть помнишь ее номер?
Я киваю.
— Вау! Я своей мамы-то номер не помню.
Я смущенно пожимаю плечами.
— Я хотел, чтобы он навсегда остался у меня в памяти, если я вдруг его потеряю.
Лизи затихает.
— Что? – ощетинившись, спрашиваю я.
— Просто… – Кажется, моя подруга под впечатлением. – Ты по-настоящему влюбился в нее, да?
— Да.