Глава 17.
Глава 17
Сестра Уайлдинг, отбросив со лба седую прядь, упрямо выбивавшуюся из-под белой шапочки, быстро шла по коридору четвертого этажа. За ней следовал Джон Александер. Наконец она остановилась у одной из дверей и заглянула в палату.
- К вам посетитель, миссис Александер, - бодрым голосом воскликнула она и, отступив, пропустила Джона.
- Джонни, родной мой! - Элизабет радостно протянула к нему руки, слегка поморщившись от боли, вызванной резким движением. Джон наклонился и нежно обнял ее. На минуту она успокоенно и облегченно замерла в его объятиях, а затем отстранилась. Оба вдруг почувствовали натянутость, словно давно не виделись, и от неожиданности этой встречи не знали, о чем говорить.
- Я выгляжу ужасно, - наконец растерянно сказала Элизабет.
- Ты прекрасно выглядишь.
- Все получилось так неожиданно. - Она смущенно посмотрела на свое неуклюжее больничное одеяние. - Я ничего не захватила с собой, даже ночной рубашки.
- Я понимаю, дорогая.
- Я составлю список, и ты все мне принесешь. Сестра Уайлдинг задернула штору, отделявшую койку Элизабет от еще одной койки в палате.
- Ну вот, теперь вы совсем одни и можете поболтать вдоволь. А потом, мистер Александер, я покажу вам вашего малютку, - приветливо сказала она и вышла.
Лицо Элизабет мгновенно изменилось, в глазах были страдание и тревога.
- Джонни, родной, он будет жить?
- Видишь ли, детка... - И Джон растерянно умолк.
- Я хочу знать правду. Сестры не говорят мне... - Голос Элизабет задрожал.
Джон понял, что сейчас она разрыдается.
- Я видел доктора Дорнбергера, - начал он, осторожно подбирая слова. - Он сказал, что есть надежда. Ребенок сможет выжить, но шансов у него... - Он удрученно умолк.
Руки Элизабет бессильно упали на подушку.
- Значит, надежды нет?
Что он должен сказать ей, мучительно думал Джон. Вселить ненужную надежду? Ну а если ребенок умрет?
- Он, знаешь.., очень маленький. Родился слишком рано. Если какая-нибудь инфекция, он может не выдержать... - тихо сказал он.
- Спасибо, Джонни. - Элизабет крепко ухватилась за его руку. Глаза ее были полны слез, и Джон почувствовал, что сам близок к тому, чтобы расплакаться, как мальчишка.
- Что бы ни случилось, Элизабет, родная, у нас еще все впереди. Мы еще молоды... - сдерживая дрожь в голосе, утешал он ее.
- Но это.., это уже второй, Джонни... - безутешно разрыдалась она. - Это так несправедливо...
- Ну поплачь, поплачь, моя маленькая. Тебе станет легче, - нежно успокаивал он, обхватив руками и прижимая ее голову к своей груди. Рыдания понемногу затихли.
- Дай мне носовой платок, - наконец промолвила Элизабет и вытерла мокрые глаза.
- Ну вот видишь, теперь тебе легче. Элизабет с трудом заставила себя улыбнуться.
- Знаешь, Джонни, пока я здесь лежала, я все обдумала...
- Что, родная?
- Ты должен учиться дальше.
- Ну зачем ты опять об этом? Мы ведь все решили.
- Нет, Джонни. - В голосе Элизабет, все еще слабом, прозвучали твердые нотки. - Я всегда этого хотела, да и доктор Коулмен советует.
- Ты представляешь, во что это нам обойдется?
- Да. Я пойду работать.
- А маленький как же? - нежно спросил он. На секунду воцарилось молчание. Затем Элизабет тихо сказала:
- Все еще может случиться, Джонни.
Дверь тихо отворилась, пропустив сестру Уайлдинг. Она сделала вид, что не замечает заплаканного лица Элизабет, и профессионально бодрым голосом сказала, обращаясь к Джону:
- А теперь, мистер Александер, я позволю вам взглянуть на вашего сына.
Передав Джона Александера сестре Уайлдинг, доктор Дорнбергер направился в палаты для новорожденных. Они находились в дальнем конце длинного, окрашенного в светлые тона коридора. Это отделение больницы было заново отремонтировано и несколько перестроено всего два года назад и выгодно отличалось от других отделений обилием света и простора. По привычке доктор Дорнбергер останавливался почти у каждой двери и смотрел через ее стеклянную верхнюю часть на ряды крохотных кроваток, где лежали младенцы.
Они выиграли свою битву за жизнь, думал он. Теперь их ждут дом, родительская ласка и забота, а затем школа и потом уже еще более жестокая борьба за свое место под солнцем. Они познают все - радость успеха, горечь поражений. Но пока первый свой бой они выиграли - они живут.
А вот этим, по другую сторону коридора, упрятанным в инкубаторы, не повезло с самого начала. Им предстоит еще нелегкая борьба за жизнь. И доктор Дорнбергер, пройдя мимо общих палат, направился в палату особых случаев. Осмотрев последнего, самого слабенького и крохотного, младенца Александера, он сокрушенно покачал головой и методично, как всегда, написал на карте все необходимые назначения.
В то время как доктор Дорнбергер покидал палату через одну дверь, сестра Уайлдинг уже вводила Джона Александера через другую.
Как и все, кто входил в палату слабых и недоношенных младенцев, они облачились в стерильные халаты и закрыли лица марлевыми повязками, хотя посетителей от младенцев отделяла перегородка из толстого стекла. Сестра Уайлдинг постучалась в нее, чтобы привлечь внимание дежурной сестры.
- Покажите младенца Александера! - громко крикнула она, чтобы та ее услышала. Сестра кивнула и прошлась по рядам инкубаторов, а затем остановилась и указала на один, слегка повернув его, так чтобы Джону было лучше видно.
- Боже мой! - Этот похожий на тихий стон возглас сорвался с губ Александера совершенно непроизвольно, хотя он готовил себя к самому худшему.
- Да, он очень маленький, - сочувственно произнесла сестра Уайлдинг.
- Но я.., я никогда не представлял, что могут быть такие, - растерянно проговорил Джон, глядя на младенца. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и лишь еле заметное колебание крохотной грудки свидетельствовало о том, что он дышит. Он был таким маленьким, беззащитным и жалким, его сын.
Дежурная сестра, увидев замешательство и растерянность Джона, подойдя поближе, стала профессионально объяснять режим ухода, температуру инкубатора и другие подробности.
- Да, да, понимаю, - пробормотал Джон, не отрывая глаз от крохотного тельца. - Он будет жить? - наконец, собравшись с силами, спросил он. - У вас бывали такие случаи?
- Бывали, - серьезно, с сознанием ответственности ответила сестра. Она была совсем юной, небольшого роста, с рыжими волосами, но в ней уже чувствовалась профессиональная уверенность. - И многие из них выживали, если боролись за жизнь.
- А этот.., он борется?
- Еще рано делать выводы, - уклончиво ответила сестра. - Но борьба будет для него нелегкой, - добавила она.
Джон еще раз посмотрел на крохотное личико, тщедушное тельце и вдруг остро осознал, что это частица его самого, его плоть, это его сын, и ему захотелось крикнуть ему: "Ты не один, сынок, я пришел к тебе, я здесь! Вот мои руки, вот весь я сам. Возьми мои силы, мою кровь, мое дыхание, но только борись, только выживи. Я твой отец, и я люблю тебя!"
Джон почувствовал на своем рукаве пальцы сестры Уайлдинг.
- Пойдемте.
Он покорно кивнул и, бросив еще один прощальный взгляд на младенца, дал себя увести.
Люси Грэйнджер постучалась и вошла. Доктор Пирсон сидел за своим столом, углубившись в бумаги, а в дальнем углу доктор Коулмен проглядывал папку с историями болезни. Как только Люси вошла, он обернулся.
- Я принесла рентгеновские снимки, - сказала Люси.
- Ну и что в них нового? - живо спросил Пирсон, отодвигая какие-то бумаги и освободив место на столе.
- Боюсь, почти ничего. - Люси подошла к негатоскопу, висевшему на стене. Пирсон вышел из-за стола, и Коулмен быстро включил негатоскоп.
Все трое принялись просматривать снимки, сравнивая обе пары. Люси указала место, на которое обратил ее внимание доктор Белл, и высказала свои соображения.
Доктор Пирсон задумчиво потер подбородок и, посмотрев на Коулмена, сказал:
- Боюсь, ваша идея не дала результатов.
- Видимо, нет, - уклончиво ответил Коулмен. Он не забывал, что мнения его и доктора Пирсона относительно диагноза разошлись. Он ждал, что старший врач скажет дальше.
- Но я считаю, что мы поступили правильно. - В голосе Пирсона были знакомые ворчливые нотки, но Коулмену показалось, что он просто хочет выиграть время, прежде чем вынести окончательное решение. "Старик все еще не уверен полностью в своей правоте", - подумал Коулмен.
- Итак, рентгенологи тоже спасовали, - ехидно заметил Пирсон, повернувшись к Люси.
- Да, - ответила она ровным голосом.
- Значит, решать должны патологоанатомы?
- Да, Джо. - Голос Люси прозвучал совсем тихо. На мгновение воцарилось молчание. Наконец старый патологоанатом произнес:
- Вот вам мое мнение, Люси. У вашей пациентки злокачественная опухоль. Костная саркома.
Люси, выдержав его взгляд, спросила:
- Это окончательный диагноз?
- Да. - Теперь в голосе Пирсона не было и тени сомнения. - Я опасался этого уже в самом начале. Я думал, снимки дополнительно подтвердят это.
- Хорошо, - кивнула головой Люси. Мысленно она уже обдумывала, что ей следует делать.
- Когда операция? - спросил Пирсон.
- Завтра утром. - Люси собрала снимки и направилась к дверям. - Надо предупредить больную. Это будет нелегко.
Когда за ней закрылась дверь, Пирсон с неожиданной галантностью обратился к Коулмену:
- Кому-то надо было решать, не так ли. Я не спрашивал вашего мнения, коллега, ибо не хотел, чтобы Люси знала о том, что у вас сомнения. Ей пришлось бы сказать родителям, а в таких случаях все они требуют отсрочки, выяснения. Я их понимаю. - Он вздохнул. - потом, как опасно ждать в таких случаях, мне не надо вам говорить.
Коулмен все понимал. Он не в обиде на старика. Кто-то действительно должен взять на себя ответственность. И все же он не был полностью уверен в необходимости ампутации. Только последующее лабораторное исследование покажет, кто из них прав. Но будет уже поздно. Пациенту, в сущности, будет все равно. Хирурги научились успешно ампутировать конечности, но медицина еще не знает случаев их приживления.
Самолет приземлился в нью-йоркском аэропорту Ла-Гуардия в четыре часа пополудни. О'Доннел, взяв такси, дал адрес отеля в Манхэттене и с облегчением откинулся на спинку сиденья.
Последняя неделя выдалась особенно тяжелой. Готовясь к поездке в Нью-Йорк, он спешил закончить все неотложные дела в больнице и провел ряд операций, которые нельзя было откладывать до возвращения. Кроме того, состоялось наконец заседание медперсонала, где обсуждался вопрос о добровольных взносах в фонд больничного строительства. И хотя Гарри Томаселли провел немалую работу, все прошло не так гладко, как хотелось бы. Многие из врачей откровенно выражали недовольство, и это понятно. Но О'Доннел не сомневался, что в итоге можно будет рассчитывать на их поддержку.
Несмотря на все эти мысли, он не забывал смотреть в окно на знакомые ломаные линии города, который словно двигался ему навстречу.
Он подумал, что каждый раз, когда он снова видит этот город, его неприятно поражают его грязь, скученность и безобразие. Но через день-другой все, что раздражало, становится знакомым и привычным и даже удобным, как старый сюртук, в который приятно облачиться дома. Он улыбнулся пришедшему на ум сравнению и пожурил себя за сентиментальность. Он медик, а такие города - враги человека. Да и сентиментальность не способствует прогрессу мысли.
Машина свернула на 59-ю улицу, затем на Седьмую и, минуя Центральный парк, подкатила к отелю "Парк Шератон".
Поднявшись в номер, О'Доннел быстро привел себя в порядок после дороги, сменил сорочку и бегло проглядел программу работы съезда хирургов. Он заметил, что из всех докладов его могут интересовать, пожалуй, только три: два по открытой хирургии сердца и один по пересадке артерий. Первый из докладов начнется завтра в одиннадцать утра. Следовательно, у него масса свободного времени. Он взглянул на часы. Скоро семь, а в восемь у него встреча с Дениз. Он спустился в бар отеля.
Был час коктейлей, и бар был полон. О'Доннел заказал виски с содовой и с любопытством окинул взглядом зал. Он подумал, какими, в сущности, редкими бывают в Берлингтоне минуты, когда он не думает о больнице. А как необходимо отрываться от рутины больничных дел и забот, чтобы не потерять чувство перспективы, сознание того, что существуют и другой мир, другие люди и интересы. Больница Трех Графств, по сути дела, стала смыслом его жизни. Хорошо это или плохо, скажем, с профессиональной точки зрения? О'Доннел никогда не испытывал особой симпатии к фанатикам идеи. Не становится ли он одним из них?
Например, эта проблема с Джо Пирсоном. Не преувеличивает ли он ее значение? Какое-то время мысль заменить Пирсона новым патологоанатомом просто не давала ему покоя, став чем-то вроде навязчивой идеи. Это было еще до того, как Юстас Суэйн поставил свой ультиматум. Кстати, старый магнат так и не подтвердил своего обещания о крупном взносе в фонд больницы. Пожалуй, Юстас Суэйн здесь ни при чем. Просто О'Доннел хорошо понимает, что Джо Пирсон опытный патологоанатом и все еще нужен больнице. На расстоянии, вырвавшись из привычной сутолоки больничного дня, как-то легче привести в порядок свои мысли, даже если ты сидишь в таком шумном месте, как этот бар.
О'Доннел расплатился с официантом и в половине восьмого вышел из отеля. Дениз ждала его у себя дома, и он дал шоферу ее адрес. На 86-й улице у серого дома машина остановилась. Квартира Дениз находилась на двенадцатом этаже. О'Доннел, выйдя из лифта, прошел по мягкому ковру большого холла к двойным дверям из резного дуба, которые предупредительно распахнул перед ним лакей.
- Добрый вечер, сэр. Миссис Квэнтс просит вас подождать в гостиной. Она сейчас выйдет, - промолвил он и провел его в большую гостиную с темной ореховой мебелью. Гостиная выходила на широкую террасу на крыше, на которую падали последние лучи заходящего солнца. Дениз не заставила себя ждать.
- Кент, дорогой, я так рада тебя видеть.
С минуту он просто глядел на нее, затем сказал вполне искренне:
- Я тоже. Я только сейчас это по-настоящему понял.
Дениз улыбнулась и непринужденно коснулась губами его щеки. Она была очень красива в черном кружевном платье.
Взяв его за руку, она вывела его на террасу. Лакей принес уже готовые напитки.
- Мартини? Или что-нибудь другое? - спросила она у О'Доннела.
- Мартини.
- Добро пожаловать в Нью-Йорк, - подняв бокал, улыбнулась она. Взгляды их встретились. Глаза Дениз тепло мерцали.
Взяв его под руку, Дениз подошла к балюстраде террасы. Спускались мягкие летние сумерки, внизу зажигались огни Нью-Йорка. С улиц доносился ровный гул уличного движения, вдали виднелись темная полоса реки Гудзон и гирлянды огней.
- Как твой отец, Дениз? - спросил О'Доннел.
- О, вполне здоров. Мне кажется, он переживет всех нас. Такие не умирают. Знаешь, я очень привязана к нему.
- А ты не подумываешь о возвращении в Берлингтон?
- Зачем? Чтобы жить там?
- Да.
- Нет, в прошлое нет возврата, - задумчиво сказала Дениз. - Это одна из немногих истин, которую я хорошо усвоила. Мое место здесь, в Нью-Йорке. Я ужасно трезвая особа, не так ли?
- Нет, просто мудрая.
Он чувствовал теплоту ее руки.
- Еще глоток мартини, и мы можем отправиться ужинать.
Они ужинали в небольшом модном клубе на Пятой авеню.
- Ты надолго в Нью-Йорк? - спросила Дениз, когда после очередного танца они вернулись к своему столику.
- На три дня.
- Так мало.
- Я работаю, Дениз, - улыбнулся О'Доннел. - Меня ждут больные, ждут дела в больнице.
- Мне будет не хватать тебя, - просто сказала она. Он помолчал, словно обдумывая что-то, затем посмотрел ей в лицо.
- Я не женат, ты это знаешь, - без всяких обиняков сказал он.
- Знаю.
- Мне сорок два года. В этом возрасте у человека масса привычек, с которыми трудно расстаться. - Он помолчал. - Я просто хочу сказать, что могу оказаться совсем не таким приятным человеком, как ты думаешь.
Дениз накрыла его руку ладонью.
- Кент, милый, ты мне делаешь предложение? - лукаво спросила она.
Лицо О'Доннела расплылось в широкой мальчишеской улыбке. Он почувствовал лихое отчаяние, почти юношескую легкость и задор.
- Раз ты об этом заговорила, то почему бы и нет, Дениз? Наступила пауза, и О'Доннел почувствовал, что Дениз не торопится с ответом.
- Я польщена, но не слишком ли это поспешно? Мы едва знакомы.
- Я люблю тебя, Дениз.
Он увидел ее пристальный изучающий взгляд.
- Я тоже могла бы полюбить тебя, Кент. - Затем медленно, словно подбирая слова, которые наиболее точно могли бы выразить то, что она чувствует, она сказала:
- Все во мне сейчас кричит: "Бери, бери его, не упускай". Но какой-то голос предостерегающе шепчет: "Не спеши, ты уже ошиблась один раз".
- Да. Я тебя понимаю.
- Я не сторонница быстрых решений в данном случае, Кент. Вот почему я до сих пор не развелась с мужем. Кроме того, ты - в Берлинггоне, я - в Нью-Йорке.
- Значит, ты не допускаешь мысли о возвращении в Берлингтон?
- Я никогда не смогу жить там. Зачем лукавить, Кент. Я слишком хорошо себя знаю.
Официант принес кофе и вновь наполнил бокалы.
О'Доннел почувствовал непреодолимое желание увести отсюда Дениз.
- Давай уйдем, - предложил он. Дениз не возражала, и он подозвал официанта.
Уже в машине Дениз вдруг спросила:
- С моей стороны это ужасно эгоистично, но почему бы тебе не работать в Нью-Йорке?
- Да, я сам иногда думаю об этом, - вдруг неожиданно для себя сказал О'Доннел.
"В Нью-Йорке немало первоклассных больниц, - думал он, пока они ехали к дому Дениз. - Здесь прекрасная частная практика. Этот город славится своими медицинскими силами. Что держит меня в Берлинггоне? Больница, коллеги по работе, общая атмосфера интенсивной напряженной жизни? Я сделал немало для больницы Трех Графств, этого никто не станет отрицать. А Нью-Йорк? Здесь Дениз. Достаточно ли этого?"
Дениз сама отперла дверь квартиры. Лакея не было видно.
- Хочешь выпить, Кент?
- Сейчас нет. Возможно, потом. Он обнял ее и привлек к себе ее податливое тело. Но Дениз спустя минуту легонько высвободилась из его объятий.
- Столько всяких проблем, - неопределенно промолвила она.
- Каких же?
- Ты совсем не знаешь моих недостатков. Например, я ужасная собственница.
- Мне не кажется это таким уж большим пороком.
- Если мы поженимся, - сказала она, - я не захочу тебя делить - ни с кем и ни с чем, даже с твоей больницей. Он рассмеялся:
- Мы могли бы найти разумный компромисс. Как все это делают.
Она посмотрела на него.
- Когда ты так говоришь, я почти верю, что это возможно. Когда ты снова будешь в Нью-Йорке?
- Как только я тебе буду нужен.
Поддавшись чувству, она вдруг быстро поцеловала его в губы. Но в это мгновение Кент и Дениз услышали звук отворяемой двери. Луч света из коридора упал на ковер. Дениз, отстранившись от него, обернулась.
- Я подумала, кто это разговаривает? - услышал О'Доннел детский голос.
- А ты разве не спишь еще? Познакомься, Кент, это моя дочь Филиппа.
Кент увидел худенькую девочку-подростка.
- Здравствуй, Филиппа. Прости, что разбудили тебя.
- Я читала. Это стихи. Вы их любите?
- Боюсь, что у меня не было времени на поэзию.
- Вот здесь есть кое-что для тебя, мама.
- Должна сказать, Кент, что мои дети решительно настаивают на том, чтобы я снова вышла замуж, - сказала Дениз, взглянув на открытую страницу. - Они ужасные реалисты. - А затем, повернувшись к дочери, спросила:
- А что ты скажешь, если я действительно выйду замуж за доктора Кента О'Доннела?
- Он сделал тебе предложение? - живо поинтересовалась девочка. - Ну конечно, выходи.
- Иногда я просто сомневаюсь в пользе современного прогрессивного воспитания, - сказала Дениз, подходя к Филиппе. - Спокойной ночи, детка.
- Мамочка, ты ужасно отстала, просто ископаемое.
- Спокойной ночи, Филиппа, - строго повторила Дениз.
- Хорошо. Но можно мне его поцеловать, раз он будет моим отчимом?
- Филиппа!
Девочка, рассмеявшись, чмокнула мать и, прихватив книжку, исчезла.
О'Доннел от души расхохотался.
Жизнь холостяка в эту минуту показалась ему бесцветной и неинтересной.