Часть 3 глава 1

«Знаешь, почему деньги не делают нас счастливыми? Потому что в детстве мы о них никогда не мечтали.»

(с)

Июнь. Три года спустя. Россия. Москва.

Анжелика

Это было странное чувство. Совсем не то, что я ожидала. Спускаясь по ступенькам с крыльца здания, принадлежащего экономическому факультету МГУ, я невольно обернулась, в последний раз взглянула на окна, прислушиваясь к собственным ощущениям. Новенький, пахнущий свежей бумагой и чем-то специфическим, но безусловно приятным, диплом о высшем образовании в моих руках не вызвал той бури эмоций, как у остальных счастливых выпускников. Меня приглашали напиться по столь радостному поводу, но я отказалась, понимая, что предложение сделано, скорее, формально, нежели из желания лицезреть меня на веселой и наверняка бурной молодежной вечеринке. Отношения с однокурсниками в Москве складывались ничуть не лучше, чем в Лондоне. Видимо, дело не в сплетнях, которые меня окружали в холодной столице Великобритании и не в снобистых лондонцах, а во мне. Я – не самый приятный и общительный собеседник. И переживать на этот счет или делать шаги к исправлению мне совершенно ни к чему. Во-первых, все уже закончилось, а во-вторых, мне просто не о чем было общаться в бывшими однокурсниками. Сказывался груз прошлого, и я чувствовала себя на десяток лет старше, нежели золотая молодежь, обучающаяся вместе со мной. К тому же я единственная с курса бесплатная студентка, которая еще умудрялась подрабатывать по вечерам, плавно перетекающим в ночь, и при этом сдавать все сессии на отлично.

Облегчение – вот, что я должна была почувствовать.

Это было чертовски трудно. Адски тяжело. Я спала не больше четырех часов в сутки, училась, перекусывала на бегу, работала в сменах и в свободные редкие минуты готовилась к экзаменам. А летом, во время каникул, я переходила на полный рабочий день, по вечерам писала дипломную работу, чтобы в конце последнего курса мне не пришлось брать отпуск. А хуже всего было то, что я, ко всему прочему, жила в общежитии МГУ, вместе с еще двумя девушками, не замороченными отличными оценками, и мечтающими отхватить себе по перспективному парню считающими меня отстойной белой вороной, зубрилой и занудой, о чем они не забывали сообщить мне каждый день на протяжении трех лет.

В общем, учитывая вышеперечисленное, облегчение – самое нормальное, естественное и оправданное чувство.

Но мне не стало легче. Удаляясь от корпуса, я ощущала, как тяжелеют ноги.

Три года пронеслись, как один. Не было времени думать, плакать, вспоминать. Я жила на автопилоте. А теперь....

Нужно снова планировать свое будущее. Я не знаю, с чего начать.

Наверно, придется вернуться в родительскую квартиру. Или продать ее к черту. Слишком много воспоминаний. Не хочу.

У меня есть три дня, чтобы съехать из общежития. Найду что-нибудь. Завтра займусь.

– Лика! – услышала я громкий оклик. Я бы не обернулась, мало, кто называл меня так в последнее время.... Пошла бы дальше, но голос был такой предательски знакомый.

– Лика!

Ну вот. Я остановилась, медленно поворачиваясь. От изумления у меня пропал дар речи. Наверно, я должна была обрадоваться.... Мы так давно не виделись.

– Никита... – выдохнула я про себя. Выдавила улыбку. Какого х...? – Что ты здесь делаешь?

Никита Кравченко бежит мне навстречу (откуда он взялся на мою голову, и как меня нашел?), раскинув руки и, видимо, собирается удушить меня в объятиях. Да, именно так и происходит секунду спустя. От внутреннего напряжения, я цепенею. Ничего не могу с собой поделать. Знаю, что это старый, добрый Ник, мой друг, мой несостоявшийся парень, брат моей лучшей подруги, но .... Я не рада его видеть. Я никого не рада видеть. Ни Милу, ни ее брата. Они часть прошлого, которое я похоронила. Мне хочется бежать отсюда, прочь от Никиты, от его добродушной, счастливой улыбки, этих знакомых лучиков в глазах, от теплых крепких объятий. Чертово прошлое гонится за мной, никак не оставит в покое. Словно проклятие, которое наложил на меня тот, чье имя я больше не произношу даже мысленно.

– Представляешь, Мила тоже приехала! Она в отеле. Приходит в себя после перелета. А я не выдержал. Представь себе пара минут, и мы бы разошлись! – тараторил Ник, он, наконец, выпустил меня. Точнее, отодвинул, чтобы получше рассмотреть. А я смотрела на него. Ничего другого мне не оставалось. Никита не сильно изменился. Немного возмужал, но ему на пользу. По всей видимости, финансовые дела его идут в гору. Я физически ощущала запах денег, которым он прямо-таки провонял. Одежда, выражение лица, мимика, осанка, походка – все говорило об определенном статусе.

– Боже, это и правда ты! – он смеется, все еще держа мои руки. Его голубые глаза сканируют мое лицо без грамма косметики, неухоженные волосы, стянутые в конский хвост, худую фигуру в простом свободном светло-сером сарафане поверх белой футболки, поношенный и побитый жизнью рюкзак через плечо и стоптанные балетки неопределенного цвета. Недоумение отражается в обращенном на меня взгляде, он даже хмурит брови.

– Ты как-то странно выглядишь.

Я понимаю его удивление. И Ник, и Мила в курсе, что после развода я не осталась нищей. Они не знают другой стороны вопроса – я не взяла ничего, кроме пяти тысяч долларов, на которые жила первые два месяца, точнее существовала.... Жизнью те дни назвать сложно. Наверно, чудо удержало меня на краю.

– Проигралась в казино, – кривлю губы в улыбке. Ник недоверчиво смотрит на мою обувь, – Как ты меня нашел? – Спрашиваю, чтобы как-то отвлечь от разглядывания жалкой меня. Ответ мне почти известен. Я несколько раз отвечала на сотни электронных писем от Милы. Она знала, что я поступила на четвертый курс МГУ.

– Мила говорила, что ты здесь учишься, но я никак не думал, что попаду на вручение диплома! – широкая улыбка напомнила мне прежнего безбашенного веселого Ника.

– Это же просто необходимо обмыть! – добавил он.

Я кисло улыбнулась, не разделяя его энтузиазма.

– Ты прости, но мне на работу надо, – виновато ответила я. Мне действительно неловко. Я не могла ответить на щенячий восторг Никиты даже банальным дружелюбием.

Ник растерянного моргает, потом достает свой новенький Блекбери, смотрит, видимо, на время, что-то прикидывает в уме.

– Вообще-то, я тоже здесь по работе, но собирался приступить к делам с завтрашнего дня. Ты во сколько освободишься? – заглядывает мне в глаза. Я тяжело вздыхаю. М-да, не самый проницательный человек.

– Часов в одиннадцать, не раньше, – я преувеличиваю. С умыслом, разумеется, – И завтра мне на работу. В утро.

– Ага, – отвлекшись, Ник что-то пишет в своем гаджете, – О, все нормуль, – широко и радостно улыбается. Я сейчас в офис, потом забираю Милу, тебя и мы рулим в клуб. Посидим недолго. Всем рано вставать. Выпьем за встречу, поболтаем. Ты нам все расскажешь. Окей?

– Ес, сэр, – бесцветно отвечаю я.

– Адрес скажешь?

Диктую, улицу, дом, номер комнаты, телефон вахты на всякий. Он записывает информацию в свой мобильник. Снова хватает меня за плечи в порыве чувств.

– Ты не представляешь, чего мне стоило напросится в командировку в Москву, – тихо признался Никита. Я наконец-то смогла мало-мальски искренне улыбнуться, – Так рад тебя видеть, что не верится.

– Я сто лет не была в клубе, – качаю головой. Ох, не нравится мне все это. Начнутся неприятные расспросы, ненужные воспоминания, пьяные откровения, запоздалые сожаления, неуместные признания.

– Я тоже. Лика, пашу, как лошадь. Ни минуты нет свободной. Тебя подвезти? Или ты на колесах?

– Я пешком. Подвези, если не сложно, – я смотрю на часы на своем доисторическом мобильном телефоне. – Опаздываю уже немного.

– Пойдем.

Мы идем пару минут к авто Никиты. Черный внедорожник. Нехило.

– В прокате ничего приличнее не нашлось. Россия, блин, – пояснил он, заметив мой интерес к машине. Открыл для меня дверцу. Я села, чувствуя себя неловко. Три года – небольшой срок, но я больше не чувствовала той легкости в общении с Ником, которая была когда-то. Он стал мне чужим, как все, что напоминало о прошлом там... за туманами.

– Когда ты успел стать таким снобом, Никит, – сухо замечаю я, когда он приземляется на водительское сидение. Машина успела пропахнуть его дорогим парфюмом. Хорошо. Значит, не укачает.

– Ты заметила? – хохотнул он. – Милка тоже самое говорит. А я как-то неосознанно. Ты почему в общаге? У тебя же вроде хата была.

– Есть, я сдаю. Удобнее в общаге, ездить не надо далеко. Квартира на окраине. Час на метро. Нафиг. Вези на Кутузовскую. Там я покажу.

– Сейчас, пять секунд, забью в навигатор на мобиле. Я Москву вашу не знаю, заблужусь. Ага, готово. Поехали, – Никита заводит свой черный танк, который на удивление мягко трогается, – Ты где трудишься?

– На складе. Работаю по пять-шесть часов в день оператором. Кладовщики набирают, я накладные печатаю. В принципе, работа несложная, за компьютером. Больше на вечера никуда не брали. Теперь, наверно, поищу что-то приличное.

Ник задумчиво посмотрел на меня, на губах его застыл вопрос, он даже рот открыл, но не осмелился спросить. Мы оба понимали, что общения, как раньше, у нас не выйдет.

– Мила тоже по работе здесь? – спросила я, чтобы заткнуть паузу.

– Да. Но ей проще. Она с проверкой. А я искать новых клиентов. Обновлять базу, так сказать. Местные несильно шевелятся.

До меня не сразу дошло. Я как-то упустила из виду некоторые совпадения, слишком ошарашенная нежданной встречей.

Не может быть. Я пристально всмотрелась в профиль Ника. На сиденье, рядом со мной небрежно валялась кожаная папка, из которой выглядывали несколько листков. Я отвернулась, переводя дыхание. Эти бланки я узнаю где угодно. Бл*дь. И он туда же. Никак Мила притащила по блату.

– Значит, ты теперь менеджер, – холодно произношу я, глядя в окно.

– Топ-менеджер, – с гордостью сообщает Кравченко.

– Нравится работа?

– Да. Я на своем месте. Наконец-то, – не чувствуя подвоха отвечает Ник. Интересно, он собирается мне сообщить, что работает на моего бывшего мужа, которого так ненавидел? Комок застревает в горле, когда воспоминания, спрятанные на чердак и заколоченные железными гвоздями, начинают биться в двери, шелестеть пожелтевшими листьями. Как они могут работать с Ним? Мои друзья.... Я закрываю и словно оказываюсь там.... В чертовом стеклянном офисе. В последний раз меня даже не пустили внутрь, передали документы на развод в приемной и выставили вон. Вежливо выставили. Даже в такси посадили, потому что я сама не могла.... Как странно, человек может пережить все, почти все, время все-таки лечит. Мысли о самоубийстве перестали посещать меня два года назад. И именно тогда я поняла, что черная полоса подошла к концу, что я смогу ... жить дальше. Мое сердце теперь состоит из брони и камня. Я больше никогда и никому не позволю причинить мне боль. Я буду хранить свой покой, как зеницу ока.

Мне двадцать два года, а кажется – сорок.

Так бывает, если в жизни встречаются злые люди, без души и совести.

Так бывает, если судьба дарит тебе не подарки с открытками, а нокауты и пинки с подзатыльниками.

Моя судьба, по всей видимости, раздала еще не все сюрпризы.

Я могу рассмеяться ей в лицо. Хуже уже не будет.

Самое ужасное – я пережила.

– Ты не женился? – спрашиваю я у Ника, взглянув на правую руку без кольца. Мало ли? Может, забыл надеть.

– Нет. Даже на подружку нет времени. По-прежнему свободен, – он быстро поворачивает голову и игриво мне подмигивает, – Мы оба свободны.

– По мне так заметно? – я ухмыляюсь, – Прости, Ник, но и у меня нет времени на личную жизнь. Теперь вот карьерой займусь.

– Одно другому не мешает, – теперь он говорит серьезно. Я начинаю нервничать.

– Два раза на одни грабли....

– Слушай, не было у нас ничего, никаких граблей. Так по дурости разбежались, а могло бы все сложиться. Я часто думал о тебе. Писал, а ты молчала. Звонил —трубку не брала.

– Дело не в тебе, – я тряхнула головой, – Давай, не будем, Ник. Я уехала в Москву, чтобы забыть обо всем. И я забыла. Так уж вышло.

– И о нас с Милой? Мы-то в чем виноваты?

– Вы были частью той жизни, – объяснила я. Наконец-то можно говорить прямо. Не люблю юлить.

– Но мы приехали. И сейчас здесь. И не надейся, что сможешь так просто от нас отделаться. Не мечтай, – Ник рассмеялся. – Мы тебе не дадим о нас забыть.

– Приехали. Останови за светофором. Спасибо, – я благодарно улыбнулась другу из прошлой жизни.

– Как ты? – спросил Ник, серьезно глядя мне в глаза. Я поняла, о чем он спрашивает. Сердце бухнуло где-то в груди. Застыло на мгновение. Сжалось и снова забилось.

– Нормально, Никит, – ответила я искренне. – Живу, как все. Барахтаюсь по течению.

– Хорошо, – он кивнул, принимая мой ответ. – Я позвоню часов в десять. Надо еще клуб выбрать. Может, тебя отсюда забрать? Быстрее получится.

– А в чем я поеду? – скептически спросила я. – В этом?

– Милка прихватит платье. У нее навалом.

– Нет, мне умыться, накраситься надо. Заберешь меня из общаги. Привет ей огромный. И до вечера.

Я вышла из танка, и смотрела, как Никита уезжает. Мне невольно вспомнилось, как когда-то давно совсем еще маленькой девочкой я так же смотрела ему вслед. Только машина была тогда победнее. А я... я тогда еще не знала, какие ужасы меня ждут впереди. И Фрея в туалете с Ником – просто цветочки. Или нет... Первый звоночек, который я пропустила по глупости.

Итак, отлынить не вышло. Вечер воспоминаний все-таки состоится.

Тяжело вздохнув, я развернулась и пошла по аллее в сторону крупного торгового центра. Нужно прикупить что-то поприличнее, чтобы не ударить в грязь лицом. Я наврала Нику. Сегодня мне не нужно на работу. Поверить не могу, что ближайшие несколько часов я потрачу на себя и только на себя. Соседки по комнате отправились обмывать диплом, так что мне даже никто не помешает. Я вновь прислушалась к собственным ощущениям. Должна ли я испытывать волнение, предвкушение, радость?

Может быть.... Наверно. Так почему же, кроме пустоты с пятьюдесятью оттенками усталости ничего нет?

Буквально заставляю себя зайти в бутик и купить первое попавшееся платье. Консультант заверила, что цвет и фасон мне очень подходят. Словно, она могла сказать что-то другое. Обычный фасон, бледно-персиковый цвет, скромная длина, спина, грудь закрыты, но материал приятный – летящий шифон, приятно холодящий кожу. К платью пришлось купить кремовые босоножки на шпильке. М-да, потратила в магазинах два часа. Столько могла сделать полезного.... Я старалась ни о чем не думать, впервые за долгий промежуток времени прихорашиваясь перед зеркалом.

Когда Ник позвонил, я была полностью готова. Вахтерша внизу меня не узнала. Еще бы – когда я въехала в общагу, на меня было страшно смотреть, потом просто – уныло и неинтересно, а сейчас ничего – ношу брендовые платья и Сваровски в ушах, цокая шпильками, как съемщица заправская. Кто-то сказал бы, что жизнь определенно налаживается. Кто-то, но не я. Я не верю, что можно наладить то, что безнадежно сломано и не подлежит ремонту.

***

Они приехали на такси. Значит, сто процентов – собираются надраться. Разбитые рюмки, пьяные излияния, медвежьи объятия, неловкие темы – гарантированы. Эх....

Широко улыбаюсь, как последняя идиотка. Мальвина из витрины. Поднимаю подбородок, спускаюсь с обшарпанной грязной лестницы на не менее заплеванный тротуар. Мила высовывается в окно такси, машет мне обеими руками, открывает дверцу, верезжит от радости. Через полминуты оказываюсь в ее крепких объятиях. Точнее, обнимают меня оба. Ник сидит рядом и тоже тянет ручонки.

Как пережить этот вечер?

– Ликуська, ты такая хорошенькая. Как же я скучала! Не звонит, не пишет. Мы чуть с ума не сошли, – Мила обнимает меня, целует в щеку. Она искренне рада меня видеть. Я потихоньку оттаиваю. Смотрю в ее глаза, и меня накрывает лавина узнавания.

Я не разучилась любить людей.

– Ну, как ты тут? Куда пропала? – она, наконец, отстраняется. И теперь у меня есть возможность ее рассмотреть. Мила изменилась еще сильнее, чем Никита. От запаха ее дорогого парфюма щекочет в носу. Она выглядит, как любовница Билла Гейтса, – Боже, а что это за ужасное здание? Ты здесь живешь? Что с квартирой мамы?

– Я скоро переезжаю, но да, жила здесь. Это общежитие. И я не пропала, а просто была очень занята. Но я отвечала на твои письма, – постаралась затронуть все вопросы, которыми меня закидала Мила.

– На три, Лика, на три письма ты ответила, – подруга шутливо надула губки, и я невольно залюбовалась ею. Успела забыть, какая она яркая и живая. И такая же рыжая, – На три письма из ста. Ты жуткая эгоистка.

– Ты надолго? – спросила я, чтобы закрыть тему писем и звонков. Не хочу ничего объяснять и оправдываться. Не сказала тогда, три года назад, какой смысл сейчас. Мила и Ник не знали.... Выписавшись из клиники, я почти сразу уехала. Оформление развода заняло не больше недели. Я не попрощалась, ни с кем. Не могла. Даже говорить. Наверно, Мила была в шоке, когда узнала, что я улетела в Москву навсегда.

– Ник надолго. А я так, проездом, на пару недель. Но нам хватит, чтобы обо всем поболтать. Тряхнем стариной? – Мила рассмеялась. Я внимательно наблюдала за ней с момента, как села в машину. Что-то не так.... Есть в ее веселости какая-то натянутость, надрывность, истеричная нота.

– У тебя все хорошо? – спрашиваю я. В глазах Мила мелькает удивление. Я раскрыла ее игру, и она это почувствовала. Выдохнула.

– Устала, Лик. Жесть, как устала, – призналась она, – Мне нужно так много тебе рассказать, но не сегодня. Не будем портить праздник.

– Может, тогда не стоит ничего рассказывать вообще? – испугалась я. Плохие вести, печальные истории – хватит с меня трагедий.

– Может быть, – она изучающее смотрит на меня. Задумчивость в ее взгляде нервирует.

– Куда мы едем? – спросила я.

– В Хайден Бар, – ответил за Милу Ник, – Слышала о таком? Я выискал в гугле. Вроде, в десятке лучших клубов Москвы.

– Не знаю, – пожала плечами. Моя Москва отличалась своим... хм... однообразием, – Я не была. Кроме пиццерии ничего не посещаю.

– Ну, ты, подруга, отстала от жизни, – покачала головой Мила. Ее огненные волосы рассыпались по плечам.

– Ты красавица, Мил. Просто ослепительна, – говорю то, что видят глаза. Она почему-то печально улыбается.

– Как у нас говорят: не родись красивой....

– Мне вдвойне не повезло.

И Мила даже спорить не стала, а когда-то уверяла меня, что я тоже красивая. Она снова о чем-то глубоко задумалась, теребя пальцами ремешок от сумочки. Я смотрела на ее ухоженные руки, маникюр, дорогие кольца, браслет в брюликами. Мне стало неловко. Мы вместе учились. Почему я выгляжу не так?

Потому что не хочу.

И стало легче. Минутная вспышка женской зависти чуть не сбила меня с пути.

Болтая ни о чем и одновременно обо всем на свете, мы незаметно одолели московские пробки и прибыли к клубу, где уже толпилась модная и не очень молодежь. Преодолеть фейс-контроль удалось без проблем.

Оказавшись внутри, я облегченно вздохнула. Лучше, чем у думала, а главное – тише. Музыка приятная. Народу немного. Уютненько. Стены заклеены старыми афишами. Прикольно. И обслуживающий персонал внимательный, приветливый. В общем, минимум эмоций и впечатлений.

Столик нам достался в углу. Мила была недовольна, а по мне – так даже лучше. Меньше народу мимо шаркать будет. Рассуждаю, как бабка столетняя. Тьфу. Ник держит меня под руку, словно я собираюсь упасть, а я в принципе собираюсь. Каблуки-то давно не носила.

Рассаживаемся. Напротив Ник, слева Мила. Как в старые времена. Физически ощущаю, как скрипят проржавевшие гвозди в дверях на чердаке моего спрятанного прошлого. Углубляемся в изучение меню. Я не понимаю названий половины блюд. Цена меня не волнует. Денег со собой достаточно, чтобы шикануть. Заметив мои мучения, Никита понимающе улыбается и делает заказ за меня, предварительно спросив, что я предпочитаю. Официант уходит, и мы молчаливо смотрим друг на друга, внезапно осознав, что говорить-то особо не о чем. Гребаных три года. Мы чужие люди. Каждый из нас изменился. Новая жизнь. Старые грабли. К чему этот вечер воспоминаний? Может, ну его и по домам?

– Ник, сказал, что ты на складе каком-то работаешь? – наконец, нарушила паузу Мила. Она откинулась на спинку стула и закурила. Вот те на! Не замечалась раньше. Я сделала тоже самое, а она даже глазом не моргнула.

– Да. Скоро увольняться буду, – кивнула я.

–Конечно, ты ж у нас при дипломе теперь, – Ник широко улыбнулся. Нам принесли вино пораньше. И он поторопился разлить по бокалам, сам, прогнав официанта, – За это и выпьем. Мы гордимся тобой, детка.

Я поморщилась. Над бокалом. Не, вино нормально пахнет. Аромат и все дела. А вот словечки типа «детка» меня здорово подбешивают. Да, и еще.... В Лондоне я не замечала, а здесь – у них чудовищный акцент. И коверканная «детка» звучит просто смешно.

– Я могу помочь с работой, – неожиданно предложила Мила. Я догадывалась, что она это скажет. Но не так же сразу. Неужели она так плохо знает меня? Или банальная вежливость. Мне все еще не нравится ее взгляд. Я боюсь остаться с ней наедине. Боюсь новых открытий. Они зря приехали. Их визит не принесет мне ничего хорошего.

– Нет, справлюсь, у меня диплом МГУ! – с наигранной весёлостью воскликнула я, – Меня возьмут в любое приличное место.

– Эдвард не бывает в московском филиале, тебе бы не пришлось встречаться ни с кем из них, – она решила настаивать, – Только со мной. И с Ником. Он тоже в команде.

– Нет, спасибо, Мила, – металлическим голосом произношу я. Запахло напряжением. Ник хмурится, делая сестре рожи.

– Мое дело – предложить, – пожала плечами Мила. Я сканирую ее взглядом. Она облегченно вздыхает. Рада, что я отказала. Глупая женщина. Зачем же предлагала?

– На самом деле, в компании не все гладко. Не представляю, как все будет, – Мила покачала головой, глубоко затягиваясь сигаретой. Она что, специально? Разве я не ясно дала понять, что слышать не хочу о 3ЭМСКомпани и ее основателях?

– Мила, я не хочу ничего знать, – говорю напрямик, раз не дошло сразу. Ник кладет руку на плечо сестры, в попытке утихомирить.

– Правда, давайте, не о работе, – примирительно вставляет он, – Выпьем за встречу. Вечность не виделись.

Я молчу. Отвожу в сторону взгляд, курю длинные Вог и молчу. Что мы можем сказать друг другу? Я заранее знала, что так и будет. Все воспоминания, связывающие нас троих, так или иначе связанны с четвертым, чье имя никто из нас не решится произнести вслух. Имя, которое оставило зарубцевавшиеся, но еще бардовые шрамы на моей душе. Имя, которое я заставила себя забыть. Старые добрые гвозди мне в помощь. В тех местах, где они насквозь пробили сердце, еще саднило ... иногда. Виновата ржавчина....

И поэтому вся эта ситуация и отнюдь не долгожданная встреча старых друзей выводит меня из себя, выбивает из привычного русла жизни. Мы же все понимаем, что ничего уже не изменить, не переписать заново. Я читаю в глазах брата и сестры смущение, неловкость, жалость.... За последнее я готова их возненавидеть.

И все-таки мы выпили за встречу. Верх лицемерия. Москва город лжецов. Я привыкла.

Мила смотрит мне прямо в глаза. Я предчувствую – сейчас будет речь! Она походит на старшую сестру, которой у меня никогда не было, собравшуюся читать нотации младшей.

– Лика, я понимаю, как много тебе пришлось пережить, – начинает Мила покровительственным заправского психоаналитика. У меня их было целых два. И ни один не помог. Я криво улыбаюсь. Спасает сумрак. Она не простила бы мне сарказма, – Но прошло много времени. Три года – не малый срок.

Я тушу сигарету, опускаю глаза, заставляю себя молчать. А хочется плюнуть, обматерить ее и уйти на хрен домой, бросив на стол неудобные шпильки.

– Мы все изменились, наша жизнь изменилась, – она упорно играет на моих нервах. Я смотрю на Ника, который тоже нервничает, – Давай оставим прошлое в прошлом.

Гениально! Хочется вскочить на ноги и зааплодировать. Браво. Именно об этом я и пытаюсь сказать.

Но проблема в том, милая Мила, что кроме прошлого нас ничего не связывает в настоящем. Следующий вопрос заставляет меня подавится вином. Мой внутренний монолог подходит к концу.

– Как личная жизнь? Парень есть? – добивает меня Мила. Я поднимаю на него взгляд. Потом перевожу на Никиту.

– На девочек перешла, – усмехаюсь я. Брат с сестрой тоже радуются. Почему-то....

– Я серьезно, – настаивает Мила.

– Нет. Я одна. А ты? Муж, дети?

Правда, почему мы должны меня обсуждать? Давайте, поговорим о вас, ребята. Я выжидающе смотрю на подругу юности. Она бледнеет, потом краснеет, кашляет, подавившись вином. Что за фигня? Нам подсунули суррогат?

– Как-то все неопределенно, – поживает плечами Мила. Да, на нее похоже. Ничего определенного с мужчинами у красавицы с украинскими корнями никогда не было. Я не помню ни одного постоянного парня, – И я сейчас вся в работе, – добавляет она после значительной паузы. Разговор явно не клеится. Мне не нравится, как эти двое на меня смотрят.

– Как родители? – спрашиваю я.

– Хорошо, все такие же путешественники. Сейчас где-то в Африке, – отвечает за сестру Никита.

– Здорово. Скучаете по ним?

– Немного. Мы сейчас живем отдельно, так что видимся еще реже. Если Милку, я на работе иногда вижу, то с родителями только по семейным праздникам, – сообщает Никита.

– Выйду в туалет ненадолго, – неожиданно вскакивает Мила. Я совсем теряюсь. На ней нет лица, губы дрожат, глаза на мокром месте. Ник поднимается за ней. Пытается удержать за руку. Я слышу его шипящее «прекрати сейчас же, ты же обещала». И ее сдавленное: «не могу, не думала, что будет так...» Дальше не разобрала, потому что они отошли на значительное расстояние. Мила все-таки вырвалась, а Ник побежал за ней. Я откинулась на спинку стула. Во, дела. Семейные страсти какие-то! А я думала, у меня одной проблемы с умением держать себя в руках. Однако меня не покидало мерзкое предчувствие, что поведение Милы Кравченко имеет некоторое отношение ко мне. Неприятный холодок прошелся по спине, от лопаток к затылку.

На столе завибрировал розовый Блекбери. Я усмехнулась. Мила истинная блондинка. Бросила телефон, убежала вытирать сопли в туалет. Я совершенно инстинктивно, без злого умысла взглянула на дисплей....

Холодок между лопаток сменился жаром. Меня как будто окатило горячей волной. С головы до ног. Да, что там, я плавала в ванной с кипятком.

Жизнь здорово закалила меня, подготовила к любым сюрпризам. Я давно не ищу в людях хорошее, смирившись с тем, что человеческая раса вымирает и вновь возвращается в прежнее обличие. И совсем не удивляюсь, когда кто-то не оправдывает моих надежд. Я давно не возлагаю надежд на людей. Это глупо и бессмысленно, все равно что требовать извинений от дверцы старого шифоньера, в которую я люблю по ночам врезаться, вставая в туалет, или просить фен соседки по комнате шуметь тише по утрам.

Могло ли мне показаться?

Телефон все еще вибрирует, надвигаясь на меня. Я смотрю на него, не скрывая ужаса. Мне причиняли боль люди. Много и часто. Телефон – впервые. Я двигаюсь со стулом, накрываю хищный розовый Блекберри салфеткой. Я его ненавижу.

Как ненавижу того, кто звонит Миле Кравченко.

Это отвратительно, гнусно, не к месту и совсем не в тему, но я могла бы смириться. Перетерпеть, как бы не было неприятно. Знала же, что без напоминаний не обойдется. Тем более, Мила работает... там. За туманами. Все-таки босс. Общее дело. Одна команда. Деловые вопросы....

Я бы не сказала, не дрогнула, виду не подала. Оно все еще вибрировало. Чертово розовое чудовище. Не просто имя на дисплее. А вся его мерзкая суть, протягивающая свои грязные лапы....

Мила, как ты могла угодить в них?

Ты, знающая так много.

Пять минут назад я думала, что могу понять все, любую глупость, подлость, слабость.

Но я снова ошибалась. Глупая жизнь плохо учила меня. Люди всегда норовят удивить своей непредсказуемостью, своей изощренностью. Фантазия и образное мышление отличают нас от животных, но только используем мы их для тех же целей, что и звери – причинить боль, убить, подчинить, поиметь (если быть совсем грубой).

Я впала в ступор, и поэтому не заметила, что Мила и Ник вернулись. Она села на место, рядом со мной. Телефон не угомонился. Она сняла салфетку. Быстро вскинула голову, глядя мне в глаза. Она плакала. Я заметила по подтекам туши. Все встало на свои места. Вот зачем Мила явилась. За моим гребаным благословением? Она дура?

– Это же не фото с корпоратива? – холодно спросила я, мгновенно взяв себя в руки. Теперь, когда тайны уже нет, мне стало легче. Хуже, когда ждешь подлости, внутренне преувеличивая размеры, нагнетаешь, напрасно рвешь последние нервы, а там всего лишь пшик.... Мне достался не пшик, но ничего смертельного.

– Нет, – Мила подтвердила то, что я и так знала, – Я хотела написать, но это было бы как-то....

– Не нужно ничего объяснять. Мне все равно, – твердо заявила я. Мила схватила меня за руку. Я смотрела в ее глаза, думая о том, что вижу ее в последний раз. И не чувствую сожаления по этому поводу.

– А мне – нет. Ты бы все равно узнала. Я хотела быть честной. Поэтому приехала.

– Лик, я был не в курсе. Планировалась просто командировка. А я... я не знал, – пытался объясниться Никита. Я кивнула, принимая информацию. Словно для меня это имеет какое-то значение.

– Мил, ты молодец. Все правильно. Хотела быть честной – стала. Это все? – я смерила ее тяжелым взглядом. Мне хотелось смеяться. Черт, а я ей не завидую. Она уже себя наказала. И тут до меня дошло.

Она же не знает. Никто не знал, кроме меня, его, и Ричарда Эймса. А все остальное она могла как-то оправдать. Я была такой же. Мы обе дуры. Но меня никто не предупредил, и я не буду. Пусть это будет ее урок, ее наказание. Она предала меня. Как ни крути. Как не поливай розовой глазурью, не рассыпайся в объяснениях.

Это чудовище убило меня и выбросило на помойку, выпотрошенную, задыхающуюся, а она спит с ним или еще только собирается. И, наверно, думает, что любит, и что у нее все будет иначе. Но на кладбище разбитых сердец всем хватит место, а для нее наверняка готова бронь.

– Лика, мне искренне жаль. Я не хотела, чтобы все так вышло. Ничего не планировала. Но нам пришлось столько пережить. Ему пришлось. Ты же не знаешь. Мне нужно рассказать тебе все. Плевать, что он не простит меня потом. Я три года жила с этим. Ты же ничего не знаешь и не понимаешь. Все не так, как ты думаешь. Совсем не так.

Если она хотела меня запутать, то сделала это. Видимо, такова стратегия Милы Кравченко. Я отмахнулась от нее, как от назойливой мухи.

– Мне плевать, Мила. Я уже сказала, – твердо, железобетонно бросила я, пригвоздив ее взглядом к месту. Она даже заткнулась на пару секунд, опешив. Такой меня еще не видела. Пусть полюбуется.

– Он болен. Все эти годы я....

– Кравченко, заткнись, или я тебя ударю. Все эти годы Я пыталась забыть, что ОН где-то продолжает жить. И то, что Он – больная скотина, для меня не является секретом. И если уж быть до конца честной, я вовсе не рада видеть ни тебя, ни Ника. Простите, но вы напоминаете мне все то, от чего я сбежала и возвращаться, даже мысленно, не хочу. Поэтому давайте закончим вечер, и договоримся никогда больше не встречаться.

Мертвая тишина, не смотря на веселые звуки музыки в зале, воцарилась за нашим столом.

– Лика... – пискнула Мила, все еще на что-то надеясь.

– Я все сказала, – оборвала ее я.

Ник встал, потянул сестру за локоть.

– Пошли. Ты все испортила. Как обычно, – раздраженно бросил он ей. Потом посмотрел на меня с искренним сожалением, – Анжелика, прости нас. Я не думал, что ..., – он тяжело вздохнул, – В общем, прости. И прощай.

Я смотрела, как они двигаются к выходу. Мила шаталась, облокотившись на плечо брата.

– Какая милая девушка! – неожиданно раздался сбоку мужской голос. Лика настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как ней за столик подсел высокий блондин. Он лучезарно улыбался и казался вполне безобидным. И глаза у него были честные и красивые. Ярко-зеленые. Неестественно блестящие.

– Кто вы, юная фея? Я не уйду, пока не узнаю ваше имя, – продолжил свою сладкую песню незнакомец. Хотя стоп.... Незнакомец?

Черта лысого, какая-то ерунда творится. Я прогневила Бога? Откуда здесь взялся Костя Старостов? Для одного дурацкого дня две встречи со старыми знакомыми – перебор. Даже не идиотское совпадение, а клиника чистой воды. Глупо надеяться, что он не узнал меня. Он задал мне тот же вопрос, что и три, нет – четыре года назад. И несмотря на то, что я узнала его не сразу, впечатление он произвел на меня точно такое же, что и тогда. Интересно, Костя удивился бы, узнав, что из-за него мне здорово досталось? Тогда был второй звоночек. Но я упорно игнорировала намеки судьбы, страстно желая досмотреть спектакль с трагическим финалом.

– Привет, Константин. Я тебя помню, – улыбаюсь кончиками губ.

– Я был уверен, что забыла. А ты даже имя помнишь, прекрасная Анжелика. Я польщен, – чуть склонив голову на бок, Старостов тщательно изучил меня с головы до ног, – Что с друзьями? Поругались?

– Моя подруга устала и решила пойти домой, – я пожала плечами, чувствуя себя на удивление комфортно со свалившимся ниоткуда случайным знакомым. Кстати, очень обаятельным знакомым, – А я осталась. Жду свой заказ и пью в одиночестве.

– Я могу помочь. Если ты не предпочитаешь уединение.

– Предпочитаю. Но не сегодня, – я вдруг развеселилась.

Костя удачно пошутил, и мы рассмеялись, глядя друг другу в глаза. Он мне нравился. И тогда, и сейчас. Эванс решил, что Костя Старостов опасен для меня, но я в это не верила. Ни тогда, ни сейчас. Внезапно у меня закружилась голова. А ведь я свободна! Я могу делать все, что захочу. Говорить с кем хочу. Смеяться, флиртовать, заводить друзей. Никто меня больше не остановит. Даже чудовище по имени Максимилиан Эванс. Тем более, оно нашло новую красавицу. Может, ей удастся расколдовать его?

Может, мне пора забыть о нем....

– Итак, ты в Москве. Чем занимаешься? – зеленые глаза с любопытством смотрят на меня.

– Живу, учусь. Ищу работу, – я пожала плечами.

– С последним могу помочь. А что с Лондоном?

– А что с работой? – перевела стрелки. Ловко я? – Кстати, диплом я сегодня и обмываю.

– Поздравляю, – он протягивает визитку, – Приедешь в офис в понедельник. Найдем что-нибудь.

– Ооо, – воскликнула я, взглянув, – Генеральный директор! Жизнь дала крутой оборот, смотрю.

Костя перестал улыбаться, скулы напряглись и заострились, а взгляд затуманился.

– Круче некуда, Анжелика, – неестественно и холодно улыбнулся он, – Отец в тюрьме на восемь лет, мама на транквилизаторах, а сестра спит с каждым встречным. Хотя, знаешь, как раз в жизни Джулии ничего не изменилось.

– Мне жаль, – пригубив вино, искренне сказала я. Судьба баловала не меня одну. Что ж, у нас больше общего, чем я думала, – А что такого натворил отец? Извини, если ...

– Ничего, – он тряхнув головой, крутя в пальцах салфетку, – Ты газет не читаешь, что ли? По всем каналам шоу с его участием показали. Если быть кратким, то отца загребли за растление малолетней, групповое насилие и прочее, и прочее.

– Господи..., – опешила я, прикрыв губы ладонью. Мои собственные проблемы как-то уменьшились в размерах. Понятно, почему мать Кости на таблетках. Пресса не щадит никого. Я представляю, как проехались по их семье. М-да....

– Не знаю, что и сказать, – выдавила я.

– Ничего не говори. Я же знал, чем он занимается. Когда думаю об этом, крышу сносит. Я мог, мог попытаться его остановить.

– Он бы не стал тебя слушать, Костя.... А как? Как все открылось?

– Отец любил снимать свои вечеринки на видео, но следил, чтобы никто другой не делал того же. И однажды служба безопасности не уследила. Видео попало в сеть. Миллионы просмотров, а потом суды и срок. Тогда многих влиятельных людей переехали колеса правосудия. Не только отца.

– Тебе пришлось взять все дела на себя, – догадалась я, – Тяжело, наверно.

– Не очень. Придешь к нам работать, сама все увидишь. Не передумала? Меня теперь многие девушки стороной обходят. Вдруг я в папочку пошел?

– Я – не многие, Костя. И ты на отца совсем не похож. От него у меня мурашки бежали, а ты ... очень даже приятный.

– Ну, слава Богу. Ты давно в Москве? – Старостов расслабился, откинувшись на спинку. Глаза задорно блеснули. Я давно не видела его, но помню цвет его глаз. Никогда не видела такого яркого оттенка зелени, причем природного.

– Три года.

– И как вышло, что мы до сих пор не встретились?

– В Москве живут миллионы, – рассмеялась я.

– Значит, это действительно судьба!

– Что?

– Наша встреча, Анжелика. Одна на несколько миллионов. Я не надеялся еще раз увидеть тебя. Твой брат—небрат так на меня набросился тогда, что я даже пытаться не стал возобновить знакомство.

– Наши пути давно разошлись, – сухо ответила я. Костя какие-то время пристально изучал меня. Он закусил губу, задумавшись о своем, качнул головой, словно отгоняя ненужную мысль.

– Я хочу быть откровенным, ведь, возможно, нам придется работать в одной команде. Дело в том, что я кое-что знаю, Анжелика. Моя компания до прошлого года сотрудничала с 3ЭМС Компани. Некоторые слухи дошли до меня. Так уж вышло. Люди не могут держать язык за зубами, а я не могу заткнуть уши. Что-то, да оседает в памяти.

Я тяжело вздохнула, стукнув пальцами по поверхности стола. Начинается.... Мочало, мочало, начинай сначала. Только Милу спровадила с ее откровенностью. Еще один честный нашелся. Сговор, не иначе.

– Мы действительно были женаты, если ты об этом, – устало протянула я, – Знаешь, Костя, на самом деле Лондон, бывший муж и все, что с ним связано, для меня перевернутая страница. Я не люблю перелистывать прочитанные книги. Надеюсь, ты понял, о чем я.

– Да, да, – закивал Константин с несколько мрачноватым выражением лица, – Просто немного жаль.... Такая громадная компания, столько трудов и всем теперь управляют посторонние люди. Эдвард Эванс – великий человек. Создать такой гигант и ради чего?

– Мои друзья говорили, что компания переживает кризис, но сейчас всем нелегко, – сухо сообщила я, давая понять, что тема мне неинтересна.

– Да, особенно, если нет заинтересованного руководителя. Конечно, прибыль все хотят получать, но все-таки.... Если бы я не принял на себя руководство, наша компания тоже накрылась бы медным тазом, – пустился рассуждения Константин, – Мне кажется, что у Эдварда просто сдали нервы. Ты уехала, и наверно, не знаешь.... Новости сюда не доходят, если их не искать.

– Поверь, Кость, я ничего не хочу знать. И если ты продолжишь, то мы сейчас разойдемся по разным сторонам.

– Я думаю, что ты должна это знать. Эдвард Эванс перенес инсульт три года назад. Спустя три месяца после твоего отъезда. Он выжил, но его парализовало. Ты не знала..., – Старостов посмотрел на меня проницательным взглядом. Мое ошарашенное лицо стало для него подтверждением его догадки.

– Нет, я..., – у меня бешено забилось сердце. Я думала, что смогу ничего не чувствовать. Я вычеркнула этих людей из своей жизни. Так мне казалось.... Все-таки Эдвард Эванс не сделал мне ничего плохого. И мне безумно жаль его, – Как же так... – я вздохнула, прижав ладошку к губам. У меня не нашлось подходящих слов. Мы с Костей молчали пару минут.

– Он полностью обездвижен? – наконец, спросила я. Старостов кивнул. И меня прорвало, – Когда-то я думала, что никогда не смогу рассчитаться с Эвансами. Они много для меня сделали.... Мне было четырнадцать, я похоронила свою вторую маму. А до этого отца. Мне светило опекунство дяди алкаша или детский дом. Сомнительные перспективы. Они увезли меня в Лондон. Ты понимаешь? Лондон! После нескольких недель с дядей Степой пьяным и агрессивным в вертепе, который когда-то был моим домом. Я оказалась в раю. Но очень скоро поняла, что ангел меня перенесший, вовсе не ангел. А рай – это так.... Замаскированный ад. Сейчас мне многое стало понятно. Макс ненавидел меня. Всегда. Почему-то я не поняла вовремя. Он все время держал меня в напряжении. Понимаешь? Пряник и кнут, кнут и пряник. Банальная ловушка. И я попалась. А потом.... Когда живешь за чужой счет, возникает это поганое чувство долга, из-за которого ты, вроде как, не имеешь права голоса, боишься возразить. Как собака боится укусить руку хозяина. Вдруг больше не покормит, или не погладит. Мерзко, да? Макс поступил со мной хуже, чем с собакой, уж поверь. И у меня есть причины не хотеть слышать, видеть, читать или обсуждать что-либо, напоминающее о нем. Сегодня я делаю это второй раз. Только ради Эдварда. Он – замечательный человек. Очень странно, что, имея такого отца Макс стал такой редкостной сволочью.

– Анжелика, Максимилиан болен, – вставил Костя. Я удивленно вскинула брови. Второй раз одна и та же фраза.

– Вы сговорились, что ли? Я полчаса назад сказала Миле, что Макс Эванс – больной на голову – для меня не секрет. Мне не легче от этого. И я думаю, что Эдварду тоже.

– Именно поэтому Эдвард и получил удар. Мой источник информации носит неофициальный характер, но я не сомневаюсь в достоверности. И скорее всего, твоя подруга хотела сказать тебе о том же. И она попытается снова.

– Зачем? Что вам всем надо от меня?

– Меня гложет банальное любопытство, Анжелика. Я видел этого человека, я говорил с ним. И у меня не промелькнуло и мысли, что он психически болен. Для тебя станет новым откровением то, что для вездесущей прессы Макс Эванс отхапал кусок папиного бизнеса и сбежал на тропические острова, где загорает и пьет текилу с красавицами. Три года назад. Теперь о нем благополучно забыли. Но в компании говорят, что на самом деле Макс Эванс все эти три года находится в клинике под постоянным наблюдением. Я слышал, что ему стало плохо прямо на совещании. Крыша поехала, и, вроде, как с ним такое не в первый раз. Его отправили в больницу, и больше Максимилиана Эванса никто не видел. Можешь себе представить? Как бы сильно он тебе не насолил, я хочу тебя успокоить – расплатился парень сполна. Отец парализован, а он спятил, пускает слюни и глотает транквилизаторы.

Константин самодовольно улыбнулся. Я прищурилась. Снисходительно. В нем все-таки что-то есть от отца. Зачем он вытрепал мне все грязные сплетни про моего бывшего мужа, не смотря на мое нежелание обсуждать что-либо, связанное с семьей Эвансов. Прямо Шекспировскую трагедию мне обрисовал.

– Врет твой источник сплетен, Костя, – холодно усмехнулась я, – Сегодня видела фотографию у Милы, где она обнимается с Максом Эвансом. И выглядит он вполне здоровым. Или ему резко полегчало, или пресса все-таки знает больше, чем ты и твой источник информации.

Старостов смутился. Мне даже показалось, что он покраснел. Забавно, московские плейбои еще умеют краснеть.

– Ладно, не расстраивайся, – я тронула его за локоть, – Видимо, не только я считаю, что он псих. Легенда попала в точку.

Мое веселое настроение было бравадой чистой воды. Внутренне я дрожала и клокотала. Одна часть меня сожалела, что Эдвард заболел, я не желала ему зла, а другая.... Сомнения разрывали меня. Картинка не складывалась, как бы я не крутила пазлы. И вроде бы я пообещала себе забыть и не вспоминать о прошлой жизни, и вроде бы мне удавалось. Но прошлое само ворвалось в мою жизнь. Значит, так кому-то нужно.

Только не мне.

Я не хочу думать.

Не могу не думать.

Чудовище воскресло и снова царапает острыми когтями мою душу, ковыряет незажившую рану.

Я улыбаюсь Константину Старостову. Мы о чем-то говорим, но мысленно я далеко. Я ищу недостающий пазл. Собрать и сжечь.... Развеять пепел на ветру.

Можно списать на рассказ Кости. Но почему-то его легенда не давала мне покоя. Словно я что-то упускала, что-то важное. Тот самый недостающий кирпичик.

Болен. Мила тоже произнесла это слово.

Чудовище заболело и умерло от любви... Ха. Я же не поверю в эту глупость.

Чудовище бросило свой пост в 3ЭМСКомпани. И в это мне тоже поверить сложно.

А вот инсульт Эдварда вписывается в теорию Старостова.

Чудовище заболело (не от любви разумеется), попало в клинику для душевнобольных, Эдвард не выдержал и получил инсульт, как результат стресса. А фото на мобильном Милы тоже можно объяснить. Ну, полегчало чудовищу. Чудовища живучие. Некоторые даже в принцев превращаются. Но это в другой сказке, не в нашей. И с его-то деньжищами и совсем дурную голову вылечат. К тоже же он, оно всегда было «с приветом».

Все как бы и складывается, да не все. Почему-то вспомнилось исчезновение чудовища на три месяца, когда мы были женаты. И до этого были странные командировки без обратной связи. Я сейчас пыталась найти доказательства того, что чудовище заболело не внезапно. Могла ли я не замечать, что живу с психически нездоровым человеком?

Ну, вот теперь он человек. И я радостно ищу ему оправдания. Больной же не несет ответственности? Больному можно все простить, его можно даже пожалеть.

Но я знаю правду.

Он не был болен, когда позволил врачам потрошить меня. Я видела его подписи на документах, разрешающих проводить операцию. Они все так подставили, словно, я находилась в беспамятном критическом состоянии, и как муж, ОН мог решать за меня. Придумали какое-то кровотечение, кучу сопутствующих диагнозов. Вранье на вранье. И он решил, что оба ребенка не будут жить. А потом просто выбросил меня из своей жизни. Как я могла поверить? Как могла довериться ему, врачам, которые говорили то, что он им диктовал. Я не уверена, что и первый малыш был мертв. Просто они были ему не нужны, так как стала не нужна я. И он устроил все. Он убил нас. Троих одним ударом. Кто же он после этого?

Чудовище.

Я могла бы бороться, доказать правду, пойти в суд.

Но у меня не было сил. Возможно, я проявила слабость.

Что изменил бы приговор врачам? Моих детей уже не будет.

А я просто физически не могла его видеть. Даже на суде. Даже в наручниках, даже в тюрьме. Даже мертвым.

Ничто не излечило бы мои раны.

Тогда я .... Лишилась души, сердца. Всего того, что заставляет нас жить дальше.

Я уехала, чтобы забыть.

Мне понадобилось три года на воскрешение. Почти удалось. Я почти живу, дышу, улыбаюсь. Боль почти притупилась, но она все еще там, глубоко. Есть раны, которые не затянуться никогда, даже через миллион триллионов лет. Но нам придется жить с ними и притворяться, что они не смертельны, и у нас есть лекарство, противоядие, вакцина... Хм, я бы вколола такою лет в четырнадцать, прежде, чем посмотреть в синие глаза чудовища.

.

Этот вечер не мог так просто закончиться. Я позволила Константину проводить меня, я даже пообещала, что приду на собеседование в его компанию. Было бы глупо отказаться от перспективной работы в моей-то ситуации. Но стоило ему сесть в свой дорогущий спортивный автомобиль, моя решимость отправится спать, улетучилась. Потребность в правде сжимала горло железной хваткой. Я взяла такси и поехала в гостиницу. Мне нужно было поговорить с Милой.

Ничто не излечит смертельные раны, кроме, живой воды и, возможно, правды. Правды, которая объясняет все или запутывает клубок еще больше.

Я дала ей полчаса, но Мила уложилась в сорок минут. Это был непростой монолог, очень взволнованный, проникновенный. Она искренне пыталась оправдать то, чему я не видела оправдания иного, кроме смерти. Если бы мое сердце не разбилось тогда, то теперь от него точно не осталось бы даже осколка.

Эта правда, к которой стремилась моя израненная душа, не спасла и не объяснила преступлений Макса. А лишь подтвердила, что он никогда не любил меня... настолько, чтобы рассказать самому. Все с самого начала.

Имитатор. Пародия человека.

Чертовы дочки-матери. Вот, что он устроил.

И то, что я узнаю семейные тайны от Милы, подтверждает еще одну гипотезу, Эдвард тоже не любил меня достаточно. Как и моя подруга, которая знала о болезни Макса и молчала, а сейчас умоляла не пытаться связаться с ним. Словно он мне нужен.... Мила вбила себе в голову, что еще одна наша встреча окончательно убьет его. Она давила на жалость и взывала к моей душе и женской доброте. Но во мне не было других чувств, кроме гнева. Потому что меня никто не пожалел, и даже не удосужился объяснить, почему.... Ради чего я страдала? Меня сломали и выбросили, как ненужный хлам без пояснения причин. Вряд ли ягненок способен на сочувствие к волку.

В моей жизни больше нет места этим людям.

Все они предали меня.

Каждый по-своему.

Я больше не добрая дурочка.

Но я не буду мстить и давать сдачи.

Я сделаю хуже.

Забуду и начну новую жизнь.