Тень И Яд

Осень умирала. Второй её месяц истекал кровавыми закатами, и старая, дряхлая ведьма спешила уступить трон своей ледяной сестре-королеве, зиме. Она выла стылым ветром в щербатых зубцах имперских башен, плевалась в лицо столичным жителям то ледяным градом, то нудной, липкой моросью. Тучи, словно брюхо дохлого левиафана, висели так низко, что казалось, можно проткнуть их навершием шпиля.
Но Темной Империи было плевать на капризы погоды. Ничто — ни слякоть, превращающая брусчатку в грязное месиво, ни пронизывающий холод — не могло помешать главному зрелищу года. Великие Имперские Игры.
Сегодняшний день был лишь прелюдией, финальным аккордом Осенних игр, где отбирались сильнейшие кадеты — те, кто в будущем сразится с чемпионами других империй, доказывая, что имперская сталь острее, а магия — темнее и смертоноснее.
На центральной трибуне, в ложе для почётных гостей, отделанной тёмным бархатом и серебром, восседала чета Хартштернов. Вернее, то, что от неё было не занято учебой или не лежало в могилах. Графиня Реелеан Делафис Хартштерн, чья холодная красота могла бы поспорить с самой зимой, и её неизменный спутник — Эдвард.
В нескольких рядах ниже, в секторе для перспективных военных и их семей, замер, словно хищник перед прыжком, юный граф Кольдар. Его мундир сидел безупречно, а выправка была столь идеальной, что казалась неестественной. Он должен был выпуститься в следующем году, и не просто так, а сразу в чине лейтенанта — награда, которую его академия выдавала лишь самым лучшим. И сегодня у него был план: удивить, поразить, заставить её, наконец, увидеть в нём нечто большее.

— Если он будет пялиться ещё пристальнее, боюсь, твой ледяной лик даст трещину, — лениво протянул Эдвард, не отрывая взгляда от арены, где уже выстраивались первые участники. — Серьёзно, Реелеан, он смотрит на тебя так, будто ты — последняя порция кровавого пудинга на пиру голодающих.

Реелеан даже не повернула головы. Её взгляд, холодный и отстранённый, скользил по арене.

— Тогда ему придётся умереть от голода. Несчастный мальчик.

— Мальчик? — хмыкнул Эдвард, изящным движением поправляя манжету. — Этот "мальчик" через год станет лейтенантом и, судя по его амбициям, метит прямиком в генеральский штаб. Он посылает в тебя такие любовные стрелы, что воздух вокруг твоего кресла, кажется, вот-вот воспламенится. А ты строишь из себя мраморную статую в заброшенном склепе.

— Эта статуя, — тихо, но с нотками стали в голосе произнесла графиня, — предпочитает покой склепа шумной псарне, где каждый щенок пытается доказать, что он волкодав.

Эдвард расхохотался — тихо, но от души.

— Какая жестокость! А ведь он, поди, всю ночь начищал сапоги и репетировал перед зеркалом мужественное выражение лица. И всё ради одного твоего благосклонного взгляда.

Он подался чуть ближе, заговорщицки понизив голос.

— Знаешь, если бы не наша дружба, скреплённая ещё в пелёнках клятвами не убивать друг друга, я бы решил, что ты просто боишься. Вдруг его щенячий восторг растопит твою вечную мерзлоту?

Взгляд Реелеан на мгновение метнулся к нему, и в его глубине промелькнуло что-то опасное, похожее на отблеск далёкого пожара.

— Если бы не наша дружба, Эдди, твоё остроумие уже давно бы украшало пику над воротами моего поместья. Ты бы составил отличную компанию воронам.

Он усмехнулся, принимая угрозу как комплимент.

— О, я бы почтил это за честь.

Он снова перевёл взгляд на Кольдара, который как раз пытался поймать взгляд графини. Их глаза встретились на долю секунды. Реелеан одарила его абсолютно пустым, холодным взглядом, от которого у менее уверенного в себе человека по спине пробежал бы мороз, и плавно отвернулась к арене, где уже ревели приветственные рога.
А Эдвард лишь покачал головой. Да, сегодняшний день обещал быть весьма занимательным. И дело было вовсе не в играх.

Багровая бархатная обивка ложи, предназначенной для главы дома Хартштерн, казалось, сочилась скукой. Реелеан в очередной раз поправила тяжелое ожерелье на шее, ощущая его не как символ статуса, а как изящный ошейник. Приглашение, отпечатанное на пергаменте с имперским гербом, золотым тиснением и запахом сургуча, не оставляло выбора. Отказаться — значило бросить тень на род, а тени в этой империи имели привычку обретать плоть и душить по ночам.

— Великолепно, не правда ли? — пророкотал рядом голос, полный такого неприкрытого восторга, что у Реелеан свело зубы.

Она медленно повернула голову. Эдвард, сияющий, как начищенный самовар, в своем парадном мундире, жестом фокусника указывал на арену внизу. Вечно смеющийся Эдвард. Друг детства, чья жизнерадостность граничила с идиотизмом.

— Смотря на что, Эдди. На обивку кресел? Безусловно. Моя задница еще никогда не утопала в столь дорогой тоске.

Эдвард оглушительно расхохотался, заставив пару аристократов из соседней ложи брезгливо покоситься в их сторону.

— Ты неисправима, Леа! Я про зрелище! Сама Императрица почтила нас своим присутствием!

Реелеан бросила мимолетный взгляд на центральную ложу, возвышавшуюся над остальными, словно алтарь. Там, в окружении разодетых кукол из высшей знати, восседала она. Далеко. Достаточно далеко, чтобы чувствовать себя почетным гостем, но недостаточно близко, чтобы считаться частью их круга. Идеальная дистанция для демонстрации власти:

— Мы вас ценим, но помните свое место.

Недавнее присоединение земель Хольдо, спорное и почти насильственное, лишь укрепило ее в этом амплуа выскочки, хищницы, которую терпят за силу, но презирают за методы.

— Ах, да. Зрелище, — протянула она, возвращая внимание на арену. — Два потных мужлана пытаются выбить друг из друга дурь под одобрительные вопли толпы. Увлекательнее этого может быть только наблюдение за сохнущей краской. Вот если бы мне предложили спуститься туда...

— Империя бы не рискнула своим новым ценным активом, — промурлыкал Эдвард, отхлебывая вино из кубка.

— Империя бы не поскупилась на золото, — парировала Реелеан, и в ее глазах блеснул хищный огонек. — Предложи они мне столько, сколько ты весишь в своей драконьей ипостаси, я бы не только спустилась. Я бы сплясала на костях проигравшего и спела имперский гимн.

Эдвард поперхнулся вином. Ипостась дракона, которую он с таким трудом контролировал, была его гордостью и проклятием. А еще она была... массивной. Неповоротливой, покрытой толстенной чешуей тушей, которая, как язвительно полагала Реелеан, идеально отражала его душевную полноту. Широкая душа — толстый дракон. Логично.

— Ты бы разорила казну, моя дорогая, — откашлявшись, прохрипел он.

— Мелочи, о которых не стоит беспокоиться главе дома Хартштерн, — с притворной надменностью отмахнулась она.

Ее взгляд скользнул по рядам и наткнулся на причину еще одного, более тихого, но оттого не менее сильного раздражения. Кольдар. Он стоял у колонны, прямой, как арбалетный болт, и смотрел прямо на нее. Не с вожделением или расчетом, как большинство мужчин в этом зале. Нет. В его глазах плескалась такая щенячья искренность и неприкрытое восхищение, что Реелеан захотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжелым. После захвата земель Хольдо он видел в ней не завоевательницу, а спасительницу, стратега, почти богиню войны. Эта слепая вера выводила из себя. Она не была героем. Она была хищником, загнавшим в угол другого хищника, и этот "щенок" никак не мог этого понять.
Он поймал ее взгляд и едва заметно кивнул, а в его глазах полыхнуло такое обожание, что Реелеан поморщилась, словно от зубной боли.

— Что-то не так? — тут же участливо спросил Эдвард, заметив ее гримасу.

— Все так, — прошипела она, отворачиваясь от Кольдара. — Просто поняла, что меня бесит в этом мероприятии абсолютно всё. Близость к власти, которая на самом деле — унизительная даль. Скучное действо, в котором нельзя поучаствовать. Твоя жизнерадостность. И вон тот взгляд, полный святой веры в мою непогрешимость.

Она залпом осушила свой кубок. Вино было терпким, дорогим и совершенно безвкусным на фоне отравлявшего ее душу коктейля из раздражения, цинизма и глухой, непонятной тоски. Да, пожалуй, все вместе. И от этого было еще противнее.

Эдвард отхлебнул вина, и его взгляд, полный ленивого благодушия, скользнул с арены на соседнее кресло. Наблюдать, как два молодых бычка с кулаками вместо мозгов пытаются доказать, чей лоб крепче, было бы верхом развлечения, если бы не одно "но". Это "но" сидело рядом, облаченное в шелк цвета ночного неба, и источало ауру чистого, концентрированного недовольства. Реелеан не просто ерзала. Она словно вибрировала от сдерживаемой энергии, как перетянутая струна арбалета, готовая в любой момент сорваться и пустить болт в самую холеную физиономию в императорской ложе.

— Перестань сверлить их взглядом, Леа, — негромко проговорил он, не отрывая глаз от арены, где один из бойцов как раз пропустил сочный удар в челюсть. — Краска на колоннах запузырится.

— Я не сверлю. Я оцениваю структурные недостатки, — ее голос был холоден, как сталь. — Вон та балка под ложей герцога фон Штраусса выглядит подозрительно. Один точный удар, и вся эта компания напудренных павлинов полетит вниз, в объятия простого народа. Думаю, народ будет в восторге.

Эдвард вздохнул. Вот оно. Он знал этот блеск в ее глазах — пугающую смесь азарта и холодного расчета. Чем ближе мотылек к огню, тем быстрее он сгорит. Старая, избитая истина, совершенно неприменимая к Реелеан. Она не была мотыльком. Она была тем самым огнем, притворяющимся мотыльком, чтобы подлететь поближе и спалить все к чертям.
Он помнил ее еще девчонкой. Отец тогда, поправляя на нем бархатный камзол, строго наставлял: "Эдвард, веди себя элегантно. Это дочь графа Хартштерна, ты должен быть с ней учтив и галантен". Он, конечно, ослушался. Вместо реверансов и пустых комплиментов он показал ей, как правильно плеваться вишневыми косточками на дальность, а она в ответ научила его ставить подножки так, чтобы надменный кузен свалился лицом в грязь. В тот день он потерял шанс стать "приличным молодым аристократом" и приобрел самого верного и опасного друга, о котором только мог мечтать.
Именно поэтому он видел ее насквозь. Весь этот маскарад, эта скука, это раздражение — лишь прелюдия. Она стояла в двух шагах от заветного круга. Две ступени, два прыжка через головы самых спесивых и древних родов империи, чьи богатства вдвое, а то и втрое превышали активы Хартштернов. По крайней мере, так было до недавнего времени. Хищническое, на грани фола, присоединение земель Хольдо — это был не просто захват. Это был ее ход в большой игре, заявление, от которого у старой знати заскрипели зубы и задрожали поджилки. Реелеан Делафис Хартштерн подбиралась все ближе.
Но к чему? Уничтожить саму концепцию власти, основанную на древности рода и накопленном золоте? Или уничтожить конкретных носителей этой власти? А может, и вовсе безумная идея — монополизировать всю империю, подмять под себя... Нет. Это было бы слишком прямолинейно и глупо. А чего-чего, а ума его подруге хватало с избытком. Ее планы всегда были изящны, как удар стилетом под ребро в темном переулке.

— Посмотри, Эдди, — внезапно с насмешкой протянула она, вырывая его из размышлений. — Блондинчик начинает выдыхаться. Ставлю десять золотых, что он свалится в ближайшую минуту.

— Принято, — оживился Эдвард, радуясь возможности отвлечь ее хоть на миг. — Я ставлю двадцать, что он сейчас соберется и сломает этому темноволосому нос.

Они умолкли, наблюдая за схваткой. Напряжение на арене нарастало. Бойцы, покрытые потом и грязью, кружили, выискивая слабое место в обороне противника.

— Ты ведь понимаешь, что они — всего лишь куклы? — тихо сказала Реелеан, не меняя позы. Ее голос утратил язвительность, в нем послышались стальные нотки. — Им платят, чтобы они развлекали других кукол, которые сидят выше. А те, в свою очередь, развлекают главную куклу на троне. Весь этот мир — театр марионеток.

— И в какой роли в этом театре ты видишь себя, графиня? — осторожно спросил он.

Она медленно повернула к нему голову. В полумраке ложи ее глаза блеснули, как два темных агата. Уголок ее губ дрогнул в усмешке, от которой у Эдварда по спине пробежал холодок.

— Я? — она сделала паузу, смакуя момент. — Время покажет... лишь время.

В этот момент на арене раздался оглушительный рев толпы. Темноволосый боец, увернувшись от неуклюжего выпада, провел резкий контрудар. Блондин с хрустом рухнул на песок.
Эдвард протянул ей кошель с монетами.

— Твоя взяла.

— Естественно, — с ледяным спокойствием ответила Реелеан, принимая выигрыш. Ее взгляд снова был устремлен на императорскую ложу. — Так было, и так будет всегда.

Тягучий, словно расплавленный мед, воздух ложи вибрировал от рева толпы, который волнами доносился с арены внизу. Резкий запах пота, дешевого эля и раскаленной на солнце пыли просачивался даже сквозь тяжелые шелковые завесы, заставляя графиню Реелеан Делафис Хартштерн брезгливо морщить тонкий нос. Терпение, этот добродетель простолюдинов и святых, иссякло в ней без остатка. Ее взгляд, холодный и острый, как осколок обсидиана, скользил по другим ложам, пока не зацепился за высокую, чуть сутулую фигуру канцлера. Лорд Валериус. Наконец-то. Словно хищница, заметившая добычу, она подобралась, и в глубине ее темно-карих, почти черных глаз вспыхнул опасный огонек.
​— Эдвард, я ненадолго, — бросила она, не глядя на своего спутника. — Мне кажется, я оставила свою трость в экипаже.
​Эдвард, ее бессменный помощник, даже не удостоил ее ответом. Он лишь едва заметно закатил глаза, и его взгляд скользнул к месту рядом с графиней, где на бархатной обивке кресла мирно покоилась та самая трость — изящное изделие из черного дерева с серебряным набалдашником в виде головы змеи. Он был слишком хорошо знаком с этими внезапными «поручениями», чтобы верить в них, но возражать не смел. Его дело — обеспечивать прикрытие и ждать. Сделав вид, что ничего не заметил, он вновь устремил свой взор на арену, где двое юнцов в неуклюжих доспехах неумело обменивались ударами.
​Реелеан выскользнула из душного плена шатра, и шум арены мгновенно сменился гулкой тишиной каменного корпуса. Здесь, в прохладных коридорах, предназначенных для знати, не было ни души. Все взоры были прикованы к кровавому спектаклю. Стук ее каблучков по мраморным плитам отдавался от высоких сводчатых потолков. Не теряя ни секунды, графиня направилась к императорской ложе, чьи пурпурные стяги с вышитым золотым грифоном виднелись в конце галереи.
​Путь ей преградили двое гвардейцев в латах из вороненой стали. Они не произнесли ни слова, лишь синхронно скрестили перед входом древки своих алебард, создавая непроницаемый барьер. Жест был красноречивее любых слов.
​Реелеан остановилась. Она не стала тратить время на пререкания. Вместо этого она медленно обвела их взглядом, долгим, тяжелым, полным такого ледяного презрения, что казалось, сам воздух вокруг похолодел. Ее обсидиановые глаза словно заглядывали сквозь стальные шлемы, прямо в души этих людей, давая понять, что они — не более чем досадное препятствие, которое она запомнила. Затем, без единого слова, она так же плавно и бесшумно развернулась и пошла прочь.
​Гвардейцы проводили ее взглядом, и лишь когда стук ее каблуков затих за поворотом, один из них сдавленно выдохнул.
— Демоны меня забери, Ирвин, — прошептал он. — Один ее взгляд — и у меня мороз по коже. Точно говорят, что в роду Хартштернов кровь змеиная течет.
​— Тише ты, — прошипел второй, хотя и сам невольно повел плечами. — Главное, ушла. Но что ей понадобилось от канцлера? Уж точно не о погоде беседовать.
​— Кто ж знает этих пауков. Плетут свои сети, а нам потом расхлебывать, — хмыкнул первый. — Канцлер-то сейчас в силе. Вчера снова до полуночи в кабинете Его Величества сидел. Говорят, новый налог на гильдии проталкивает. Торговцы уже воют.
​— Налог? Да ему плевать на торговцев. Я слышал другое... будто он не столько с императором совет держит, сколько с императрицей. Мой свояк служит в дворцовой страже, так болтает, что канцлер проводит в ее покоях больше времени, чем законный муж. Все "государственные дела" обсуждают. Особенно когда император на соколиной охоте.
​Второй стражник нервно кашлянул.
— Язык бы тебе попридержать. За такие речи можно и головы лишиться.
— А кто услышит? — махнул тот рукой. — Все равно все об этом шепчутся. Он опутал ее, как плющ старое дерево. И императора заодно. Скоро без его ведома и в нужник сходить будет нельзя.
​За тяжелой гобеленовой шторой в боковом отсеке, куда она скользнула мгновение назад, затаилась Реелеан. На ее губах играла хищная, торжествующая улыбка. Ожидание перестало быть утомительным. Кажется, ее скромные планы на канцлера только что обрели новую, куда более интересную и опасную глубину. Эта маленькая неосторожная сплетня была куда ценнее, чем любой официальный прием.

Реелеан не сдвинулась с места. Она превратилась в часть тени, в слух, впитывающий каждое слово, что неосторожно роняли гвардейцы. Шум арены казался теперь далеким, незначительным фоном для этого куда более важного спектакля.
Стражник по имени Ирвин сплюнул на пол, к счастью, в сторону от безупречно начищенных сапог своего напарника.
— Налог на гильдии… Легко сказать. Мой шурин держит винную лавку. Он возит эльфийские вина из Серебряных Долин. Говорит, с этой новой пошлиной канцлера цена подскочит так, что его пойло будут пить разве что боги. А значит — разорение. То же самое с теми, кто шелка аравийские возит, кто специи с Южных островов… Канцлер затягивает удавку на шее у всех, кто создает хоть что-то прекрасное или доставляет удовольствие.
— Он служит Империи, Ирвин, — возразил второй страж, хотя в его голосе не было особой уверенности. — Казна пустеет, войны на границах не прекращаются…
— Империи? — горько усмехнулся Ирвин. — Он служит себе. Ты думаешь, чета Хартштерн почувствует этот налог? Графиня, что только что тут стояла, просто купит на одну бриллиантовую заколку меньше. Хотя, по правде говоря, язык не поворачивается говорить о ней плохо. Страшно.
Его напарник согласно кивнул, понизив голос до шепота.
— Это точно. Говорят, она ведь выпускница Некролиума.
Это название, произнесенное вполголоса, заставило даже воздух в коридоре застыть. Некролиум. Академия Теней и Интриг, самое мрачное и престижное учебное заведение во всей Империи, выпускавшее не воинов или магов, а специалистов особого толка: шпионов, дипломатов, серых кардиналов.
— Хуже, — продолжил первый страж, оглядываясь по сторонам, словно боясь, что графиня материализуется из воздуха. — Ходил слушок, что даже тамошние наставники, мастера ядов и ментальных искусств, ее побаивались. Говорили, в ней нет страха, только холодный расчет. И тот ее выпуск… Демоны, это был не выпуск, а выводок виверн. Один другого страшнее.
— Я слышал об этом, — подхватил второй. — Почти все они сейчас где-то наверху. На самых грязных службах у канцлера Валериуса или, что еще хуже, у верховного инквизитора Мортейна. Выполняют то, на что у обычных людей не хватит духу или совести.
— А те, кто не пошел к ним, попали под крыло других хищников. Кого-то прибрал к рукам лорд О'Шейд, глава Тайной Стражи. Другие служат напрямую членам Верховного Круга Империи. Они как яд, что пропитал всю верхушку власти. Каждый из них — чудовище, выкованное в стенах Некролиума. И она, графиня Хартштерн, одна из них. Самая тихая и, возможно, оттого самая опасная.
Реелеан, скрытая гобеленом, позволила себе легкую, едва заметную улыбку. Глупые солдаты. Они думали, что сплетничают, но на самом деле они обрисовывали ей карту поля боя. Она знала всех, о ком они говорили. Знала по именам. Знала их слабости, их амбиции, их страхи. Это были ее однокурсники. Ее соперники. Ее бывшие союзники и вечные враги.
Игра, которую она затеяла с канцлером, только что перестала быть личной. Она стала частью куда большей и древней партии. Партии, начавшейся много лет назад в мрачных аудиториях Некролиума. И судя по всему, пришло время делать свой ход.

Разумеется, Реелеан и сама могла бы начертить примерную карту распределения сил, если бы задалась такой целью. Имена бывших сокурсников время от времени всплывали в светских хрониках или в зашифрованных донесениях, которые приносил ей Эдвард. Но это были лишь отголоски, тени прошлого, не имевшие прямого отношения к ее нынешним играм. Она давно убрала эту карту в дальний ящик памяти, сочтя ее устаревшей. И вот теперь двое недалеких гвардейцев, сами того не ведая, развернули этот пожелтевший пергамент перед ее мысленным взором, обновив его свежими, кровавыми красками.
Именно в тот момент, когда она сопоставляла имена с должностями, прикидывая, кто из «выводка виверн» представляет наибольшую угрозу, тяжелая створка ложи императрицы беззвучно отворилась.
Канцлер, — молнией пронеслось в ее голове. — Наконец-то.
Но из проема вышел не он.
Появившаяся фигура была массивной и властной. Бритоголовый мужчина в парадном мундире генерала Имперской армии, расшитом золотом, но лишенном всякой щеголеватости. Его лицо, словно высеченное из гранита грубым резцом, пересекал старый, побелевший шрам. Маленькие, глубоко посаженные глаза цвета мутного льда скользнули по коридору.
Генерал О'Стренмор. Палач Южных провинций. Член Верховного Круга Империи.
Реелеан знала все о его военных кампаниях и его безжалостности. Он, без сомнения, знал, кто такая графиня Хартштерн, выпускница Некролиума, одна из тех «пауков», которых он так презирал. Их имена и репутации, словно два боевых стяга, давно реяли на одном поле боя, но владельцы этих стягов никогда прежде не смотрели друг другу в глаза.
Его взгляд, холодный и лишенный всяких эмоций, на долю секунды задержался на тени за гобеленом. Он не выказал ни удивления, ни интереса. Он просто отметил ее присутствие, как опытный охотник замечает сломанную ветку на тропе — факт, который нужно принять к сведению, но не более. В его ледяных глазах не было ничего, кроме холодного, оценивающего понимания. Он знал, что она здесь, и знал, что она здесь не просто так.
Этот безмолвный обмен взглядами длился не более удара сердца.
Затем О'Стренмор отвернулся и, не удостоив гвардейцев даже кивком, зашагал прочь по коридору. Его четкая, тяжелая поступь эхом отдавалась от стен, пока он не исчез за поворотом.
Реелеан медленно выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание. Ситуация только что усложнилась на порядок. Выход О'Стренмора оттуда, где должен был быть только канцлер с императрицей, нарушал все известные ей расклады. Это был не просто визит. Это была встреча. И тот факт, что генерал ее заметил и никак не отреагировал, был тревожнее любой открытой угрозы.
Теперь ожидание канцлера обрело новый, куда более острый смысл. Ей нужно было знать, что делал мясник О'Стренмор в компании лиса Валериуса.

Она не успела утомиться от своих мыслей, как тяжелая створка ложи вновь отворилась, на этот раз выпуская наружу того, кого она ждала.
Лорд-канцлер Валериус вышел с той плавной, выверенной грацией, которая отличала придворного от солдата. Он на мгновение остановился, чтобы поправить кружевную манжету на своем бархатном камзоле, и лишь затем поднял глаза. Увидев Реелеан, он не выказал и тени удивления, будто ее присутствие здесь, в тихом коридоре, было самой ожидаемой частью его дня. На его тонких губах расцвела приятная, идеально отточенная улыбка — оружие куда более опасное, чем меч генерала О'Стренмора.
— Графиня Хартштерн, — его голос был подобен старому, выдержанному вину, бархатному и с едва уловимой терпкой ноткой. — Какая неожиданная, но неизменно приятная встреча. Неужели поединки юнцов утомили и ваш взыскательный вкус?
— Лорд-канцлер, — Реелеан с легким кивком вышла из тени, ее обсидиановые глаза встретились с его проницательным взглядом. — Я надеялась, что наши пути пересекутся сегодня. У меня к вам дело, не терпящее досужих сплетен арены.
Улыбка Валериуса ни на йоту не изменилась, но в глубине его глаз промелькнул огонек живого интереса. Он сделал приглашающий жест рукой в сторону конца коридора.
— В таком случае, не будем задерживаться в этом продуваемом сквозняками месте. Прогуляемся до заднего дворика? Там пение птиц, по крайней мере, приятнее рева толпы.
Они пошли рядом, и стук каблуков графини смешался с мягким шагом канцлерских сапог из тонкой кожи.
— Полагаю, до вас уже дошли вести о том, что земли Хольдо с недавних пор перешли в мое владение, — начала она без дальнейших предисловий.
— Хольдо? — канцлер чуть приподнял бровь, изображая вежливое недоумение. — Я был уверен, что эти земли принадлежат барону Шальтору. Впрочем, до меня доходили слухи о его... юридических затруднениях. Суд вынес суровый приговор, весьма печальная история.
На лице Реелеан не дрогнул ни один мускул.
— Печальна она лишь для барона. У нас с ним было деловое соглашение, лорд-канцлер. Договор, скрепленный печатями и подписями. Барон Шальтор был должен соблюдать прописанные в нем условия. Что он, собственно, и сделал. Теперь его земли — мои. На этом история заканчивается.
Ее тон был абсолютно ровным, не допускающим дальнейших вопросов на эту тему. Она не просила, не оправдывалась — она констатировала факт. Канцлер на мгновение встретился с ней взглядом, и в его глазах промелькнуло понимание, смешанное с толикой восхищения. Он оценил чистоту работы.
— Понимаю. Чисто деловой подход. Я всегда ценил это в вас, графиня, — мягко произнес он, и они как раз вышли в небольшой, увитый плющом внутренний дворик с журчащим фонтаном. — И теперь, как ответственная владелица, вы пришли говорить о безопасности. Весьма предусмотрительно.
— Именно, — подтвердила Реелеан. — Земли богаты, но беззащитны. Местное ополчение — не более чем крестьяне с вилами. В последнее время участились нападения морских тварей на рыбацкие шхуны и торговые суда у побережья. Чтобы обезопасить гавань и пристань Хольдо, мне потребуется отряд Королевских Морских Котов. Не менее сорока бойцов.
Канцлер на мгновение замолчал, его длинные пальцы задумчиво скользнули по влажному краю фонтана.
— Хольдо... — произнес он вкрадчиво, глядя не на нее, а на струи воды. — Это ведь не просто гавань, не так ли, графиня? Это самый большой глубоководный порт во всем Северном герцогстве. Ключ к торговым путям в ледяные земли Нортхейма и обратно. Вы просите не просто о защите от тварей. Вы просите о контроле над торговой артерией. Сорок "Котов"... это немалая сила. Их содержание ляжет на казну...
Его голос был мягок, но Реелеан уловила суть. Это было не возражение. Это было приглашение к торгу.

На его губах играла тень улыбки. Канцлер Валериус, словно опытный фехтовальщик, сделал выпад, указав на слабое место — имперскую казну. Теперь был черед Реелеан парировать.
— Лорд-канцлер, — ее голос стал на тон ниже, в нем прозвучал холодный металл уверенности. — Вы полагаете, я пришла к вам с протянутой рукой? Вопросы оплаты труда — моя личная забота. Казна Империи не обеднеет ни на один медный грош. Содержание отряда я полностью беру на себя, из собственных средств.
Она сделала паузу, позволяя весу своих слов осесть в прохладном воздухе дворика.
— Моя личная гвардия, хоть и верна и безупречно обучена для службы на суше, не обладает необходимыми навыками для противостояния глубинным тварям. С расширением моих владений, особенно с приобретением такого ключевого порта, как Хольдо, усиление моих сил — это не прихоть, а необходимость. Я рассматриваю этих людей не как временную меру, а как пополнение. Более того, — добавила она с едва заметной хищной ноткой, — я не обижу Империю, если эти... специалисты... в ближайшее время перейдут в мое личное услужение.
Это была дерзость, облаченная в форму вежливой просьбы. Она просила не одолжить, а передать ей элитное имперское подразделение в полное подчинение.
Канцлер медленно кивнул, его глаза внимательно изучали ее лицо, словно он читал редкий и сложный манускрипт. Он оценил и смелость, и прямоту. Она не пыталась скрыть свои истинные намерения под ворохом лживых предлогов. Она наращивала мощь, и делала это открыто.
— Вы всегда мыслите масштабно, графиня, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало неподдельное, хоть и настороженное, уважение. — Личная оплата. Переход в ваше услужение. Вы понимаете, какой прецедент это создает.
— Я создаю не прецедент, а безопасность и процветание для имперских земель, лорд-канцлер. Прибыль, которую порт Хольдо принесет казне под надежной защитой, многократно окупит любые... формальности.
Валериус усмехнулся — на этот раз искренне. Игра была сыграна.
— В таком случае, я не вижу препятствий, — сказал он, отворачиваясь от фонтана и вновь встречаясь с ней взглядом. — Я буду ожидать от вас официального прошения о переводе отряда. Как только оно ляжет на мой стол, я скреплю его своей подписью.
Реелеан коротко кивнула. Это была победа. Маленькая, но важная. Сорок элитных бойцов, верных не Империи, а ей лично, станут прекрасным дополнением к ее силам и надежным аргументом в будущих спорах.
Она получила то, за чем пришла. Теперь оставалось лишь выяснить, что делал генерал О'Стренмор в компании лиса-канцлера и бледной императрицы. Но это будет уже следующая партия.

Реелеан мысленно поставила точку в разговоре. Цель была достигнута, формальности согласованы. Она сделала легкий, едва заметный реверанс, готовясь откланяться.
— Благодарю за ваше время, лорд-канцлер. Не буду вас более задерживать.
Однако Валериус, казалось, вовсе не спешил ее отпускать. Он не сдвинулся с места, а на его лице вновь появилась та самая светская, непроницаемая улыбка.
— Ну что вы, графиня, не спешите. Мы так редко находим время для непринужденной беседы, — он сделал шаг в сторону, преграждая ей путь к выходу из дворика. — Как, к слову, ваши дела в столице? Я слышал, вы приобрели несколько виноградников в южных предгорьях. Весьма дальновидное вложение, учитывая новые пошлины.
Реелеан внутренне напряглась. Эта беседа перестала быть деловой. Это был зондаж, попытка прощупать ее намерения, заглянуть за фасад холодной аристократки.
— Вино — приятное хобби, не более, — ровным тоном ответила она. — Оно успокаивает нервы.
— А торговля? Ваши караваны, как я слышал, открывают новые пути через Пепельные Пустоши. Рискованное предприятие, — его взгляд был внимательным, изучающим. — И теперь Хольдо... Столь обширные земли. Вы уже решили, как распорядитесь этим... приобретением? Порт, леса, рудные жилы... такой потенциал.
Она смотрела на него, и в ее обсидиановых глазах не отражалось ничего, кроме вежливого безразличия.
— Об этом вы, как и все остальные, лорд-канцлер, узнаете, когда придет время. Мои планы пока еще в стадии формирования.
Канцлер тихо рассмеялся, качнув головой. Он убеждался в том, что все слухи о графине Хартштерн были не просто правдой, а лишь бледной тенью реальности. Эта женщина была не просто вредной особой. Она была монолитом упрямства и воли. Если сказала, что сделает — сделает так, как считает нужным, и ничье мнение, даже его, не будет иметь значения.
«Удивительно», — подумал он, не отрывая от нее взгляда. В ней уживались несовместимые вещи. Манеры хищника, готового вцепиться в горло, и наглость невежды, не признающей авторитетов, были так филигранно замаскированы под хитрые уловки придворной интриганки, что разглядеть их мог лишь тот, кто сам был мастером подобной игры. Она не просила. Она ставила перед фактом.
Да, с ней было интересно иметь дело. Особенно когда ей что-то было нужно. А графине Хартштерн, как он теперь окончательно понял, всегда что-то было нужно. Она не из тех, кто довольствуется достигнутым. Каждый полученный актив был для нее лишь ступенью к следующей цели.
— Что ж, — произнес он, наконец делая шаг в сторону и открывая ей дорогу. — Буду с нетерпением ждать новостей о процветании Хольдо под вашим мудрым руководством.
С этой мыслью он и проводил ее взглядом. Он видел не просто аристократку, покидающую сад. Он видел, как уходит фигура с шахматной доски, только что съевшая важную пешку и уже нацелившаяся на что-то большее. И ему было дьявольски любопытно, каким будет ее следующий ход.

В планах графини был только один пункт: немедленно покинуть это место. Мысли уже неслись впереди нее, прочь из душных коридоров арены, в тишину ее кабинета. Разговор с канцлером всколыхнул куда более насущную проблему, чем получение гвардии. Слухи о ее нацеленности на рудники Красного Хребта и дальние земли, где она недавно приобрела пару виноградников... Эта информация была слишком точной, слишком своевременной, чтобы быть простой сплетней. Это была целенаправленная утечка, призванная насторожить других хищников. И Реелеan прекрасно знала, кто ее организовал.
Две крысы. Два мелких должника, которых она по своей милости отпустила, сохранив им не только жизнь, но и положение, в расчете использовать их позже для более тонких интриг. Глупая сентиментальность. Милость — это слабость, которую враги всегда принимают за глупость. Нужно было срочно дать поручение Эдварду. Найти их. Быстро. Их полезность в качестве пешек закончилась; пришло время убрать их с доски.
Погруженная в эти холодные, ясные расчеты, она едва не столкнулась с человеком, преградившим ей путь.
Кольдар.
Он словно был соткан из солнечного света и летнего неба — золотые кудри, сияющие синие глаза, открытая, обезоруживающая улыбка. При его появлении сам воздух в сумрачном коридоре будто потеплел. Он был прекрасен, как мечта поэта, и Реелеан почувствовала укол глухого раздражения. Сейчас, когда ее разум был отточен, как лезвие бритвы, для жестокой игры, эта теплая, наивная искренность казалась ей почти оскорбительной.
— Леди Реелеан! Я искал вас! — его голос был полон неподдельного восторга, словно он нашел редчайший цветок в пустыне. — Я видел, как вы вышли, и надеялся…
Она заставила себя остановиться, облачаясь в броню светской вежливости.
— Кольдар. Ваше выступление было впечатляющим. Примите мои поздравления с выходом в финал. Вы проявили незаурядное мастерство.
Ее слова были безупречны, но пусты, словно красивые, но холодные мраморные статуи. Он почувствовал это, и его сияющая улыбка слегка померкла.
— Ваша похвала — лучшая награда. Но я надеялся на нечто большее. На ваш взгляд во время боя.
— Дела государственной важности не знают расписания турниров, — ее тон стал заметно холоднее. Она сделала шаг, чтобы обойти его. — А теперь, если вы меня извините…
Он преградил ей путь, и его юношеская восторженность сменилась упрямой настойчивостью. Он встал так близко, что она могла ощутить тепло, исходящее от него, и тонкий аромат сандала и оружейного масла.
— Прошу, лишь одно слово. Почему вы так холодны со мной? Я сделал что-то не так? Оскорбил вас чем-то?
Этот разговор был ей не нужен. Он был как вязкое болото на ее пути к цели — бессмысленный и отнимающий драгоценное время.
— Ваша настойчивость начинает меня утомлять, — отрезала она, встречаясь с ним взглядом.
— Но я должен знать! — он сделал то, чего не позволял себе никто со времен ее обучения в Некролиуме. Он протянул руку и схватил ее за запястье. Его хватка была не грубой, но абсолютно уверенной. — Я не отпущу, пока вы не ответите.
И в этот момент плотина ее самообладания не просто треснула — она разлетелась на ледяные осколки. Весь накопившийся за день яд — от сплетен стражников, от скользкой игры канцлера, от безмолвной угрозы О'Стренмора — нашел свой выход.
Ее обсидиановые глаза, до этого лишь холодные, внезапно превратились в бездонные провалы, в глубине которых вспыхнул багровый огонь. Улыбка исчезла с ее лица, уступив место маске из чистого, незамутненного гнева. Кольдар почувствовал, как воздух вокруг них резко похолодел, а пальцы, которые он держал, стали ледяными.
— Ты… — прошипела она, и ее голос, лишенный всякой теплоты, стал тихим, звенящим и смертельно опасным, как натянутая тетива. — Ты смеешь требовать у меня? Некто, у кого лишь громкий титул, не доказанный высшим чином империи?

Она не повысила голос, но каждое слово было ударом хлыста.
— Ты требуешь ответа? Хорошо. Вот мой ответ. Немедленно. Убери. Свою. Руку. Или я клянусь всеми забытыми богами, ты будешь жалеть, что у тебя она когда-то была.

Юношеская гордость, смешанная с отчаянием первой любви, — опасный и горючий коктейль. Он не мог просто уйти. Он не мог принять этот холод как данность.
— Я не отпущу, — повторил Кольдар, и в его голосе упрямство боролось с мольбой. — Я не верю, что вы ничего не чувствуете. Я видел ваши глаза тогда, в гостинице «Рег». Вы были другой. Что изменилось? Прошу вас, Реелеан, просто ответьте.
Терпение. Это слово больше не имело для нее значения. Оно было конечным ресурсом, и ее запасы только что обратились в пепел.
То, что произошло дальше, случилось быстрее, чем Кольдар успел моргнуть.
Движение Реелеан было единым, плавным и смертоносным, как выпад змеи. Не было ни рывка, ни суеты. Ее свободная рука молнией метнулась к эфесу его собственного меча, висевшего на поясе. Раздался жидкий, певучий звон стали, покидающей ножны. В то же мгновение, пока его разум пытался осознать святотатство — кто-то посмел коснуться его клинка, — она совершила второе движение. Жестокий, выворачивающий сустав рывок запястьем, и его хватка разжалась сама собой от вспышки боли.
Она не отступила. Она вошла в его пространство, прижавшись к нему так близко, что он почувствовал ледяное дыхание на своей щеке. Его рука, только что державшая ее, была заведена за спину с такой выверенной жестокостью, что плечевой сустав пронзила острая боль, заставив его согнуться. Мощный толчок — и его спина с глухим стуком врезалась в холодную каменную кладку коридора.
Он ахнул, но вздох застрял в горле. Холодное, тонкое лезвие его собственного меча прижалось к его коже, прямо под челюстью. Один неверный дюйм, одно неловкое движение — и его жизнь закончится здесь, в этом темном коридоре, от собственной стали.
Он замер, глядя в ее глаза. И то, что он там увидел, заставило его кровь застыть в жилах. Это были не глаза женщины, которую он полюбил. Та, в гостинице «Рег», смеялась над его неуклюжими шутками, и в ее темных глазах он видел искры тепла, отражение огня в камине. Глаза женщины, державшей его сейчас на мушке, были двумя осколками обсидиана, двумя бездонными провалами, в которых не было ничего, кроме ледяного, всепоглощающего гнева. Он не понимал. Как та, что дарила надежду, и та, что сейчас держала у его горла смерть, могли быть одним и тем же человеком?
— Ты хочешь ответа? — прошипела она, и ее голос был тихим, как шелест осенних листьев, и острым, как край клинка у его горла. — Хорошо. Вот тебе ответ. Та девушка, которую ты вообразил себе в таверне, была маской. Удобным лицом для конкретной ситуации. Ситуация изменилась. Маска больше не нужна.
Каждое слово было ударом, ранящим глубже, чем любой меч.
— Ты для меня неинтересен, — продолжала она, чуть сильнее нажимая на клинок. Он почувствовал, как по коже потекла тонкая струйка крови. — Ты — невыгодная инвестиция. Ты — отвлекающий фактор. Ты — мальчишка, который путается под ногами у людей, занятых настоящими делами. А теперь слушай меня внимательно, потому что я не повторю дважды. Ты забудешь мое имя. Ты сотрешь из памяти мое лицо. Ты вернешься на свою арену играть в свои детские игры. И если ты еще хоть раз посмеешь отвлечь меня от моих дел…
Ее угроза повисла в воздухе, тяжелая и удушающая. Но закончить ей было не суждено.
Из тени позади нее раздался кашель.
Это был не случайный кашель больного человека. Он был сухим, нарочитым и до звона в ушах настойчивым. Звук, созданный специально, чтобы прервать, чтобы заявить о себе, чтобы без единого слова перетянуть все внимание на свою персону.
Тирада Реелеан оборвалась. Ее ярость на мгновение отступила, сменившись ледяной настороженностью. Медленно, не убирая меча от горла Кольдара, она повернула голову.
Из сумрака коридора шагнула высокая, почти скелетообразная фигура, облаченная в безупречно черный дублет с вышитыми на воротнике и манжетах серебряными весами правосудия. Лицо мужчины было худым, аристократичным, острым, как осколок льда, а глаза… глаза под тонкими седыми бровями хранили в себе пугающую пустоту зимней могилы.
Великий Инквизитор Регнар О’Шейд.
Он остановился в нескольких шагах от них, окинув сцену своим мертвым взглядом, и на его тонких губах появилась едва заметная, ядовитая усмешка.
— Мое почтение, леди Хартштерн, — его голос был таким же сухим и скрипучим, как его кашель. — Обучаете юношу тонкостям придворного этикета? Должен признать, ваши методы… весьма убедительны.