ты мой мир, который рухнул

последние несколько лет я жила одной мечтой — уехать. вырваться из этого аккуратного, уютного, удушающего городка, где каждый кирпич знает мой страх. где тени прошлого цепляются за подол юбки, даже когда кажется, что ты уже на свободе.

я хотела начать с чистого листа. но чистый лист — обманка. потому что кровь все равно темная, потому что пальцы сами тянутся к старым шрамам, потому что даже в тысяче километров от дома я буду просыпаться от их голосов в своей голове.

этот город красив, как открытка с готическим собором: строгий, холодный, вечный. восемнадцать лет здесь — это не жизнь. это отбывание срока. в клетке с позолоченными прутьями, где воздух густеет от невысказанных слов. где тюремщики — те, кто должны были быть защитой.

отец — человек из стали и чертежей. его любовь измеряется в исправленных ошибках и молчаливом одобрении. спорить? бесполезно. его истины — как формулы: неоспоримые, негибкие, железные. он не бьет, не кричит — он просто ждет, пока ты сама не сломаешься под грузом его ожиданий.

мать. когда-то в ней было что-то живое, теплое. теперь она — эхо. тень, которая шепчет: «не зли его», «уступи», «так лучше». отец сделал из нее идеальную жену: послушную, тихую, удобную. она лает на чужих, но дрожит, когда хозяин натягивает поводок. и самое страшное — я ловлю себя на том, что начинаю понимать ее. ненавидеть. жалеть. 

я люблю их. но это не та любовь, что согревает. это любовь-вина, любовь-долг, любовь-привычка. как целовать петлю на шее перед тем, как сделать шаг в пустоту.

Кохем не отпустит меня. даже если я уеду — я буду возвращаться. они будут возвращаться. во снах. в дрожи рук. в необъяснимой тоске по дому, которого никогда не было.

Лиса — мой единственный глоток свежего воздуха в этом болоте, где даже вдох пахнет затхлостью старых правил. мы с ней — как два разных алфавита, написанные на одной странице. она верит в случайности, я — в закономерность страданий. она смеётся громко, не прикрывая рот ладонью, а я до сих пор вздрагиваю, когда в доме хлопает дверь. но, видимо, есть правда в том, что противоположности притягиваются — как магнитом меня тянет к её порогу, где пахнет корицей и свободой.

её дом — антипод моего. там можно ронять посуду, не замирая в ужасе. спорить, не подбирая слова, как осколки стекла. её родители иногда обнимаются при нас — и от этого зрелища у меня сводит живот, будто я подсматриваю за чем-то запретным.

а ещё там есть Аки. колли с умными глазами и тёплым боком, в который можно уткнуться, когда ком в горле становится слишком большим. отец ненавидит собак. говорит, что они грязные, глупые, ненужные. значит, и я должна ненавидеть? наверное.

экзамены я сдала на четвёрки — ровно так, чтобы не привлекать внимания. не звезда, не позор. посредственность — лучший камуфляж. но главное испытание впереди: сказать им, что их "идеальная дочь" не пойдет за дипломом в местный университет. 

"они убьют меня за это" — эта мысль стучит в висках каждый раз, когда я представляю этот вечер. я вижу, как мои слова — "не хочу здесь, хочу там" — повисают в воздухе, тяжелые, как запах перед грозой. отец медленно откладывает вилку. мать застывает с салфеткой в руке, будто я только что плюнула в тарелку.

"сначала будет тишина", — знаю я. та самая, от которой звенит в ушах. он не закричит сразу — нет, сначала его пальцы сожмут край стола до побеления костяшек. потом он спросит ровным голосом, который хуже любого крика: "ты понимаешь, что говоришь?"

я уже вижу, как мать начнет теребить край фартука, ее глаза побегут между мной и отцом, как всегда, ища, кого успокоить первым. "доченька, ты не подумала..." — ее голос дрогнет, будто это она провинилась. а отец...

"он встанет", — мурашки бегут по спине. он встанет, и я инстинктивно отпряну к стене. не потому что ударит — никогда не бил. но его тень накроет меня целиком, и я почувствую себя пятилеткой, которая разбила вазу. "ты хочешь работать уборщицей? или тебе нравится позорить семью?"

я представляю, как мои губы шевелятся, выдавливая: "я могу попробовать в другом городе..."

"и на что ты потратишь это время?!" — его хохот будет как удар. "на свои фантазии? кто тебя будет содержать, а? ты думала об этом? или ты уже нашла себе какого-то..."

тут он бросит взгляд на мои руки — не скрываю ли я кольцо, не обманываю ли. и самое страшное — в этот момент я почувствую стыд. потому что часть меня — та, что заучила его правила наизусть — будет согласна с ним.

"я слабая. глупая. неблагодарная", — этот шепот уже звучит во мне его голосом.

но потом я вспомню, как сегодня Аки, встретив меня, помахал хвостом, хотя я не принесла лакомства. как Лиса, услышав о моих планах, не закатила глаза, а сказала: "черт, давай уже уедем вместе!" — и нарисовала в воздухе наши будущие апартаменты.

и тогда я вдруг понимаю самый страшный момент этого будущего разговора:

я смогу пережить их ненависть. но смогу ли пережить их победу, если сдамся?

тихий июльский вечер. в воздухе повисли запахи маминой выпечки — сладкие, удушающе-домашние, как в тот день, когда я в двенадцать лет сказала, что хочу заниматься рисованием. тогда отец молча разорвал мой эскиз, сказав: "глупость". теперь этот же сладкий запах щекочет ноздри, вызывая тошноту.

отец ритуально шуршит газетой. его пальцы оставляют едва заметные морщинки на бумаге — ровно такие же, как на моём дневнике, который он "случайно" нашел, когда мне было пятнадцать. тогда он целую неделю читал мне лекции о "правильном" поведении девушки.

я стою у стены, чувствуя, как колени подкашиваются. в висках стучит: раз-два, раз-два, как в тот вечер, когда я осмелилась вернуться домой на час позже. тогда он не кричал. просидел всю ночь в кресле, молча наблюдая, как я, дрожа, ем остывший ужин.

"я хотела поговорить с вами," — голос звучит чужим. ладони липнут от пота. мать оборачивается. она ещё не осознала угрозы, только губы чуть подрагивают — она уже чувствует, что равновесие вот-вот рухнет. отец не шевелится. газета — его щит.

"я хотела бы попробовать поступить в Берлин... на психолога."

тишина.

в ушах звенит. язык прилип к нёбу. в животе — свинцовая тяжесть, будто проглотила все те невысказанные слова, что копились годами. "в кохеме нет такого направления," — добавляю я, и тут же мысленно корю себя: зачем оправдываешься? ты же не виновата.

"почему именно психолог?" — его голос режет тишину, холодный и ровный, будто спрашивает о погоде. но я знаю этот тон. это тон допроса.

мой рот открывается сам: "хочу помогать людям". а в голове тут же всплывает другая фраза, ядовитая и честная: или я хочу помочь себе?

отец откладывает газету. не резко, нет — аккуратно, как хирург инструмент. "это неоплачиваемая профессия".

в горле ком. воздух густеет, становится вязким, как сироп. я чувствую, как атмосфера в комнате тяжелеет, давит на плечи. мать бессознательно прижимает ладонь к груди — её защитный жест. она уже готова броситься между нами, заслонить, замять.

"в Берлине психологи хорошо зарабатывают" — мой голос звучит чужим, заученным. аргументы на исходе.

отец смотрит на меня. "ты вообще понимаешь, что значит жить одна в другом городе?"

он не кричит. он вежлив. и от этого — страшнее.

я знаю, что сейчас скажет мать. "доченька, может, сначала попробуешь здесь, а потом...". её голос будет дрожать, а глаза умолять: "не раскачивай лодку".

но сегодня что-то во мне ломается.

"я подрабатывала. у меня есть сбережения" — это ложь. у меня только двести евро и билет в один конец, купленный тайком.

отец медленно поднимается. его тень накрывает меня целиком. "значит, ты всё уже решила без нас?"

и вот оно — настоящее предательство в его глазах. не отказ от университета. не Берлин.

а то, что я осмелилась решить что-то сама.