кукольный дом с трещиной
отец уже неделю кормит меня молчанием.
оно висит в воздухе густым, липким туманом, пропитывает стены дома, оседает на языке горьким привкусом. лишь изредка я ловлю его быстрый, острый взгляд — как лезвие, скользящее по коже. в этих взглядах — целый приговор. "разочарование. неблагодарность. предательство".
мать пытается быть мостиком между нами. она заходит ко мне в комнату с чашкой чая, который я не просила, садится на край кровати и начинает свои осторожные расспросы:
— может, все же рассмотришь местный университет? отец говорил, что там хороший факультет экономики...
ее голос дрожит — она знает, что играет не свою роль. но так было всегда: она — посредник, переводчик его воли. я смотрю на ее руки, которые безостановочно теребят край халата, и отвечаю коротко:
— я подумаю.
но думать я не собираюсь, иначе останусь здесь навсегда.
Лиса собирается в тот же университет, но на учителя начальных классов.
— дети — это же маленькие дикари! — смеется она, размахивая руками. — но в этом и кайф. их не обманешь — они чувствуют фальшь за километр.
родители поддержали ее сразу.
— мама аж всплакнула, — рассказывает Лиса, закатывая глаза, но я вижу, как она светится от их слов. — сказали, что помогут с арендой, что буду приезжать на выходные... что гордятся мной.
я киваю, улыбаюсь, а внутри — пустота и тихая, глухая злость.
почему у нее так, а у меня — иначе?
мои родители тоже меня любят, но их любовь — другая. она измеряется в молчании, в одобрении, которое нужно заслужить, в границах, которые нельзя переступать. их любовь — это "мы лучше знаем", "ты еще маленькая", "не выдумывай".
их любовь душит.
после того разговора я стала проводить с Лисой еще больше времени.
мы сидим у нее дома, и я ловлю себя на мысли, что дышу глубже. здесь можно громко смеяться. можно спорить. можно сказать "я не согласна" — и никто не посмотрит на тебя, как на предателя.
Аки тычется мордой мне в колени, и я глажу его, чувствуя, как тепло его шерсти согревает мои ледяные пальцы.
— ты же все равно уедешь, да? — как-то раз спрашивает Лиса, не поднимая глаз от учебника.
я замираю.
— да, — отвечаю тихо, но уверенно. — даже если они не простят.
она кивает, будто и не ожидала другого ответа.
— тогда держись, — говорит она просто.
и в этих словах — больше поддержки, чем во всех молчаливых ужинах дома.
дома я стала призраком.
тихо захожу, тихо выхожу. не включаю свет поздно, не стучу тарелками. отец все так же молчит. мать все так же пытается "наладить контакт".
но я уже не та девочка, которая ждет их одобрения. я — та, что тихо собирает чемодан. та, что считает дни. та, что однажды просто не вернется. и пусть их любовь — другая, но моя — тоже. и она больше не впишется в их рамки.
день отъезда.
пасмурное утро, но без дождя — только молнии, рассекающие небо на куски, как ножницы, режущие последние нити. я стою посреди своей комнаты, вернее — того, что от нее осталось. пустые полки, где раньше теснились книги. голый шкаф, в котором больше не висит ни одной моей вещи. даже плюшевый кролик, мой немой свидетель всех этих лет, исчез — я специально оставила его на чердаке, чтобы не брать с собой ничего, что напоминало бы о детстве.
выхожу в коридор.
отец сидит за кухонным столом, его пальцы сжаты в кулаки, но лицо — каменное. его глаза прожигают меня насквозь, будто пытаясь выжечь непокорность еще до того, как я переступлю порог. он медленно поднимается — я инстинктивно замираю, как когда-то в детстве, когда он заставал меня за чем-то запретным.
мать стоит у двери, бледная, будто вся кровь из нее вытекла. ее губы дрожат, а грудь не двигается — она замерла в этом неестественном состоянии, будто боится, что даже дыхание сейчас будет предательством.
отец подходит ближе. останавливается в метре от меня — дистанция, достаточная, чтобы я почувствовала его запах: одеколон, сталь и что-то горькое, возможно, ярость.
— ты вернешься, — говорит он, и его голос тихий, почти ласковый, но от этого только хуже. — когда тебя используют и выбросят. когда поймешь, что мир не ждал тебя с распростертыми объятиями.
я чувствую, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от осознания: он действительно верит в это. искренне ждет моего падения.
— и тогда, — он делает паузу, его взгляд скользит по моему лицу, будто запоминая каждую черточку, — я решу все за тебя. куда и на кого пойти учиться. за кого выйти замуж и сколько детей родить.
его рука поднимается — я невольно вздрагиваю, но он лишь поправляет воротник моей куртки.
— я буду ждать, доченька. в этих словах нет любви. только обещание.
и самое ужасное — где-то в глубине, под всеми слоями ненависти и страха, крошечная часть меня все еще верит, что он прав.
но я поворачиваюсь к двери.
потому что даже если он окажется прав — даже если мир действительно разобьет мне лицо в кровь, то лучше разбиться вдали от дома, чем сгнить в нем целой.
мать провожает меня до перрона молча.
это не та тишина, что была дома — тяжелая, удушающая. здесь, между нами, висит что-то другое. признание поражения? облегчение? или просто нехватка слов после всех этих лет немых компромиссов?
посадка уже началась. голос диктора объявляет последний вызов, но мы стоим, разделенные чем-то большим, чем расстояние.
она внезапно обнимает меня — осторожно, будто боится раздавить. ее руки дрожат, когда она сует мне в ладонь плотный конверт.
— тут хватит на пару месяцев аренды, — шепчет она, оглядываясь через плечо. — копила... когда могла.
ее глаза бегают по перрону — ищут ли они отца или просто проверяют, не заметил ли кто этот странный акт непослушания?
она целует меня в макушку — так же, как делала, когда я была маленькой и пугалась грозы. только теперь гром гремит не в небе, а у меня внутри.
— звони иногда, — говорит она и быстро отходит, не дожидаясь ответа.
я вижу, как ее фигура уменьшается, растворяясь в толпе. не кричу "люблю тебя". не машу. только короткое "спасибо", которое теряется в грохоте колес.
поезд трогается. я сижу у окна, сжимая конверт так сильно, что пальцы немеют. за стеклом проплывают знакомые места, которые вдруг становятся чужими.
и тогда приходит осознание: я сделала это. не просто уехала. вырвалась. сбежала.
поезд набирает скорость, и вместе с ним нарастает странное чувство в груди — не радость, не страх, а что-то третье. оно похоже на первый вдох после долгого ныряния. на боль освобожденной конечности. на начало чего-то, что больше не будет принадлежать им.