свобода пахнет плесенью в вентиляции
Берлин встречает меня теплым ветром, который пахнет совсем не так, как воздух Кохема. здесь даже солнце светит иначе — будто не сверху вниз, а со всех сторон сразу, омывая своими лучами широкие улицы и разноцветные фасады.
Лиса уже обжилась здесь несколько дней назад вместе с родителями. они нашли нам небольшую квартиру в пятнадцати минутах от университета — скромную, но свою. я сказала ей, что смогу оплатить только первые месяцы, а потом придется искать работу.
— не парься! мама с папой сказали, что помогут, пока не встанем на ноги.
ее родители улыбаются мне так тепло, будто я не просто подруга их дочери, а почти что вторая дочь. это чувство — такое непривычное, такое почти пугающее в своей новизне — заставляет что-то сжиматься у меня внутри.
я стою посреди новой жизни и не могу поверить, что это реальность.
воздух здесь другой. он не давит на грудь, не заставляет подсчитывать каждый вдох-выдох. даже шум машин звучит как-то по-новому — не угрожающе, а живо, динамично, как биение огромного города.
квартира оказалась на третьем этаже старого, но ухоженного дома. когда я поднимаюсь по винтовой лестнице, мои пальцы скользят по кованым перилам — холодным и ребристым, совсем не похожим на полированный дуб нашего дома в Кохеме.
Лиса встречает меня в дверях квартиры с объятиями, от которых захватывает дух.
— ты сделала это! — ее голос звенит от восторга, а глаза сияют так ярко, что, кажется, могут осветить всю комнату.
я улыбаюсь в ответ, но это скорее автоматическая реакция. где-то в глубине сознания все еще живет страх, что вот-вот проснусь в своей старой комнате, под тяжелым одеялом отцовских ожиданий. умоляю, если это сон, то пусть он никогда не кончается.
крохотная прихожая ведет в продолговатую комнату, которая служит одновременно гостиной и кухней. стены выкрашены в теплый желтоватый цвет, который кажется особенно ярким после серых обоев моей прежней комнаты. на полу — потертая плитка с причудливыми узорами, каждый участок которого, кажется, хранит истории предыдущих жильцов.
мои ноги сами несут меня вперед, будто проверяя реальность этого пространства.
я провожу ладонью по краю плиты — старой эмалированной, с чуть облупившимся покрытием. над ней висит рейлинг с кастрюлями разного размера. одна из них, самая маленькая, болтается на крючке, издавая едва слышный звон при моем движении.
подхожу к большому окну с деревянной рамой. оно открывается наружу, а не вверх-вниз, как я привыкла. когда я толкаю створку, в комнату врывается шум улицы — смешанный гул голосов, трамваев и уличных музыкантов.
на подоконнике остались следы от цветочных горшков — круглые отметины на выгоревшем от солнца дереве. я представляю, как поставлю здесь стакан с дешевыми полевыми цветами... и тут же ловлю себя на мысли, что впервые планирую что-то, не оглядываясь на чье-либо мнение.
наша комната — точнее, бывшая гостиная, перегороженная книжным стеллажом. за ним стоят две узкие кровати, между ними — тумбочка с зеркалом.
я опускаюсь на свой матрас. пружины скрипят характерным звуком, который сразу выдает его студенческое происхождение.
особое внимание привлекает крохотная ванная комната с ретро-плиткой. душ окружен полупрозрачной занавеской в мелкий цветочек, которая, кажется, висит здесь со времен падения Берлинской стены.
я включаю воду — трубы глухо стонут, прежде чем выплюнуть ржавую струю, которая постепенно становится прозрачной. зеркало над раковиной покрыто паутиной трещин по краям, будто кто-то пытался в него выстрелить, но промахнулся.
— ты представляешь, — говорю я, глядя на свое отражение, раздробленное этими трещинами, — здесь могла жить какая-нибудь восточноберлинская семья...
— а теперь живет восточноберлинская ты! — перебивает Лиса.
я смеюсь, и этот смех странно отдается в пустой пока квартире.
ночью, когда Лиса засыпает под гул трамваев за окном, я встаю босиком на холодный паркет и медленно обхожу "наше королевство" еще раз: проверяю, как скрипит третья доска у порога, нахожу на кухонном шкафчике выцарапанное сердечко с именами, обнаруживаю в углу коридора забытую предыдущими жильцами пуговицу
каждая из этих мелочей кажется мне важнее диплома или одобрения отца. потому что они — мои. только мои.
я возвращаюсь к окну. где-то там, в ночном Берлине, светятся витрины, смеются люди, проезжают машины. а здесь, в этой квартире с чужой историей, начинается моя собственная.
и впервые за восемнадцать лет я чувствую не страх перед будущим, а жгучее любопытство: что еще я обнаружу в этом городе? в этих стенах? в самой себе?
первые дни пролетели в вихре простых, но таких новых ритуалов. мы с Лисой превращали чужое пространство в свое: в ванной теперь висит круглое зеркало в позолоченной оправе, купленное на распродаже. оно отражает свет иначе, чем то, треснутое — шире, свободнее, но почему-то мне в нем сложнее узнавать собственное лицо.
я трижды перемывала полы в прихожей, пока плитка не стала холодно блестеть, как лед. Лиса смеялась, что я превращаю уборку в медитацию. на кухне мы повесили дешевые шторы с подсолнухами. они колышутся при каждом сквозняке, отбрасывая на стены трепещущие тени — совсем не такие, как тяжелые портьеры в родительской гостиной.
вечерами, за чашкой травяного чая (Лиса настаивает, что кофеин мне противопоказан), мы строили планы:
— представляешь, у тебя будет курс по когнитивным искажениям! — подруга щелкает печеньем, оставляя крошки на только что вымытом полу. — может, наконец поймешь, почему твой отец...
она ловит мой взгляд и заглатывает конец фразы.
магазин у дома стал нашим маленьким приключением. Лиса уже знает всех работников по именам, ее смех звенит под сводами узких проходов между полками. я же молча складываю в корзину продукты, тщательно сверяясь со списком — привычка, въевшаяся слишком глубоко.
— о, тетушка Вебер! это моя подруга, — Лиса обнимает меня за плечи, представляя седой кассирше. та улыбается мне так, словно видит сквозь кожу все мои страххи.
— добро пожаловать в Берлин, детка, — ее голос хрипит, как старый патефон. — здесь все когда-то начинали с нуля.
мы готовим ужин вместе — Лиса режет овощи неровными ломтиками, я аккуратно раскладываю их на сковороде. запах чеснока и тимьяна заполняет квартиру, но почему-то кажется, что он должен пахнуть иначе. более... правильно.
и вот, когда все идеально — чистый дом, полный холодильник, смеющаяся подруга рядом — меня накрывает волной тошнотворного осознания: я не имею права быть счастливой.
где-то в Кохеме отец сидит за пустым столом, ведь мать не решится готовить его любимые блюда без "главного едока". где-то на старом чердаке пылится брошенный плюшевый кролик. где-то...
— ты опять там, — Лиса тыкает вилкой в мою руку. — вернулась в свою берлогу?
я пытаюсь улыбнуться, но губы предательски дрожат.
— просто... не понимаю. почему мне так паршиво, если все хорошо?
Лиса откладывает тарелку, ее лицо становится серьезным:
— потому что тебя всю жизнь учили, что "хорошо" — это когда отец доволен, а теперь твой мозг требует привычной порции одобрения, которого не получит.
она произносит это так просто, будто объясняет теорему. но в ее глазах — понимание.
я смотрю на наши тарелки — еда остыла. на шторы — одна уже съехала набок. на пол — крошки все-таки остались.
и внезапно осознаю: возможно, свобода — это не только право выбирать. но и право чувствовать себя паршиво без всякой видимой причины. без необходимости оправдывать каждую эмоцию.
без обязательного "потому что".