приглашение в другую жизнь
за три дня до начала учёбы университет встретил нас прохладным эхом коридоров. нужно было взять расписание и получить учебники. мраморные ступени в главном холле были отполированы до зеркального блеска — я ловила себя на том, что стараюсь ступать осторожнее, будто боясь оставить следы. Лиса же бежала впереди, её шаги звонко отдавались под сводами, нарушая академическую тишину.
мы бродили по бесконечным переходам, заглядывая в аудитории через стеклянные двери: в одной — амфитеатр старых деревянных парт, исписанные поколениями студентов. Лиса тут же уселась на самое верхнее место, изображая профессора с важным видом, пока я снизу ловила её смех, разлетающийся эхом.
в другой — портреты учёных с суровыми лицами. "смотри, твой отец в парике!" — Лиса тыкала в изображение лысеющего математика, и мы хохотали так громко, что из соседнего кабинета высунулся охранник.
когда вышли во двор, зелень ударила в глаза. не та аккуратная, подстриженная, как в Кохеме, а буйная, почти дикая: деревья скрипели ветками, будто споря друг с другом; клумбы цвели хаотичным разноцветьем — маки с ромашками, без намёка на порядок; скамейки стояли криво, а их ножки тонули в разросшейся траве.
Лиса кружилась посреди этого буйства, её зелёные глаза сливались с листвой, становясь частью пейзажа. она уже успела познакомиться с двумя девушками из своей группы — болтала с ними о встрече этим вечером, строя планы, которые включали и меня.
я же сидела под дубом, ощущая кору спиной, и думала:
почему здесь так красиво, а на душе — как после долгого плача?
Лиса поймала моё настроение. присела рядом, сорвав травинку:
— знаешь, что самое страшное? — она положила стебель мне на ладонь. — ты привыкнешь. к этому воздуху. к этому шуму. к тому, что можешь выбирать.
травинка колола кожу. я сжала её в кулаке, чувствуя, как сок оставляет липкий след.
— а они? — прошептала я.
— они научатся дышать без тебя, — Лиса встала, отряхивая джинсы. — как и ты без них.
в её голосе не было жестокости. только правда, которую я пока не могла принять, но уже начала ощущать: каждый лист на этих деревьях, каждый кирпич в стенах — всё здесь шептало, что побег не предательство.
а первый шаг к себе — это тоже форма любви.
Лиса нервно перебирала вещи в шкафу уже третий час, будто готовилась не к простой встрече, а к ритуальному обряду посвящения во взрослую жизнь.
— ты же пойдешь, да? — она бросила в мою сторону взгляд, полный мольбы, прежде чем надеть четвертое за вечер платье.
я приподняла учебник по возрастной психологии, словно пытаясь найти в нем оправдание своему нежеланию социализироваться. но в глубине души понимала — мне нужно это. хотя бы для того, чтобы доказать себе, что могу.
парк встретил нас вечерней прохладой. мы стояли у фонтана, и я ловила себя на том, что подсознательно ищу взглядом полицейских — привычка из маленького городка, где каждый твой шаг на виду.
Ханна появилась первой — рыжие кудри, рассыпавшиеся по плечам, казалось, горели в лучах заката. за ней возникла Эвелин — ее пепельные волосы, коротко стриженные, создавали резкий контраст с черной кожанкой. они излучали ту же энергию, что и Лиса — будто их внутренний свет был выставлен на максимальную яркость.
— значит, вы из того... как его... Кохема? — Ханна щурила глаза, будто пыталась представить наш город на карте.
Лиса с энтузиазмом начала рассказывать о серых улочках, о реке, в которой нельзя купаться из-за стоков завода, о нашей школе с вечно заклинившими дверями.
я наблюдала, как ее слова создают в их воображении картинку, такую далекую от их берлинской реальности.
Эвелин тем временем достала пачку сигарет. движение ее пальцев было отточенным, почти элегантным.
— расслабляет, — она сделала глубокую затяжку, выпуская дым кольцами.
я невольно вдохнула этот запах — едкий, горьковатый, но почему-то манящий. в шестнадцать я тайком мечтала попробовать, представляя, как это сделает меня взрослее, независимее. но в Кохеме курение девушки приравнивалось к моральному падению. отец говорил...
— хочешь попробовать? — Эвелин протянула пачку, прервав мой мысленный монолог.
Лиса замерла, ее глаза расширились. она знала, что за этим предложением стоит больше, чем просто сигарета.
— спасибо, — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — но не сегодня.
Эвелин ухмыльнулась, но не стала настаивать. Лиса выдохнула — я не могла понять, с облегчением или разочарованием.
когда мы шли обратно, я смотрела на наши тени, растянувшиеся на асфальте — три яркие, одна более приглушенная.
мы рухнули на кровать одновременно, как два изможденных путника после долгой дороги. пружины жалобно скрипнули под нашим весом, будто протестуя против такого бесцеремонного обращения.
Лиса тут же начала говорить. ее слова вылетали торопливо, путались, накладывались друг на друга — она была похожа на ребенка, который боится забыть рассказать самое важное перед сном.
— Ханна уже три года занимается волонтерством с бездомными, представляешь? а у Эвелин мать — известный архитектор! они такие... настоящие, — она размахивала руками, тени от ее пальцев танцевали по потолку.
я лишь мычала в ответ, в такт ее восторженному монологу. мое внимание было приковано к трещине на потолке, которая изгибалась точно так же, как вена на шее отца в моменты гнева.
— и самое крутое! — Лиса резко повернулась ко мне, ее глаза горели как два фонарика в темноте. — завтра четвертый курс устраивает вечеринку для первокурсников. это типа традиция. мы обязательно пойдем!
в ее голосе звучала та самая интонация, которая не оставляла пространства для отказа. но мне и не хотелось отказываться. мысль о вечеринке вызывала во мне странную смесь эмоций: страх — я представляла, как стою у стены, не зная, куда деть руки, в то время как все вокруг будут легко общаться и смеяться; возбуждение — никто не будет звонить каждые два часа, требовать объяснений, диктовать время возвращения; любопытство — каково это — быть частью той самой "молодежной жизни", которую я знала только по сериалам.
— ты же понимаешь, — я перевернулась на бок, чтобы видеть ее лицо, — я никогда не была на таких вечеринках.
Лиса фыркнула, как будто я сказала что-то смешное:
— ничего сложного. пьем, танцуем, знакомимся. если что-то пойдет не так — просто уйдем.
ее слова звучали так просто, будто она говорила о походе в магазин, но для меня это было как прыжок с парашютом — захватывающе и пугающе одновременно.
я закрыла глаза, представляя себе этот вечер. музыка, смех, возможно, первая в жизни рюмка чего-то крепкого. никаких осуждающих взглядов, никаких правил, кроме тех, что я установлю сама.
— мы идем, — сказала я тихо, но твердо.
и впервые за долгое время почувствовала не тоску по дому, а предвкушение чего-то нового.
Лиса засмеялась и обняла меня:
— вот и отлично! теперь главное — решить, что надеть.
я улыбнулась в ответ, осознавая, что это, пожалуй, первое в жизни решение о наряде, которое будет продиктовано только моими желаниями, а не чьими-то ожиданиями.
трещина на потолке вдруг показалась мне просто трещиной — без символов, без скрытых смыслов. просто дефект штукатурки, который когда-нибудь мы заделаем.
на следующее утро я проснулась от хаотичных звуков, вторгшихся в мой сон – металлический лязг, приглушенное ругательство, запах чего-то подгоревшего. медленно открыла глаза, наблюдая, как солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в шторах, освещает частицы пыли, танцующие в воздухе.
Лиса металась по комнате, словно заводная игрушка: ее босые ноги шлепали по линолеуму, оставляя мокрые следы от только что принятого душа. в одной руке она сжимала половник, в другой – телефон, с которого доносились голоса кулинарного блогера. на ее обычно аккуратно светлых собранных в хвост волосах красовалась странная заколка в виде вилки – видимо, первое, что попалось под руку
я приподнялась, чувствуя, как пружины кровати протестуют против моего движения.
– ты чего так рано? – мой голос прозвучал хрипло от сна. я машинально потянулась к тумбочке, где в Кохеме всегда стоял стакан воды, но наткнулась лишь на учебник по психологии.
Лиса замерла, повернувшись ко мне с виноватым выражением лица. ее брови были приподняты, а губы сложены в универсальную гримасу "я-накосячила-но-это-не-страшно".
– ой, я не хотела тебя будить! – она сделала шаг вперед, случайно наступив на брошенную футболку. – просто... хотела сделать сюрприз. блинчики, понимаешь? настоящие, как у моей бабушки.
она махнула рукой в сторону кухни, откуда уже выползала тонкая струйка дыма. я почувствовала, как уголки моих губ непроизвольно дрогнули.
– но задержалась в ванной... и вот... – Лиса беспомощно развела руками, – первый блинчик превратился в уголь.
мой смех вырвался неожиданно – тихий, сонный, но искренний. он разлился по комнате, смешавшись с треском подгоревшей сковороды и руганью соседа за стеной.
в этот момент я осознала странную вещь: дома я бы уже вскочила, помогая убирать последствия, испытывала бы чувство вины за смех и скорее всего, получила бы лекцию о нерациональном использовании продуктов
но здесь, в этой крошечной берлинской квартире, я просто откинулась на подушку, наблюдая, как Лиса пытается спасти ситуацию, и понимала – можно просто радоваться нелепому моменту. без оглядки. без последствий.
– ладно, – вздохнула я, наконец поднимаясь с кровати. – давай вместе. может, хотя бы второй блинчик получится съедобным.
часы показывали шесть вечера, когда я осознала — через два часа мы переступим порог той самой "запретной" реальности, о которой раньше могла только читать в книгах. Лиса уже третий час превращала нашу крохотную ванную в салон красоты: плойка шипела, обвивая ее светлые пряди упругими волнами, а на раковине выстроились баночки с кремами, палетки теней и кисточки.
я наблюдала за этим ритуалом, ощущая странное трепетание под ребрами — не страх, но что-то близкое к предвкушению первой поездки на американских горках.
приняв ванну (слишком горячую, как всегда — привычка согреваться изнутри), я стояла перед зеркалом, выпрямляя утюжком свои черные волосы. пар поднимался от прядей, создавая иллюзию, будто я таю, как утренний туман над берлинскими крышами.
потом настал черед гардероба. я разложила на кровати все привезенные вещи, и вдруг осознала, что все это — молчаливые свидетели домашней цензуры. юбки, тщательно подобранные матерью, чтобы выглядело не вызывающее, закрытые кофты и джинсы, купленные только потому, что "они хоть и узкие, но темные".
Лиса, заметив мою задумчивость, подошла с тушью в руке:
— что-то не так?
я провела пальцем по швам самой короткой из моих юбок (все равно на 10 см ниже колена), ощущая, как внутри поднимается странный бунт.
— впервые в жизни я могу надеть то, что хочу. и я даже не знаю, что именно, — мой голос прозвучал тише, чем я планировала.
ее глаза расширились — сначала от непонимания, потом от внезапного озарения. без слов она потянула меня к своему шкафу.
через десять минут я стояла перед зеркалом в короткой черной юбке, которая еле еле прикрывала, то что хотелось бы и в бордовом топе с открытыми плечами. Лиса настаивала на каблуках, но тут я уже решила нацепить свои черные кеды.
— отец бы убил меня, — прошептала я, наблюдая, как незнакомая девушка в зеркале поправляет прядь за ухо дрожащими пальцами.
Лиса положила руку мне на плечо:
— но ты здесь. и тебе восемнадцать. и сегодня вечером... — она сделала паузу, ловя мой взгляд в отражении, — ты будешь просто Мирой. без приставок "чей-то" и "для кого-то".
когда мы выходили из дома, я поймала себя на мысли — впервые за долгие годы я не оглядываюсь назад, проверяя, одобрил бы кто-то мой наряд.
а ветер, игравший с подолом моей юбки, казалось, шептал: "поздравляю с первым днем настоящей жизни".