ты мой мир, который рухнул

ночь втягивала меня в свои черные вены - незнакомые улицы, слепые фасады, редкие фонари, отбрасывающие островки грязного света на мокрый асфальт. холод пропитал кости сквозь тонкую розовую ткань, но внутри горел огонь стыда такой силы, что он заглушал все. тело двигалось на автопилоте, ведомое лишь инстинктом бегства.

вывеска круглосуточного магазина вспыхнула впереди как ложный маяк. флуоресцентный свет внутри был неестественно ярким, выставляя напоказ ряды упакованной еды. вид печенья, шоколадных батончиков вызвал не голод, а тошнотворный спазм. желудок сжался в комок. только жидкость. холодная, обжигающая, способная смыть хоть немного этого вкуса страха с языка.

я схватила первую попавшуюся банку газировки - что-то кисло-сладкое, яркое. и замерла. витрина за кассой. ряды пачек. сигареты. в мозгу, затуманенном паникой и стыдом, всплыли обрывки фраз: "...успокаивает...", "...расслабляет...". я бы отдала все. всю свою гордость, весь разум, всю оставшуюся волю - за глоток спокойствия. за миг, когда земля перестанет уходить из-под ног, а голос в голове замолчит.

подошла к кассе. молодая девушка за стойкой, с пустым взглядом и наушником в одном ухе, даже не подняла головы.

-здравствуйте, - мой голос прозвучал хрипло. - оплата по карте. и... вон ту пачку сигарет. и зажигалку. я ткнула пальцем в знакомую пачку - те, что курит Лиса. не понравится - отдам ей. мысль-оправдание, такая же хлипкая, как моя решимость.

кассирша молча протянула руку, взяла пачку, провела сканером, сунула в пакет с банкой. ее пальцы двигались автоматически, без тени интереса. она продавала мне грех так же буднично, как пакет молока. карта чиркнула, пискнула. я получила пакет с добычей - символом моего падения, моей слабости, моего отчаянного жеста в пустоту.

вышла. тело больше не дрожало от холода. на смену пришло оцепенение. глубокое, тотальное. было все равно. равнина отчаяния, где не росли ни чувства, ни мысли. я достала телефон. карты. дом. тридцать минут пешком. тридцать минут сквозь этот ад собственного изготовления. ноги подкосились. я опустилась на мокрый бордюр, не чувствуя холода камня сквозь тонкую ткань юбки.

дрожащими пальцами вскрыла пачку. вытащила белую цилиндрическую палочку обречения. зажигалка чиркнула, пламя дрогнуло на ветру. первая затяжка. горький, едкий дым ворвался в горло, как наждак. спазм. глухой, рвущий кашель. слезы выступили на глазах. идиотка.

вторая затяжка. третья. меньше. аккуратнее. спустя пару раз... что-то сдвинулось. не спокойствие. не умиротворение. но тяжелая, серая вата начала заполнять пространство внутри черепа. притупились острые грани паники. стыд ушел куда-то глубоко, накрытый этим дымным покрывалом. в голову, вместо хаотичного гула, отдало чем-то приятным - тяжестью, расслаблением мышц шеи, странной пустотой, где раньше бились навязчивые мысли. ложь тела. химический обман. но в тот момент, сидя на мокром бордюре в проклятой розовой кофте, с банкой дешевой газировки в одной руке и тлеющей сигаретой - отравой - в другой, это было единственным спасением. минутным. ядовитым. но спасением. я затянулась глубже, закрыв глаза, пытаясь утонуть в этом мнимом, дымном покое, пока он не рассеялся, оставив лишь горький привкус и осознание новой пропасти, в которую я только что шагнула.

ключ скрипнул в замке, словно протестуя против моего возвращения. я едва переступила порог, еще не сбросив мокрые кеды, как фигура метнулась из гостиной.

- Мира! - голос был не криком, а сдавленным визгом стальной пружины, вот-вот готовой лопнуть. холодные руки вцепились в мои плечи, развернули лицом к себе. в ее широко раскрытых глазах бушевал ураган - переживание, слепящее и яростное, смешанное с чистой паникой.

-где ты была?! что случилось?! где твое пальто?! тебе телефон для чего нужен, скажи мне?!

слова вылетали пулеметной очередью, горячими осколками.

- мне Билл позвонил! сказал, ты себя плохо чувствуешь, а потом - бац! - и вовсе убежала! в чем дело?!!

ее пальцы, цепкие и сильные, осматривали меня, будто ища переломы, ссадины, видимые следы катастрофы. толкали, поворачивали. взгляд сканировал розовую кофту, спутанные волосы, лицо, наверняка все еще бледное, с красными прожилками у глаз. проверяла все ли со мной в порядке. физически.

выверни меня наружу, Лиc, - пронеслось в голове с горькой, кровавой иронией. выверни, как старый карман, и ты увидишь не синяки. увидишь настоящие, кровоточащие раны. увидишь страх, который грызет изнутри. стыд, который жжет как кислота. и эту черную дыру непонимания - почему он? почему так? но слова были похоронены под грудой ледяных обломков где-то в горле. язык прилип к нёбу. голосовые связки онемели.

все, что смогло вырваться наружу - был звук. низкий, хриплый стон, похожий на предсмертный хрип раненого зверя. а потом - слезы. не тихие струйки, а горький, срывающий душу плач. все тело содрогнулось в рыдании. я рухнула вперед, уткнувшись лицом в ее теплую, знакомую грудь, в запах ее духов, в островок реальности, которая еще не рухнула. пальцы вцепились в ткань ее кофты, как утопающий в соломинку.

она резко замолчала. словно кто- выключил звук. ее тело, секунду назад напряженное, готовое трясти и допрашивать, вдруг обмякло. а потом - объятие. не порывистое, не сжимающее. аккуратное. бережное. невероятно осторожное. руки обвили мою спину легким, но нерушимым кольцом. одна ладонь легла на затылок, пальцы впутались в мои мокрые волосы. будто боялась сломать еще больше. будто держала не подругу, а осколки хрустальной вазы, рассыпавшейся у нее на глазах.

тишина квартиры наполнилась только одним звуком - моим разрывающимся, неконтролируемым плачем. и ее молчанием. глубоким, принимающим, защищающим. в этом молчании не было вопросов. не было осуждения. было лишь признание катастрофы. и тихое обещание удержать обломки, пока они не перестанут резать так больно. я плакала, а она держала. крепко. бережно. как якорь в шторме моего личного ада.

воскресенье. поздний вечер. тени в комнате стали длинными и густыми, как деготь. все выходные я пролежала в кровати. не спала. не читала. просто лежала, уставившись в потолок. тело было тяжелым, чужим, словно налитым свинцом стыда и опустошения.

Лиса приходила. тихими шагами. ставила на тумбочку тарелку с недоеденным бутербродом, стакан чая, остывающий до комнатной температуры. садилась на край кровати. молчала минуту, две. потом начинала аккуратно. без давления. без нажима. голосом, мягким, как вата.

-Мира?.. может, просто... расскажешь? что там случилось? в баре?

-тебе плохо? физически? голова? живот?

-хочешь, я что-нибудь смешное включу? старую комедию? помнишь, как мы...

ее заботливые щупальца касались моего молчания, осторожно, но натыкались на глухую броню. говорить? о нем? о том, как его вид превратил меня в трясущуюся идиотку? о том, как я сбежала, как последняя трусиха? о том, как курила на бордюре, как отброс? не хотелось. слова казались ножами, способными только глубже вспороть и без того кровоточащие раны.

наконец, в понедельник утром, когда ее тревога стала почти осязаемой, как запах гари, я выдавила из себя ложь. голос хриплый, безжизненный:

-просто... накопилось всего, Лиc. устала. отлежусь еще денек - и все будет хорошо.

она кивнула. медленно. ее глаза, обычно такие ясные, были затуманены. но не поверила. ни на секунду. я слишком плохо вру. каждая фальшивая нота резала воздух, как пила. а она слишком хорошо меня знала. знает ту Миру, что не ложится пластом от "усталости". знает, что за "накопилось" скрывается пропасть. она видела это в моих глазах, когда я рыдала в прихожей - бездну. но она лишь сжала губы, погладила меня по руке поверх одеяла - легкое, мимолетное прикосновение.

-ладно, солнышко. отдыхай.

и ушла, оставив меня гнить в моей лжи и одиночестве. мысленно я извинялась перед ней. кричала внутри: прости! прости, что лгу! прости, что не могу сказать! прости, что я такая слабая!

телефон на тумбочке мерцал тускло. уведомления от Билла.

"Мура, привет. как ты? отходишь?"

"что тогда случилось? я растерялся. извини, если что не так :("

"могу чем-то помочь? привезти еды? лекарств?"

каждое сообщение - укол совести. он, добрый, надежный Билл, который только хотел скрасить вечер. который видел мой позорный побег. который теперь переживает. винит себя? перед ним я тоже мысленно извинялась. прости, Билл. прости за этот цирк. прости, что не могу ответить. прости, что я - это я. но пальцы не тянулись к телефону. отвечать? объяснять? невозможно. стена была слишком толстой. я лишь глубже зарывалась в подушку, отворачиваясь от мерцающего экрана, как от света фонаря в камере пыток.

завтра. слово висело в комнате тяжелым, отравленным колоколом. завтра нужно. на учебу. на работу, с которой я сегодня отпросилась. нужно встать. одеться. выйти. где взять силы? силы просто поесть - проглотить хоть кусочек, чтобы не упасть в голодный обморок на паре? силы поднять голову? силы встретить в универе его. в коридоре. в столовой. у выхода. его взгляд - насмешливый? равнодушный? холодный. я не переживу этой истерики еще раз. не переживу нового позора. нового бегства. нового бордюра и сигареты. тело сжалось в комок под одеялом, как будто пытаясь стать невидимым.

и тогда, в кромешной тишине комнаты, прозвучал голос. четкий, резкий, как удар хлыста, высекающий искры из памяти:

"...тебя используют и выбросят.... мир не ждал тебя с распростертыми объятиями."

он был прав.

холодная, жестокая, неопровержимая правда пропитала до костей, как яд. мир не просто не обнял. он подставил подножку у самого порога. а я, дура, с надеждами, поверила, что может быть иначе. теперь оставалось только лежать. ждать удара. или раствориться в этой темноте, став частью трещины на потолке.

вечер втягивался в окна синевой предсумеречной дымки. я все-таки смогла. не триумф, а крошечная, выстраданная победа над свинцовой апатией. немного поесть - ложка супа, половинка яблока. еда казалась безвкусной, глиной, но желудок не взбунтовался. принять ванну - долгую, почти ошпаривающую, пытаясь смыть с кожи невидимую грязь стыда и сигаретной копоти. вода унесла часть тяжести, оставив кожу розовой и уязвимой.

потом - погладить одежду. ритуал нормальности. серые джинсы, безликие. черная толстовка с капюшоном - панцирь, глубокий карман для спрятанных рук. все те "новые" вещи были скомканы и засунуты на самую дальнюю полку шкафа, под груду старых свитеров. спрятаны, как улики преступления. выкидывать жалко - в этом была горькая ирония. жалко не вещи, а ту девушку, которая на секунду поверила, что может их носить.

Лиса, вернувшись с университета, молча протянула пакет. мое пальто. "Билл передал", - сказала она просто, но в ее глазах читался немой вопрос и облегчение, что я встала. я кивнула, сжимая ткань. оно пахло чужим баром, дымом и... его одеколоном? или показалось?

-скажу ему спасибо завтра, - пробормотала я, глядя в окно. "расскажу... про все. мать. отца. всю эту... карусель. все, что захочет знать, но умоляю пусть не спрашивает про тот случай."

Лиса молча кивнула. она понимала язык недоговорок.

она ушла в магазин, оставив меня одну в наступающих сумерках. тишина квартиры снова стала гулкой. я завернулась в плед - не от холода, а от чувства незащищенности. и тогда, под вой ветра за окном, решилась. спустя два месяца. пальцы сами набрали знакомый, выжженный в памяти номер. гудки. долгие. мучительные. каждый - удар молотка по виску. повесить трубку. сейчас же. рука дрожала.

"Мира!" - голос матери ворвался в тишину, резкий, с непривычной нотой... радости? "я так ждала, когда ты позвонишь! сама не могла... знаешь..." пауза. "виновата," - добавила она тише, и в этом слове был целый океан невысказанного: страх, беспомощность, вина перед дочерью, которую не смогла защитить.

"прости, времени совсем не было," - солгала я автоматически, играясь с прядью волос, как в детстве, когда боялась смотреть в глаза. голос звучал плоским, как доска. "у меня все хорошо. квартира уютная. университет хороший. устроилась на работу... в цветочный."

"ох, ну как камень с плеч!" - выдохнула мать. искренне? или потому, что так надо? "я рада за тебя, правда!" затем ее голос оживился, засуетился: "а у меня вот..." и полилось: про тлю на розах, про сумасшедшую соседку, которая подстригла ее живую изгородь, про скидку в супермаркете... обо всем. но не об отце. ни слова. ни намека. как будто огромный, грозный слон стоял посреди нашего разговора, и мы обе старательно делали вид, что его нет. табу. немое соглашение двух жертв, слишком избитых, чтобы ткнуть друг друга в незажившие раны. ее болтовня была щитом. мои односложные "угу", "да-да" - моей стеной.

"все, Мирочка. он пришел." голос матери резко упал до шепота, стал ледяным и плоским. "люблю тебя." и - щелчок. сброс. я даже не успела открыть рот, чтобы ответить. просто услышала мертвые гудки в трубке.я

я сидела, замерзшая, с телефоном в оцепеневшей руке. "люблю тебя". эти слова, брошенные на бегу, под угрозой его появления, прозвучали как последний гвоздь в крышку гроба наших нормальных отношений. не объятие. не поддержка. предупреждение и прощание. он вошел в комнату - и мир матери снова съежился до размеров его присутствия. а я... я осталась здесь. завернутая в плед, с телефоном, в котором гудела пустота, и с ощущением, что только что потеряла ее снова.

я сжалась в комок под пледом, слушая, как ключ поворачивается в замке - Лиса вернулась. но часть меня осталась там, у телефона, слушая мертвые гудки и шепот матери, заглушаемый шагами отца в соседней комнате.

предрассветная синь еще цеплялась за края неба, когда я проснулась. не от кошмара. не от звонка. просто раньше будильника на тридцать минут. тишина квартиры была густой, почти осязаемой. рядом, на соседней кровати, Лиса тихонько сопела, уткнувшись лицом в подушку, безмятежная в своем сне.

я аккуратно приподнялась, пытаясь не нарушить хрупкое равновесие покоя. но пружины старого матраса предательски взвизгнули, громко, как скрежет железа в тишине. я замерла. потом усмехнулась про себя. ее даже выстрел танка не разбудит. эта мысль была островком знакомого, почти уютного.

и тогда что-то щелкнуло в голове. не мысль. пульсирующая потребность. словно нервный узел, завязанный в тот злополучный вечер, дернулся. без раздумий, на автомате, я потянулась к тумбочке. пальцы нащупали ту пачку сигарет - шершавую, холодную, греховно знакомую. не глядя, накинула пальто поверх тонкой пижамы.

вышла во двор. воздух был тихим, спокойным, прозрачным и ледяным. он обжег легкие, но не так, как дым. где-то у мусорных баков черная собака, тощая тень, бегала и гавкала на белую кошку, невозмутимо вылизывавшую лапу на заборе.

зажигалка чиркнула. огонек дрогнул. затяжка. глубокий выдох. уже без тех спазматических кашлей, что были в ту ночь. тело запомнило. приняло. горький вкус заполнил рот, пошел ниже. но вместе с ним пришло и другое. мгновение тяжелой, неестественной тишины внутри. мысли притупились. острый край тревоги - сгладился. стыд, вина, страх перед грядущим днем - отодвинулись, накрытые серой, дымной пеленой. я стояла, смотрела на сигаретный дым, растворяющийся в холодном воздухе, и чувствовала... пустоту. спокойствие? нет. отсутствие боли. временное.

мне нравился этот момент. тишина снаружи. отрава внутри. и я. посреди этого. никем не видимая. ни от кого не зависящая.

романтизация? - пронеслось где-то на задворках сознания. возможно. но как иначе? как еще найти эти крохи псевдопокоя, когда настоящий покой кажется недостижимой роскошью, как та белая кошка на заборе?

окурок, почерневший и смятый, я раздавила об асфальт. так же беспощадно, как отец когда-то давил мои мечты. вкус горечи остался на губах.

когда я вернулась, Лиса уже сидела на кровати, сонно потирая глаза. ее взгляд, мутный от сна, скользнул по мне - по пальто поверх пижамы, по, возможно, еще не выветрившемуся запаху дыма в волосах. вопрос витал в воздухе.

- я первая умываться, - бросила я резко, вешая пальто и уже направляясь в ванную. дверь ванной захлопнулась за мной, оставив ее одну в комнате, где запах табака медленно смешивался с запахом утра.

коридоры университета гудели утренней суетой - гул голосов, скрип дверей, топот ног по линолеуму. я шла, стараясь держаться ближе к стене, будто ее шершавая поверхность могла стать щитом. и тут - мелькнула знакомая розовая макушка в толпе. Эмили. яркое пятно в серой массе. что-то в груди дрогнуло - потребность в нормальности, в привычном якоре. я ускорила шаг.

- привет, Эми! - позвала я, догоняя ее со спины.

она дернулась, обернулась, широко раскрыв глаза.

- Мира, боже! напугала!

я лишь тихо хихикнула в рукав толстовки. звук получился глухим, как бы спрятанным.

Ронни, наша третья кошечка, уехала на время - к родне. Эми, с ее вечным оптимизмом и розовыми волосами, казалась сейчас островком безмятежности. мы зашли в аудиторию. серая погода за окнами превращала лекцию по истории психологии в снотворное. студенты клевали носами. я аккуратно записывала конспекты, выводя буквы с почти маниакальной четкостью - ритуал контроля. рядом соседка играла в игры на телефоне, ее лицо освещалось мерцающим экраном. два мира: мой - с натянутой дисциплиной пера, ее - с побегом в цифровую реальность.

идя по коридорам от одной аудитории к другой, я невольно прятала лицо в капюшоне. плечи ссутулились, взгляд упирался в пол, в мокрые следы чьих-то ботинок. не видеть. не быть увиденной. иррациональный страх полз мурашками по спине. но капюшон и пол не спасли.

я стояла возле столовой, ожидая, пока Эмили выберет себе булочку на витрине. воздух пах сдобой и дешевым кофе. и тут - уверенная походка. знакомый ритм шагов. я знала, не глядя. Билл. он шел прямо ко мне, не сворачивая. раньше я бы метнулась в сторону, сделала вид, что не вижу. сейчас я не отвела взгляд. не закрутила головой в поисках выхода. лучшая защита - нападение, верно?

как только он подошел на расстояние вытянутой руки, я начала первая, срывающимся голосом:

-привет!.. ты прости за тот случай! голова очень сильно заболела, вот! не хотелось вечер портить всем! и спасибо огромное, что пальто мое отдал!

слова протараторила на одном дыхании, нервно улыбаясь - оскалом, больше похожим на гримасу.

пауза. он не ответил сразу. его глаза, обычно теплые, теперь прожигали меня изучающим взглядом. видели ли он напряжение в плечах? фальшь в улыбке? он читал меня как открытую книгу с кривыми буквами.

-все хорошо, Мур, - наконец сказал он. голос ровный, но в нем была сталь. не злость. твердость.

-просто...он сделал шаг ближе, понизив голос. -не отказывайся от моей помощи. ну, или хотя бы... на сообщения отвечай, а?

и прежде чем я успела сгенерировать новую ложь или оправдание, он потрепал меня по голове и рассмеялся. звук был теплым, сбивающим напряжение, как луч солнца сквозь серые тучи. но в его глазах, когда он убрал руку, оставалась тень вопроса и немой укор. я вижу тебя. не отталкивай.

я закусила губу, чувствуя, как нервная улыбка тает. -отвечу, - пробормотала в пол, внезапно ощутив себя не стратегом, а маленькой девочкой, которую только что поймали на вранье. Эмили вышла с булочкой, весело что-то говоря, и Билл кивнул ей, отступая.

-увидимся, Мур. он ушел, оставив меня стоять с Эми, с булочкой, которую она протягивала, и с гулким эхом его слов: "не отказывайся от помощи..." помощи, которой я так отчаянно боялась, потому что принять ее - значило признать, что я сломана.

день тянулся, как старая жевательная резинка - относительно спокойно, но с липким ощущением не до конца пережитой тревоги. в какой-то момент, в толпе между корпусами, мне показалось, что впереди мелькнула знакомая спина. сердце екнуло, сжавшись в ледяной комок. но он не обернулся. быстро свернул в аудиторию и растворился за тяжелой дверью, как призрак. я замерла, впиваясь взглядом в деревянную панель, пока кто-то не толкнул меня сзади.

после пар я забежала домой - не за отдыхом, а как на перевалочный пункт. взяла пару тяжелых учебников, обменялась с Лисой парой фраз сквозь закрытую дверь ванной, где она что-то напевала под душем. звучало жизнерадостно. чуждо. я крикнула что-то про работу и выскочила на улицу, будто убегая от собственного отражения в зеркале прихожей.

Бабушка Хельга -встретила меня с улыбкой. морщинки у глаз расцвели, как георгины осенью. но тут же нахмурилась, брови, седые и кустистые, поползли к переносице.

-моя девочка! а вчера где пропадала? отгул взяла... я волновалась!

я приготовилась ко лжи, как к щиту:

-простудилась, бабушка Хельга. голова раскалывалась, горло...

она тут же перехватила инициативу, наругав:

-ага! вижу! легко одеваешься! вечно без шапки! здоровье, милая, не железное! беречь надо!

ее ворчание было теплым, как старый плед, и таким же немного удушающим. она ткнула пальцем в мою тонкую толстовку. я покорно кивала, чувствуя вину и за вчерашний отгул-ложь, и за реальную хрупкость, которую она угадала верно.

потом наступил ритуал передачи дел. она стала давать указания, тыча морщинистым пальцем то в пышные розы, то в скромные альстромерии:

-эти хризантемы - продай побыстрее, вянут уже, видишь? подрежь стебли, поставь в воду с подкормкой... а эти гвоздики - полей, земля сухая, как пустыня! и смотри, орхидеи не залей, они капризные, как принцессы!

я внимательно слушала, записывая в блокнот - старая, засаленная тетрадка с засушенным листиком между страниц. карандаш скрипел по бумаге, создавая иллюзию порядка. запах земли, зелени и чуть увядших лепестков обволакивал, странно успокаивая. здесь все было просто: вода, свет, острый нож для стеблей.

-ну все, - бабушка Хельга натянула пальто, похожее на валенок. - ухожу. хорошей смены!

если пожелать хорошей смены - она точно выйдет неудачной, - суеверная мысль мелькнула, как назойливая мушка. я прогнала ее. суеверия - для тех, у кого нет настоящих проблем.

часы прошли быстро. механически, но точно, как просила Хельга: подрезала стебли хризантемам, полила гвоздики, проверила орхидеи. магазин погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканьем старых часов и моим дыханием.

пришли клиенты.

-для дочки! ей шесть, первый балетный спектакль! что-то яркое, радостное! молодая женщина, глаза сияли.

я собрала букет из желтых тюльпанов и розовых гербер. она улыбалась, излучая счастье, которое щемило где-то глубоко внутри. мать... дочь...

- на могилку жены... любила фиалки, но их нет... что-нибудь... нежное. дедушка, сгорбленный, в старой, но аккуратной шляпе. голос тихий, как шелест засохших листьев.

я подобрала скромный букетик из белых хризантем и голубого дельфиниума. он заплатил медленно, крупными монетами, его рука дрожала. уходя, он кивнул: - спасибо, дочка.

слово "дочка" прозвучало как нож.

мужчина, дорогой костюм, уверенный взгляд. улыбался с циничной усмешкой. заказал два букета. один - роскошный, из красных роз и лилий.

- жене. годовщина.

второй - чуть скромнее, но изысканный, из бордовых ранункулюсов.

- и... для хорошей подруги. он подмигнул, знал, что продавщица из крохотного цветочного не осудит и никому не расскажет. его взгляд скользнул по мне, оценивающе, будто я была частью интерьера. его тайна была мерзкой, но своей боли хватало. осуждать? не было сил. да и правда - кому я расскажу?

когда он ушел, запах его дорогого парфюма смешался с ароматом роз и горьковатой зеленью. я подошла к орхидеям. принцессы молчали. часы тикали. тишина магазина снова сгущалась, тяжелая, как влажная земля в горшках. хорошая смена? смотря что считать хорошим. цветы проданы. не залила. не осудила. не расплакалась. пока этого хватало. я взяла ножницы и принялась подрезать стебли уже проданным хризантемам, которые все равно никто не купит. механические движения. острый металл. горький сок на пальцах. так спокойнее.

ближе к одиннадцати ночи магазин погрузился в сонную тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и шелестом страниц моей книги по возрастным кризисам. ирония не ускользала: я изучала чужие переломные моменты, пока мой собственный висел на волоске. колокольчик над дверью звякнул, пронзительно и неожиданно. не глядя на дверь, я поднялась со стула, отложила книгу. потом - подняла взгляд.

"хорошей смены" - фраза бабушки Хельги пронеслась в голове, как зловещее пророчество. повешу табличку с запретом на эту фразу, - мелькнула истеричная мысль. судьба снова ставила капканы под ноги.

Том.

он стоял в дверном проеме, окутанный ночной прохладой. небрежная куртка, знакомый ломаный силуэт. глаза, привыкшие к полумраку магазина, метнулись к его лицу.

- ого, привет, - его голос прозвучал как эхо из того, другого мира, мира вечеринок и ледяных взглядов. расслабленный. удивленный. искренний?

- не знал, что тут работаешь.

я смотрела на него и не понимала, какую эмоцию нужно использовать. улыбнуться? нахмуриться? схватить ножницы для стеблей? он тоже смотрел. не на роскошные антуриумы, не на нежные фрезии, не на глупые открытки с кроликами у кассы. на меня. и этот взгляд... не был таким, какой я видела раньше. ни игриво-магнетическим, ни леденяще-презрительным. обычный? спокойный? это новая маска? или еще одна незнакомая личность в его коллекции?

- эй? - он щелкнул пальцами перед моим лицом, резкий звук в тишине. выводя меня из транса.

- а... да, работаю... - голос сорвался, но не дрогнул. - есть пожелания по букету? - отвисла я автоматически, отводя взгляд на цветы. спасите меня. заговорите. хоть о чем-нибудь. внутри все кричало, но внешне - лишь продавец, ожидающий заказа.

- да, не особо... - он сделал шаг внутрь, запах ночи и чего-то дорогого, древесного смешался с цветочным ароматом.

- мне девушке на день рождения. не помню, какие у нее там любимые. выбери на свой вкус. я тебе доверяю.

каждое его слово рвало меня на куски. его голос - самый чистый звук. самая красивая мелодия. но их суть: «девушке», «я тебе доверяю". с каких пор? с каких пор мы стали людьми, которые доверяют друг другу? после вечеринки? после его ледяного презрения? после моего позорного бегства? доверие. это слово в его устах звучало как кощунство.

я заставила ноги двигаться. остановила взгляд на белых розах. чистых. холодных. бездушных. как раз под стать.

- хорошо, подожди пару минут, я соберу.

я ожидала, что сейчас мой голос будет тихим, хриплым, предательским. но нет. обычный. ровный. профессионально-бесстрастный. несколько дней я тряслась от одного его силуэта, а сегодня отвечаю ему, как консультант в магазине. со мной явно что-то не так. это была не стойкость. это был шок. оцепенение. эмоциональный паралич.

я присела на корточки возле ведра с розами, выбирая самые безупречные бутоны. шипы впивались в пальцы сквозь тонкие перчатки - маленькие уколы реальности.

- как тебе работа? тяжелая? - спросил он, разглядывая открытки. небрежно. чтобы заполнить паузу.

- а бывает легкая работа? - отвечаю я, отсчитывая 25 роз. двадцать пять. любовь до гроба. ирония. - пока справляюсь, не жалуюсь.

- а в университете как? преподаватели адекватные? - он поднял открытку с глупым медвежонком. - мне Билл часто о тебе рассказывал.

Билл рассказывал? обо мне? ему? мысль ударила, как ток. я встаю с корточек, держа в руках охапку белоснежных роз. тяжелая, колючая.

- есть пару странных, но это даже забавно, - отвечаю я, кладя цветы на стойку. решила проигнорировать момент про Билла. иглой в сердце. что он говорил? что именно?

взяла розовую ленточку - шелковистую, нежно-пыльного оттенка. начала обматывать стебли.

- красивые цветы... и ленточка, - прокомментировал он, наблюдая. - подходит под цвет волос Софи.

Бога точно нет. есть лишь дьявол, которому я явно перешла дорогу, раз он так издевается надо мной.

та самая Софи. которая кидала колкости. которой он улыбался той самой улыбкой. мерзость. розовая лента в моих руках вдруг стала липкой, омерзительной. я туже затянула узел, почти перерезая стебли.

- а ты чего, кстати, тогда из бара убежала? - его голос прозвучал слишком невинно. слишком заинтересованно.

- я пообщаться хотел. Билл говорит, тебе плохо стало, так сказала - мы бы тебя до дома докинули.

откуда такая нежность? откуда этот фальшивый интерес? после его холодности? это было хуже злости. это было... невыносимо.

- вот, держи, - я протянула ему букет. точнее, пихнула в его сторону, не глядя в глаза. белые розы, перетянутые розовой лентой - символ всего, что было неправильно.

- да, плохо стало. не хотела никого затруднять.

голос - все тот же ровный, мертвый. но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.

он понял. не все, но что-то. что-то задело. что-то сказал не то. его брови чуть дрогнули, в глазах мелькнуло мимолетное замешательство. но понять не мог.

он молча оплатил, достав кошелек. купюры хрустнули. сдача звякнула. вышел. на пороге обернулся.

- до встречи, Мура.

это было издевательство. украденное у Билла имя. ласковое прозвище, превращенное в его устах в колючку. оно прозвучало как пощечина. как напоминание, что он везде. что знает. что может позволить себе все.

дверь закрылась за ним. колокольчик звякнул еще раз, насмешливо. я стояла, упираясь ладонями в холодную стойку. передо мной лежала розовая ленточка - обрезок. запах его парфюма смешался с ароматом белых роз. красивых. холодных. мертвых. я сгребла обрезки ленты в кулак, сжимая так, чтобы ногти впились в ладонь. боль была реальной. единственной реальной вещью в этом кошмарном спектакле.

эхо его голоса звенело в тишине магазина, громче колокольчика. до встречи. угроза. или обещание? хотя в его случае - это одно и то же.