даже если вырежу "прости" на коже - ничего не изменится.
Лиса
это должен был быть обычный вечер. обычный для меня - с шумными разговорами, дурацкими шутками, теплыми объятиями.
Оскар рядом, его рука на моей талии - тяжелая, но такая привычная.
мы познакомились в университете. сначала просто сидели за одной партой, потом начали вместе готовиться к экзаменам... а потом вдруг оказалось, что он помнит, как я люблю кофе - две ложки сахара, без молока. что замечает, когда я меняю оттенок помады. что его ледяное выражение лица тает, когда мы остаемся вдвоем.
я действительно счастлива с ним. искренне.
когда мы пришли на ту вечеринку, я не волновалась за Миру. последние месяцы она казалась... ожившей. стала чаще улыбаться, завела новых друзей, даже начала иногда сама предлагать куда-то сходить. я подумала - ну наконец-то. наверное, переезд пошел ей на пользу.
оставив ее в тот вечер, я была уверена - с ней все в порядке. Билл рядом, Том где-то здесь... да и вообще, она уже не та замкнутая девочка, что боялась лишний раз слово сказать.
Том.
я никогда его не любила. да, между ними что-то было - это читалось в их взглядах, в том, как они избегали говорить друг о друге. но я не лезла. у каждого есть право на секреты, даже у самых близких.
когда они начали ее искать, в груди что-то сжалось. квартира-то небольшая... где она могла пропасть?
а потом...
Том нашёл ее. взгляд мутный, тушь размазана, кофта надета наизнанку.
и тут я услышала, как один ублюдок хвастается другу: "только что трахнул одну брюнетку - даже сопротивляться не смогла, ха!"
мир перевернулся.
я видела, как она дрожит. видела этот пустой взгляд. знала, что должна что-то сказать, обнять, помочь... но слова застряли в горле комом.
впервые в жизни я струсила. впервые за все наши годы дружбы я... сбежала. пряталась у Оскара, болтала ни о чем с подругами, делала вид, что ничего не произошло.
я- трусиха и предательница.
я так хочу сказать ей это. посмотреть в глаза и выдохнуть: "прости". но вместо этого просто молчу, притворяясь, что не замечаю, как она тает на глазах.
прости, Мира, но я не могу.
Билл
мы встретились с ней как в плохом кино - я резко развернулся, и хлоп! - прямо в плечо этой хрупкой фигурке.
напиток выплеснулся, оставив темное пятно на ее топе, а ее глаза - эти огромные изумрудные озера - расширились от испуга.
она стояла, сжавшись, как осенний лист на ветру - вся такая маленькая, неуверенная, явно не из городских. я не мог просто оставить ее мокрой и растерянной.
я отвёл её в свою комнату. тот коттедж был наш с Томом.
я протянул ей свою любимую футболку. она взяла ее дрожащими пальцами, и в этот момент я вдруг осознал, что держу в руках не просто мокрую одежду, а чье-то доверие.
когда она вышла, закутанная в мою футболку. ей было в ней как ребенку в родительской рубашке. я не смог сдержать улыбки.
я предложил ей познакомиться с ребятами, не понимая еще, что впускаю в свою жизнь не просто новое знакомство, а что-то более интересное.
сначала она была как дикий котенок - шипела, пряталась, но постепенно начала показывать коготки.
я пытался помочь, шутил, подбадривал, подсказывал.
Том спрашивал о ней.
- как она?
- есть друзья?
- где работает?
- дай её номер, по-братски.
Том - бабник. первое, что о нём думают.
да, он любит женское внимание, но никогда не переходил границ. лёгкий флирт, пошлые шутки - и всё. он чётко обозначал правила и не гнался за тем, что нельзя.
но с Мурой всё было по-другому.
-я пойду в бар, только если она пойдёт.
я не знал, почему она тогда сбежала. испугалась? она не сказала, а я не спрашивал.
её сообщение "где ты?" насторожило.
обычно я сам находил ее, но в этот раз нет
я искал.
а потом увидел её. и одного взгляда хватило, чтобы понять.
я хотел поговорить. спросить, как она. просто быть рядом.
но она отталкивала.
и я не обижался.
я не имел права.
прости, Мура, но я не смог.
Том
она ворвалась в мой мир как внезапный порыв ветра - неожиданно, неловко, но начисто сметая все мои привычные маршруты.
я увидел её среди знакомых лиц, и время будто споткнулось.
она была закутана в знакомую футболку, и этот балахон только подчёркивал её хрупкость. казалось, один резкий взмах руки - и она рассыплется на тысячи осколков. но в этих изумрудных глазах, мечущихся по комнате, я разглядел не страх - вызов.
"просто симпатичная девчонка", - пытался убедить себя я, ощущая, как что-то щёлкает внутри. но нет - в ней было что-то.. цепляющее за душу.
может, эта едва заметная дрожь в пальцах, когда она брала стакан? или то, как она прикусывала губу, когда думала, что никто не видит?
я хотел её.
не просто телом - хотя и этим тоже.
мне было жадно интересно разгадать её, как сложный ребус. узнать, почему её улыбка никогда не доходит до глаз. понять, что за тени прячутся за её плечами.
но судьба, чёрт бы её побрал, разлучила нас.
каждый день в разлуке она снилась мне. не как эротический образ - нет. просто... сидела в углу моего сознания, свернувшись калачиком, и смотрела на меня тем пронзительным взглядом.
- как Мира? - мой первый вопрос при встрече с Биллом.
он закатил глаза: - жива-здорова, мамаша.
но когда я вернулся и потребовал её присутствия в баре, Билл взглянул на меня по-новому.
- ты влюбился? - его голос звучал как скрежет металла.
я рассмеялся. - просто интересно.
ложь.
я горел от любопытства. каждый её жест, каждая сдержанная улыбка - всё это складывалось в мозаику, которую я жаждал собрать.
а потом...
я нашёл её. на кухне.
ее глаза - обычно такие живые - были пусты, как вымерший город. одежда помята, губы дрожали.
в тот момент во мне что-то переломилось.
я отвёз её домой, смывал с её кожи следы его прикосновений, и чувствовал, как ярость пульсирует в висках.
когда она разрыдалась у меня на груди, я поклялся себе: найду того ублюдка. и сделаю так, чтобы он забыл, что значит быть мужчиной.
но... самое страшное?
я опоздал.
и теперь, когда я пытаюсь помочь, она отшатывается, будто мои руки обжигают.
все видели, как она гниёт заживо, но мы бессильны.
пока она сама не захочет спастись.
прости, Мирай, но я буду ждать столько сколько потребуется.
даже если ты не хочешь.
сколько себя помню, я всегда жила вполголоса. в полутьме. в пространстве между "можно" и "нельзя", которое с годами становилось всё уже.
в ранние годы мир ещё позволял мне быть ребёнком. я засыпала маму вопросами, которые роились в голове, как пчёлы: "сколько слонов выпьют море?", "как муравей переплывёт лужу?". она отвечала - терпеливо, с улыбкой, иногда придумывая целые сказки. тогда её глаза ещё светились, когда она собиралась к подругам, а смех звенел по всему дому.
но отец...
его присутствие я ощущала кожей ещё до того, как научилась говорить. что-то первобытное во мне сжималось, когда его тяжёлые шаги раздавались в коридоре. дети чувствуют опасность инстинктивно - мы рождаемся с этим знанием, как птицы с пониманием ветра.
не помню момента, когда всё изменилось. это происходило постепенно - как вода точит камень.
- во дворе играть нельзя. сиди дома. читай.
- вопросы задавай шёпотом. и только умные.
- ешь что дают. носи что дают. молчи.
его голос звучал, как скрип ржавых петель:
- я не люблю шум, Мирай.
он никогда не поднимал руку. ни на меня, ни на маму. по крайней мере, я этого не видела. но его молчание било больнее любых ударов. взгляд, тяжёлый, как пресс. вздохи, когда я слишком громко смеялась. сжатые губы, если я осмеливалась возражать.
я научилась складывать себя в маленький аккуратный комочек. стала удобной. бесшумной. невидимой. давила протест где-то глубоко внутри, под грудной клеткой, где он превращался в тупую боль.
мама... моя весёлая, живая мама... она тоже сжималась, когда он входил в комнату. наши с ней разговоры затихали, превращаясь в обмен взглядами, лёгкими прикосновениями пальцев.
- почему он такой? - спрашивала я шёпотом, когда оставались вдвоём.
- так надо, доченька. так правильно, - отвечала она, избегая моего взгляда.
никогда - ни одного внятного объяснения. ни одной попытки защитить меня от этой тюрьмы без решёток. только покорное "надо", "так принято", "не перечь".
я смотрела на них и не понимала: разве это любовь? любовь - это когда ты запрещаешь человеку дышать полной грудью? когда отмеряешь счастье чайными ложками? когда превращаешь яркий мир ребёнка в коридор с закрытыми дверями?
они называли это "воспитанием". я научилась называть это "тюрьмой".
всю жизнь я копила в себе эту смелость, как белка запасает орехи - по крупицам, украдкой, боясь, что кто-то отнимет.
и когда наконец сорвалась с цепи - побежала, не оглядываясь, оставив маму одну в этом доме с пыльными занавесками и приглушёнными голосами - я впервые почувствовала, что значит дышать полной грудью.
в Берлине я начала раскрываться, как бутон после долгой зимы. каждый день - новое открытие.
да, я падала. разбивала колени о невидимые преграды, оставшиеся с детства. но вокруг всегда находились руки, готовые поднять.
но в тот страшный вечер... когда мне так нужна была хоть одна из этих рук... их не оказалось рядом.
я не злюсь. не обижаюсь. они не обязаны быть моими костылями.
"я должна была дать отпор сама."
эта мысль гложет по ночам. но я не позволю этому сломать всё, что с таким трудом строила.
я решаюсь на последний эксперимент - довериться ещё раз. если снова упаду - ну что ж, значит, такова цена за попытку жить, а не существовать.
я попробую вернуться к тому, что было. буду улыбаться, шутить, делать вид, что всё в порядке. даже если внутри всё будет кричать от боли.
в конце концов, я мастер притворяться. всю жизнь тренировалась.
"всё будет хорошо"
я заставлю это быть правдой.