Глава 2
Пахнет утренним дождём.
В комнате тяжёлый дух мокрого камня и разрытой почвы; воздух серый и наполненный запахами земли. Я глубоко вдыхаю и на носочках подхожу к окну, лишь для того чтобы прижаться носом к холодной поверхности. Чтоб ощутить своё дыхание на стекле. Закрыть глаза и послушать мягкое покапывание, шо пробирается через ветер. Дождевые капли – моё единственное напоминание про то, что у тучь бьётся сердце. Что у меня тоже бьёться сердце.
Я всегда думаю про капли.
Я думаю, как они падают на землю, сбивая пятки, ламая ноги, почему они забывают парашуты, прыгая с неба навстречу не уверенной судьбе. Буд-то кто-то вытрухивает свои карманы над землёй и ему, этому кому-то , всё равно, где падает их содержание, ему всё равно, что капли разобьются, когда ударятся об землю, что они разлетяться в разные стороны, упав на земную поверхность, что люди проклинают те дни, когда капли надумают постукать в их двери.
Я – капля дождя.
̶М̶о̶и̶ ̶р̶о̶д̶и̶т̶е̶л̶и̶ ̶в̶ы̶т̶р̶у̶с̶и̶л̶и̶ ̶м̶е̶н̶я̶ ̶и̶з̶ ̶с̶в̶о̶и̶х̶ ̶к̶а̶р̶м̶а̶н̶о̶в̶ ̶и̶ ̶о̶с̶т̶а̶в̶и̶л̶и̶ ̶с̶о̶х̶н̶у̶т̶ь̶ ̶н̶а̶ ̶б̶е̶т̶о̶н̶н̶о̶й̶ ̶п̶л̶и̶т̶е̶.̶
С окна я вижу, что мы недалеко от гор и, безусловно, где-то возле воды, но теперь везде возле воды. Я лишь знаю, на какой мы стороне. К какому направлению повёрнуты. Я жмурусь в утреннем свете. Кто-то снова поднял солнце и прицепил его в небе, но каждый день оно опускается немного ниже, чем было до этого. Солнце буд-то не очень внимательные родители, которые замечают лишь то, что видно. Они никогда не видят, как их отсутствие изменяет людей. Как в темноте мы становимся другими.
Внезапное шуршание означает, что сокамерник проснулся.
Я поворачиваюсь, буд-то меня снова застали за кражей еды. Это случилось лишь раз, и родители не поверили, когда я сказала, что воровала не для себя, что пытаюсь спасти уличных котов, но родители не могли и подумать, что я аж в такой степени человек, чтобы заботиться про какого-то котёнка. Только не я. Не т̶а̶к̶о̶е̶ такая, как я. Дальше они никогда не верели тому, что я говорила. Именно поэтому я тут.
Мой сокамерник рассматривает меня. Он спал полностью одетый. На нём темно-синяя футболка и солдатские штаны цвета хаки, заправленные в чёрные ботинки.
Лахмотья прикрывает мои кости, розы пылают на моём лице.
Он рассматривает моё тело, его взгляд ползет так медленно, что заставляет моё сердце колотиться. Я ловлю лепестки роз, когда они опадают с моих щёк, плывут вокруг меня, выдавая мою никчёмную боязнь.
Я хочу сказать: перестань смотреть на меня.
Перестань касаться меня своим взглядом, держи свои руки при себе, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
– Как тебя зовут?
Малейшее движение его головы разкалывает землю пополам.
Я замираю. Моргаю и затаиваю дыхание.
Он пошевелился, и мои глаза розлетаются на тысячи осколков, что рикошетят по комнате, охотясь на миллион образов, миллионы мгновений, застылых во времени. Постепенно мигание картинок останавливается; нагло остановлены в мёртвом пространстве воспоминания превращаются на сомнения, ураган воспоминаний-сомнений разрывают мою душу. О̶н̶ ̶п̶о̶х̶о̶ж̶ ̶н̶а̶ ̶к̶о̶г̶о̶-̶т̶о̶,̶ ̶к̶о̶г̶о̶ ̶я̶ ̶з̶н̶а̶л̶а̶.̶
Один резкий вздох – и я возвращаюсь назад в реальность.
Б̶о̶л̶ь̶ш̶е̶ ̶н̶и̶к̶а̶к̶и̶х̶ ̶б̶р̶е̶д̶н̶е̶й̶.̶
– Почему ты тут? – спрашиваю я у трещен бетонной стены. 14 трещен на 4 стенах тысячи отеннок серого. Пол, потолок – всё из одного куска камня. Убогие каркасы кроватей, сваренных из старых водопроводных труб. Маленький квадрат окна: стекло слишком толствое, его не разобьёшь. Мои надежды исчерпаны. Перед глазами всё плывёт, они болят. Пальцы по воли крадутся холодным полом.
Я сижу на полу, тут пахнет льдом, металом и грязью. Мой однокамерник напротив, он подогнул ноги под себя, буд-то его ботинки слишком чисты для этого места.
– Ты боишься меня, – равнодушно кинул он.
Мои пальцы сжимаются в кулаки.
– Боюсь, ты ошибаешься.
Возможно, я и вру, но это не его дело.
Он подавляет смешок, и эхо зависает в мёртвом воздухе между нами. Я не поворачиваю голову. Не отвечаю на взгляд, что сверлит меня до костей. Я хватаю спёртый воздух камеры и вздыхаю. У меня в горле застряло что-то знакомое, что-то, что я уже научилась глотать.
Дважды стукнули в дверь, и я прихожу в себя.
Он резко встаёт.
– Никто не прийдет, – сообщаю я. – Это лишь завтрак.
264 завтраки, и я до сих пор не знаю, из чего они сделаны. Это баланда всегда воняет так, буд-то туда напихали через счур много химии; безформенный кусок, что постоянно приходит в крайности. Иногда он слишком сладкий, иногда сильно соленный, но всегда на вкус отвратителен. Часто я слишком голодна, чтоб замечать разницу.
Я слышу, как он какое-то мгновение сомневается, перед тем как направиться к двери. Он открывает небольшое окошко, выглядывает через него в мир, которого больше не существует.
– Чёрт! – сокамерник почти перекидывает поднос, просунувши его через окошко, и прилаживает лодонь к футболке. – Чёрт, чёрт!
Сжимает пальцы в крепкий кулак, и скряготит зубами. Он обпёк руку. Я предупредила его, если бы он только слушал меня.
– Нужно подождать три минуты, прежде чем касаться подноса, – говорю я стене. И не смотрю на еле заметные шрамы, что покрывают мои маленькие руки, – следы ожогов, про которые некому было меня предупредить. – Думаю, они делают это специально, – добовляю спокойно.
– О, так сегодня принцесса заговорила?
Кажется, он сердитый. Его глаза загораются перед тем, как он отводит их, и я понимаю, что, наверное, он больше взволнован, нежели злой. Это ж крутой парень. Слишком крутой, чтоб показывать свою боль.
Я сжимаю губы и смотрю на маленький квадрат, который они называют окном. Животных осталось немного, но я слышала рассказы про птиц, что умеют летать. Возможно, в один прекрасный день я увижу птицу. Теперь часто несут чёрти-что, но за последние несколько лет я слышала, и не от одного, что они на самом деле видели птицу, которая летела. Поэтому я смотрю в окно.
Сегодня будет птица. Она будет белой с золотистыми, похожими на корону перьинами на головке.
Она будет лететь. Сегодня будет птица. Сегодня будет...
Его рука.
На мне.
Два кончика двух пальцев еле касаются моего укрытого одеждой плеча меньше чем секунду, и каждая мишца, каждая жилка моего тела звенит от напряжения, завязуются в узлы, что сжимают хребет. Я стою очень спокойно. Я не двигаюсь. Я не дышу. Возможно, если я никогда не буду двигаться, это ощущения останется навсегда.
Н̶и̶к̶т̶о̶ ̶н̶е̶ ̶к̶а̶с̶а̶л̶с̶я̶ ̶м̶е̶н̶я̶ ̶2̶6̶4̶ ̶д̶н̶я̶.̶
Иногда мне кажется, что одиночество внутри меня вот-вот начнёт сочиться через кожу, а иногда я не уверена, что рыдания, крик или смех до истерики что-то решат. Иногда меня доводит до отчаяния потребность касаться и чтоб касались меня, я чувствую, что почти наверное я сорвусь в пропасть альтернативного мира, откуда меня уже никто не вытянет.
Кажется, это вполне возможно.
Я кричала годами, и никто никогда меня не слышал.
– Разве ты не голодна? – его голос теперь спокойнее, даже немного беспокойный.
Я̶ ̶г̶о̶л̶о̶д̶а̶л̶а̶ ̶2̶6̶4̶ ̶д̶н̶я̶.̶
– Нет.
Это слово слетает с моих уст, оно лишь немного громче за оборваный вздох; и я поворачиваюсь. Не должна этого делать, но делаю, и он смотрит на меня. Рассматривает меня. Его губы немного приоткрыты, руки-ноги подобраны, а веки опускаются, пряча волнения.
Что-то бьёт меня в желудок.
Его глаза. Что-то не так с его глазами.
̶Э̶т̶о̶ ̶н̶е̶ ̶о̶н̶ ̶э̶т̶о̶ ̶н̶е̶ ̶о̶н̶ ̶э̶т̶о̶ ̶н̶е̶ ̶о̶н̶ ̶э̶т̶о̶ ̶н̶е̶ ̶о̶н̶.̶
Я закрываю мир. Замыкаю его. Повернуть ключ так тяжело. Темнота прячет меня в своих объятиях.
– Хэй...
Мои глаза резко открываются. Эти два розбитых окна во внешний мир наполняют мой рот битыми осколками стекла.
– Что такое? – ему не удаётся сделать так, чтоб голос звучал ровно, тривожная попытка казаться апатичным провалилась.
Н̶и̶ч̶е̶г̶о̶.
Я концентрируюсь на прозрачном квадрате, что застрял между мной и моей свободой. Я хочу розбить это конкретное бытие, превратить его на небытие. Я хочу быть больше, лучше, сильней.
Я̶ ̶х̶о̶ч̶у̶ ̶б̶ы̶т̶ь̶ ̶з̶л̶о̶й̶ ̶з̶л̶о̶й̶ ̶з̶л̶о̶й̶.̶
Я хочу быть птицей, что летит прочь.
– Что ты пишешь? – сокамерник снова говорит.
Э̶т̶и̶ ̶с̶л̶о̶в̶а̶ ̶–̶ ̶н̶и̶ч̶т̶о̶.̶
̶Э̶т̶о̶ ̶с̶л̶о̶м̶а̶н̶а̶ ̶р̶у̶ч̶к̶а̶ ̶–̶ ̶п̶р̶о̶с̶т̶о̶ ̶м̶у̶с̶о̶р̶.̶
̶Э̶т̶о̶т̶ ̶к̶у̶с̶о̶к̶ ̶б̶у̶м̶а̶г̶и̶ ̶–̶ ̶н̶и̶к̶ч̶ё̶м̶н̶о̶е̶ ̶с̶у̶щ̶е̶с̶т̶в̶о̶в̶а̶н̶и̶е̶.̶
– Почему ты не отвечаешь мне?
Он слишком близко. Слишком близко. Слишком близко.
Никто никогда не был достаточно близко.
Я задерживаю дыхание и жду, пока он отойдет, как все другие в моей жизни. Концентрируюсь на окне и обещании того, что может случиться. Обещании чего-то величественного, чего-то большого, какое-то причины, почему я не могу сделать хоть что-то, не уничтожив всего. Будет птица. Она будет белая с золотистыми, похожими на корону перьями на голове. Она будет лететь. Будет птица. Она будет...
– Хей...
– Ты не можешь меня касаться, – шепчу я. Вру. Этого я не говорю ему. Он может меня касаться, но этого я никогда ему не скажу. Пожалуйста, коснись меня, это то, что я хочу ему сказать.
Но что-то происходит с людьми, которые меня касаются. Странные вещи. Плохие вещи.
Смертельные.
Я не помню тёплых объятий. Мои руки ломит от льда одиночества. Родная мать не могла приголубить меня. Отец никогда не грел моих замёрзлых рук. Я живу в мире пустоты.
Привет.
Мир.
Ты забудешь меня.
Стук, стук.
Сокамерник подскакивает.
Время принимать душ.