Юный Царь

Все началось еще до моего рождения. В центре мира, у Моря Слез, где сходятся четыре стороны света, раскинулись царства, стягивающие к себе богатства мира. Через приморье проходили все торговые пути, обогащавшие его лесом и мехами с севера, железом и золотом с запада, драгоценными камнями с юга и рабами с востока. Народы смешивали свои культуры, обменивались знаниями, накопленными человечеством. Сотни городов рассыпались по берегам и островам. Цари, потомки богов, воевали и сотрудничали друг с другом, воспевая свои подвиги в песнях и легендах, расползавшихся по миру. Все дороги вели путников к Морю Слез.

Мой отец Малх был царевичем Палмей, небольшого города, царевен которого брали только младшими женами, а за царей выдавали лишь 20-летних дев, остатки божественной крови. Богатства этой земли ограничивались рыбой и хлебом, а невыгодное положение не давало возможности взымать налоги с торговцев. Палмейцы были презираемы всем северным берегом. Когда другие царства вкушали блага всех сторон света, Палмеи продавали рожь и ячмень до последнего зернышка, чтобы закупить дерево, камень и бронзу, так необходимую для сохранения города. Отец решил изменить это.

Сотни лет правители Палмей избегали любых воин, страшась растерять годами скопленные крохи золота. Так делал и царь Киран, мой дед. Но единственный его сын, Малх, был молод, горд и бесстрашен. Он поставил на кон все и златорукая богиня Удача благоволила ему. Он присоединился к царю Миана Надиру, который собирал союзников для похода на город Сайхиль, Южные Врата.

Сайхиль контролировал пролив, через который корабли юга достигали приморья, и собирал с них налоги. Такой расклад не нравился остальным царствам и объединив усилия правители решили разрушить белокаменные стены и разграбить город.

Скудную палмейскую армию высмеивали, называли обузой, что помешает им в походе. Сидя на совете среди великих царей, Малх вел себя как равный им и терпеливо сносил оскорбления. Он твердо вознамерился взять Сайхиль, если не силой, то хитростью.

Внимательно выслушав предложения всех царей, он последний поднял руку, изъявляя желание высказаться. Уставший Надир сделал знак скипетром, словно отмахнулся от назойливой мухи, разрешая Малху говорить.

-Я, Малх, царевич Палмей. Я нижайший из вас и не смею ставить вашу мудрость под сомнения, но дайте мне высказаться? Не будет ли лучше обмануть врага, а не сидеть годами в осаде? Не лучше ли войти в радушно открытые врата, а не пробивать их, ценой нашей крови?

Надир обвел взглядом воловьих глаз совет. Цари были недовольны наглостью юного Малха, который едва стал мужем. Но Надир был немногим старше него и решил выслушать царевича.

Отец предлагал зайти в город под видом простых торговцев, вырезать охрану, открыть врата, проложив путь основному войску. Просто и действенно, а значит кто-то это уже предлагал, но план отвергли. Почему же? Все крупные суда проверяли до того, как торговцы могли войти в Сайхиль, а корабль полный молодых и вооруженных мужчин охрана проверит самым тщательным образом.

И конечно Малх бы не стал высказывать такую идею, если бы не был уверен в ней. Судно с мужчинами будут проверять, а значит нужно просто не быть мужчинами. Отец решил, что стоит попытать удачу и притвориться торговцами и рабынями. Кому придет в голову, что у рабынь, закованных в колодки, под одеждой может быть спрятано оружие.

А кто подойдет на эту роль лучше молодых палмейцев, носящих длинные волосы? Малх вызвался рискнуть жизнью и самому повести корабль в Сайхиль. Отобрав лучших воинов и самых миловидных юношей, он приплыл в стан врага с одним хопешом за поясом.

Этим же вечером Сайхиль пал. Кровь лилась морями, мольбы о пощаде не трогали сердца яростных воинов, смерть бушевала, разя всех без разбору. Царя Корвуса казнили, жен его взяли силой на алтаре бога заступника Сайхиля. Маленьких наследников Корвуса сбросили с городской стены на скалы, а голову самого младшего размозжили о пол тронного зала. Город разграбили, утащили все, что имело хоть малейшую ценность. Женщин продали как наложниц, мужчин сожгли в жертву богам, а детей угнали в рабство.

Множество палмейских воинов пали в этой битве, даже отец был ранен копьем в плечо, но он готов был заплатить эту цену за то, что сулил ему этот поход.

Каждый из царей получил свою долю награбленного, но Малху Надир пожаловал долю, несоразмерную войску, что он привел. За хитрость его вознаградили сверх меры, да так, что на кораблях не хватало места для добычи. Вернувшись, отец обогатил Палмеи.

Но на этом он не остановился. Стать самым великим правителем Палмей ему было мало, он желал возвеличить свое царство над всеми остальными. Пополнив армию и обучив новых воинов, он стал нападать на северные города и кочевников с востока. У северян он забирал редчайшее в приморье серебро, за которое можно было купить в десять, а может и двадцать раз больше золота, а у кочевников - людей, скот и волшебных лошадей. Кони тех краев были выше и крепче настолько, что их можно было не запрягать в колесницы, а ездить на них верхом, не боясь переломить им хребет.

Год от года Палмеи тучнели, город рос и процветал. В центре его выстроили храм богу солнца Ильре, потомками которого по легендам были Киран и Малх. Теперь город посещали верующие, жаждущие принести Ильре жертву и попросить о заступничестве. Все мечтали получить хоть каплю удачи моего отца. Палмейские торговцы отплывали от пристани с мешками серебра, которое продавали за безумные деньги.

Восточных коней Малх сохранял, чтобы за них заключать выгодные союзы. Только с царем Надиром он делился ими не преследуя выгоды, а в благодарность за веру в его ум и за щедрость.

За таких коней, Надир готов был отдать и четверть Миана, а получив их в подарок не мог остаться в долгу. Он стал активно торговать с Палмеями, обмениваться редкостями, знаниями, культурой. В итоге Надир стал посылать часть своего войска в Палмеи, чтобы они совместно с Малхом ходили в походы против северных царств, разорением которых они занялись после ухода кочевников.

На почве военного союза зародилась дружба моего отца и Надира. Они навещали друг друга, общались и проникались друг другом все больше и больше.

Надир был искусных поэтом, слагавшим песни, которые расходились по всему приморью. Все восхищались его чуткостью и удивлялись, как безжалостный воин, может так глубоко понимать любовь и настолько мастерски владеть словом. Надир видел людей насквозь. Он успешно избегал восстания, окружая себя верными псами и ловил неприятелей в сплетенные ими же сети интриг. Ироничный и саркастичный, Надир нещадно насмехался над лицемерными аристократами и советниками, но с теплотой относился к моему отцу.

Малх был его полной противоположностью. Прямолинейный, нахальный, жесткий. Пройдя тяжелый путь непрекращающихся военных походов, он огрубел, признавал лишь силу и уважал только за великие заслуги. Но если в военном деле он был непревзойденным, то человеческая душа была для него тайной. Он не мог отличить врущего от говорящего правду. Да и шутки Надира он часто не понимал, пропуская их мимо ушей.

Два великих царя, два смелых воина сдружились. Надир наконец-то нашел того, кто был с ним честен, а отец отыскал того, кто воспринимал его как равного, не презирал и не лебезил, признавая его заслуги и замечая недостатки.

Эта дружба длилась долгие годы и разрушилась из-за глупой влюбленности. Но об этом позже.

Благодаря походам Малха и новым законам, которые вводил царь Киран, Палмеи стали третьим по положению северным городом, наравне с Ламирой и Ивгеей. Добившись такого грандиозного успеха, отец решил взять старшей женой царевну, равную себе.

С щедрыми дарами он прибыл в Ивгею, к Северным Вратам. Наподобие Сайхиля, Ивгеи выстроили там, где река Гнигда впадала в Море Слез. Уходя на север Гнигда ветвилась и разделялась на пять рек, что пронизывали те земли. По этим рекам сплавляли лес, и, как и на юге, Ивгея собирала большие налоги с торговцев, пропуская их в приморье.

В то время Ивгеей правил мой дед, царь Ир. Кажется, кто-то проклял его, иначе не объяснить, почему старшая жена Немия подарила ему двенадцать дочерей и ни одного наследника. Ир приносил жертвы богу войны Ату, просил его, чтобы царица родила ему сына, но все оказалось тщетно. Сыновей понесли только младшие жены.

В приморье было принято иметь трех жен: старшую и двух младших, дети которых имели право на престол только в том случае, если старшая оказывалась неплодна. По закону будущей правительницей Ивгеи должна была стать старшая дочь Немии и Ира, Стефалион. Отец лелеял надежды стать мужем этой красавицы, променяв палмейский трон на ивгейский.

В Ивгее его встретили пиром. Сидя за полным яств столом, Малх показывал Иру серебряные украшения, хвастаясь военными успехами.

-Миагры мы взяли за месяц, перекрыли все пути, а разведчики подпалили зернохранилища. Царь Имаст был умен и решил сдаться, - осклабился отец, - За это мы забрали только серебро и несколько самых прекрасных рабынь. Имасту даже пришлось отдать мне в наложницы самую младшую дочь, Бат-шеву. Это ожерелье я самолично снял с ее гусиной шейки. Что ж поделать, если глаза у этой прелестницы были такие манящие.

Сжав губы, Ир выслушивал рассказы моего отца. Он уже был наслышан о зверствах Малха, но сейчас они особенно резко вызывали у него отвращение. Ивгеи больше века не вступали в войны и с презрением относились к царям, обогащавшимися за их счет.

Отец хотел показать, что Ивгеи получат сильного правителя, однако просчитался. Здесь на него смотрели как на неотесанного варвара, далекого от высокой духовной культуры.

Когда драгоценности, что привез отец закончились, Ир наконец-то смог прервать поток боевых историй Малха и перейти к делу, волнующему их обоих.

- Зачем ты пришел ко мне? Не развлечь же походными байками? —спросил Ир, глядя на отца из-под полуприкрытых век.

Я слышал, что царь Ивгеи был мужчина редкой красоты. Кудрявые русые волосы скрывались под украшенным жемчугом венце, а по крепкому телу струились складки белого одеяния. Гладковыбритый, он разительно отличался от Малха, похожего больше на лесного зверя. Не даром он считал палмейцев диковатыми, с презрением глядя на их царя.

- Ха, а ты догадливый. Думаю и сам знаешь, чего я хочу, - сказал отец, откинувшись на спинку кресла и, поднеся кубок к губам, отхлебнул терпкого вина.

- Стефалион уже нашли достойного мужа, - отрезал Ир.

- Да? И кто же это? – нахмурившись спросил Малх, его кустистые брови сошлись на переносице.

- Это уже тебя не касается, - грозно ответил царь Ивгеи. Закатав длинные рукава, он окунал в неразбавленное вино кусок лепешки и отправлял размякший хлеб в рот. Помню, матушка делала также.

- Отчего же? Мне тоже интересно, какой муж оказался достойнее меня. У кого еще на счету столько побед?

- Не одними победами исчисляется мужское достоинство, не разграбленными городами и изнасилованными женщинами, - скривившись ответил Ир. Он вытянулся как струна, и будто свысока взирал на дерзкого и взлохмаченного Малха. Воздух вокруг царей будто бурлил, закипая от их взаимной неприязни.

- А чем же еще? Сила, смелость, ум – вот что возвеличивает льва над стадом овец.

- Говоришь так, будто все это у тебя есть – огрызнулся Ир, закинув ногу на ногу.

Оскорблений отец стерпеть не мог. В гневе он выхватил из-за пояса хопеш и ринулся к царю Ивгеи. Он целился в голову, хотел, чтобы она отлетела на другой конец залы, залив все вокруг кровью. Но клинок встретил вражеский меч, царский телохранитель отразил удар и хопеш с треском вошел в стол, разбив чашу с вином. Алые капли забрызгали белоснежное одеяние Ира, который продолжал непоколебимо сидеть в высоком кресле.

Отец был в ярости. Тяжело дыша, он оперся на стол и залпом выпил оставшееся в кубке вино. Слишком долго он выносил снисходительные насмешки, чтобы сейчас пропускать их мимо ушей.

- Я требую извинений, - сжимая зубы прорычал Малх, - Пред всеми богами мира живых и мертвых. Никому на свете не дозволено сомневаться во мне.

В глазах отца горела ярость. Сколько бы городов он не захватил, сколько бы побед не одержал, оставались те, кому он не мог заткнуть рты силой.

- Я не хотел тебя обидеть, -опустив взгляд сказал Ир, - если наш спор задел тебя за живое, то прости меня. В качестве извинений я все же готов отдать тебе одну из моих дочерей.

- В наложницы? – усмехнулся Малх, нервно присаживаясь на покинутое место. Он никак не мог отдышаться, весь покраснел, но все же умерил свой пыл и продолжил оборванный разговор.

- Не забывайся, - повысил голос Ир, - Ты мой гость, но в любой момент можешь стать заложником во вражеском стане.

- Я никогда о таком не забываю. Так кого же из молодых дочурок вы готовы отдать не за достойного мужа, а за слабого и глупого труса?

- Ты же слышал, что я извинился. Царь, взявший столько городов, не может быть недостоин моих дочерей. Моей второй дочери Бисар уже давно пора покинуть отчий дом.

- Давно пора? Собираешься отдать мне старую деву? – спросил отец, поднимая кубок, который мальчик-раб уже давно наполнил ароматным Альберийским вином.

- Бисар всего двадцать, она молода и красива как луна.

Громко поставив на стол осушенный кубок, Малх вновь осклабился и молвил:

-Веди!

Ир жестом подал знак слугам, и они удалились. Оглушительную тишину нарушили глухие шаги. В залу вошла Бисар.

Отец осмотрел ее как украденного коня. Высокая, с точеной фигурой, подобная мраморной статуе. Светлые локоны стекали по плечам и груди. Открытый высокий лоб и густые брови. Без сомнений Бисар была красавицей, но при одном взгляде на деву Отец скривился. Слишком уж она была бледна, лицо стало почти серым, а под глазами залегли темные круги. Она была явно не здорова.

Ссутулившись Бисар мелкими шагами подошла к столу и села напротив Малха. Движения ее были скованны, будто кто-то связал ее невидимыми нитями. Фиолетовые губы вытянулись в нитку.

- Бисар, поприветствуй господина Малха, царя великих Палмей – сказал Ир, пытаясь скрыть нарастающее недовольство.

Мельком глянув на Малха, Бисар вновь опустила взор и тихим тоненьким голосом процедила:

- Да хранят вас боги, господин. Рады видеть вас в нашем дворце.

При этих словах на лице девушки выступили крохотные бисеринки пота. Опустив голову, она вцепилась пальцами в подлокотники и застыла, стараясь не двигаться.

- Она здорова? – не церемонясь спросил отец.

- Да, Бисар просто сильно волнуется, - бросил Ир, как будто не замечая того, как плечи его дочери нервно подергиваются.

- На хоть, выпей, - рявкнул отец, протягивая Бисар кубок с вином.

Подняв светлые, почти прозрачные глаза, царевна неуверенно приняла его. Ее белая как полотно рука дрожала. Как только ее губы коснулись вина, отец услышал отвратительные булькающие звуки. По подбородку Бисар стекала желтая склизкая волна.

Ее рвало прямо на себя, прямо на грудь, где голубое платье уже насквозь промокло. Руками Бисар пыталась скрыть этот поток, но спазмы все сильнее сдавливали ее горло, заставляя выворачиваться наизнанку. Слуги сразу рванули к девушке, а Ир, подхватив отца под руку, поспешно вывел его из залы.

- Ты решил смеяться надо мной? – рявкнул отец, когда они оказались на залитом солнцем балконе.

- Бисар не больна! – повысив голос ответил Ир – Лучшие лекари осматривали ее и сказали, что она здорова.

- Мне все равно, что говорят твои лекари! Я не возьму в жены больную, отдавай другую дочь. Их у тебя двенадцать, думаю найдется хоть одна не увечная.

- Нет, - отрезал Ир,-Не положено, чтобы младшие сестры вышли замуж раньше старшей. Либо Бисар, либо никто! Это мое последнее слово.

Царь Ивгеи оперся на балюстраду, обвитую лозами хмеля. Красные пятна на его одежде блестели подобно крови.

- Мне нужен сильный наследник, а она не подарит мне здорового сына, - отец использовал последний оставшийся у него довод.

Но Ира он не тронул. Лениво отведя глаза в сторону, он кратко ответил:

- Тогда ищи невесту в другом месте, - и отвернулся, как будто любуясь видами внутреннего двора.

Отец был зол. Было бы у него оружие, он бы прикончил Ира на месте и сбросил тело с балкона жариться под палящим солнцем. Но его хопеш так и остался воткнутым в обеденный стол, а телохранители царя не отступали от него ни на шаг, незаметной тенью следуя за господином.

- Тебе стоит подумать над моим предложением. Лучшей невесты ты все равно не найдешь. А я ничего не забываю: ни обид, ни помощи. Того гляди и не нужно будет разорять чужие дома, - не глядя на Малха, сказал Ир.

- Мне нужно время, - буркнул отец, скрестив руки на груди.

- Я так и думал. Инан, - обернувшись, Ир махнул темнокожему слуге, - отведи господина в его покои. Побудь моим гостем, я обещаю, что не обижу.

Молча кивнув, отец последовал за Инаном. От всего произошедшего у него разболелась голова. После стольких лет побед и величия, ему вновь приходилось унижаться. Ир поймал его в ловушку. Выбор между союзом с менее влиятельным царством и болезной женой в любом случае обернется для него поражением.

Царь Ивгеи был наслышан о деяниях царевича Палмей, но не предвидел беды. Мой отец не принимал отказов. Если он желал чего-то, то брал силой.

Покои Малха находились на солнечной стороне. Не успел он прилечь на ложе, как услышал высокий словно звон колокольчика смех. Женские голоса переливались как холодный ручей по гальке. Нервно вздохнув, он выглянул в окно, выходившее во внутренний двор. Желая узнать, кто мешает ему спать, отец увидел то, что на всю жизнь отпечаталась в его памяти.

Под фиолетовым облаком глицинии, как пестрые птички ворковали служанки. Хихикая, они собирали цветы и весело обнимались. Все девы были молоды и от того милы, но была среди них самая прекрасная, подобная богине, спустившейся с небес. Ее неземная красота могла затмить и звезды.

По ее оранжевому платью плясали солнечные лучи, пробившиеся сквозь ветви. Сияющую, златовласую голову украшал венок ярко-синих васильков. Из собранных служанками цветов девушка плела гирлянды.

Малх не мог оторвать от прелестницы взгляда. Никогда в жизни он не видел ничего столь же прекрасного. Ни один самоцвет не сверкал как ее глаза. Пальцы, подобные наконечникам стрел из слоновой кости, проворно сплетали рододендрон, вереск и маки. Словно лепестки магнолии губы изогнулись в нежной улыбке.

Одна из служанок заиграла на свирели, а остальные стали подпевать. Голос девы пленил Малха окончательно. Сердце его то замирало, то стремилось вырваться из груди. Он был пьян, но не от вина, а от красоты, которой был наполнен этот момент. Сладкие запахи, ласкающий слух медовый голос, звонкая мелодия, наигранная на дудочке, яркие цветы и грациозные девы в развевающихся платьях. И посреди этой картины она, моя матушка.

-Ливия, - мелодичным голосом она позвала служанку, -сегодня так жарко. Подай мне воды.

Загорелая и кучерявая девчушка вспархнула словно бабочка и легко подхватив кувшин, понесла моей матушке. Но приблизившись к ней, служанка вдруг упала, запнувшись о корень глицинии.

-Госпожа Одам, -только и успела вздохнуть она, когда вся вода из кувшина выплескалась на матушку.

Словно хищник из кустов, отец наблюдал за тем, как намокшее платье облепило стройное, гибкое тело красавицы. Все то, что было скрыто, открылось ему самым манящим образом. Он разглядел форму ее высокой груди, изящной тонкой талии, плавные линии бедер и того, что пряталось между ними.

Прошли считанные мгновения, прежде чем служанки прикрыли ее покрывалом и под взволнованное щебетание повели во дворец. А госпожа лишь беззаботно смеялась, одаривая всех лучезарной улыбкой. Взглядом Малх проводил фигурку матушки, пока та не скрылась из вида.

-Одам, - шепотом, раз за разом повторял отец ее имя, словно пытаясь распробовать его на вкус.

Отец уже давно позабыл о Бисар и ссоре с Иром. Матушка заняла все его мысли. Он возжелал ее как лучший приз, который он обязан заполучить любой ценой. Зачем довольствоваться бронзой, если можно завладеть золотом.

Малх послал своего слугу проследить, где находятся покои Одам. С первого взгляда он решился на гнусную хитрость, пока моя матушка жила в блаженном неведении и продолжала наивно хихикать со сворой служанок.

Пятой дочери Ира едва исполнилось пятнадцать лет. Она распустилась как азалия, и очаровывала всех своей легкостью. Бренча браслетами, она гуляла по дворцу, укрыв личико шелковым платком. Чистая как утренняя росинка на лепестке розы, она доверяла миру и не ждала от него зла. Пока жизнь не столкнула ее с моим отцом.

Этой же ночью он похитил Одам.

Скрываемый тьмой Малх со свитой товарищей прокрался к комнате матушки. Проворно, как леопард он забрался по обвитой хмелем колонне и пролез в открытое окно. Он оказался в ее покоях, в уютном убежище, где скрывалась так желанная отцом добыча. То были покои не женщины, но девочки.

Луна, заливала комнату мягким, голубоватым светом, выхватывая из полумрака хаос разбросанных вещей. На полу, укрывая пестрый ковер, среди разбросанных мраморных кукол, мячиков, сплетенных из тростника, и лоскутов ярких тканей, лежал полуоткрытый ларец, из которого, словно застывшие в танце, высыпались разноцветные бусы и браслеты. На стенах, украшенных резными деревянными панелями, виднелись неровные силуэты причудливых глиняных сосудов и плетеных корзин. Воздух был пропитан запахом ладана и сладкой медовой воды. В этом беспорядке скрывалась детская непосредственность мечтательной натуры.

Обнаженная матушка мирно спала на ложе, в гнезде из вышитых покрывал. Раскинув руки над головой, Одам приоткрыла чувственные губы, обнажая жемчужинки зубов. Ее тонкие черты лица застыли в спокойствии сна, а золотистые волосы рассыпались по подушке.

Отец не мог отвести от нее взгляда, блуждающего по мягкой груди, белому как нефрит животу и раздвинутым ногам, обнажившим самую желанную и нежную часть великолепного тела.

Позже отец часто рассказывал об этом на пирах. «Увидев такую картину, любой мужчина потерял бы рассудок. Я и сам еле сдержался, чтобы не взять ее прям там». Малх подавал это, как легенду о великой любви, пред которой пали все преграды. Но я знаю эту историю с другой стороны. Матушка поделилась со мной лишь однажды, когда не смогла в очередной раз выслушивать, как отец хвастался своей смелостью.

Одам проснулась от того, что широкая и сухая ладонь закрыло ей рот и нос. Распахнув глаза, она пришла в ужас. Склонившись над ней, косматое чудище все сильнее сжимало лапами ее лицо. В темноте его глаза казались полностью черными. Длинные, растрепанные волосы свисали до ее лица. К тонкой шее прижималось лезвие кинжала. Дышать Одам не могла, но страх не давал пошевелиться. Замерев, она ожидала конца.

-Закричишь, убью. Поняла? - прошептал Малх, разглядывая раздетую Одам.

Она кивнула, и отец разжал ее нос, давая наконец-то вдохнуть. Ее трясло от страха, душная ночь показалась ей пронизывающе холодной. Она чувствовала тяжелое дыхание Малха, как будто запыхавшийся волк наконец-то поймал долгожданную добычу.

-Открой рот, - процедил сквозь зубы отец.

Матушка медлила, голова кружилась, и она уже ничего не слышала. Она видела лишь черные глаза, что блестели животной жаждой. Что-то твердое уперлось ей в губы.

-Я сказал, открой рот, - нервно прошипел Малх.

Матушка слегка приоткрыла рот, и отец тут же с силой втолкнул в него небольшую деревянную дощечку, обтянутую кожей. Она больно ударилась о зубы и растянула правый уголок губ. Одам почувствовала, как рвется тонкая кожа, рот наполняется соленой кровью, а капли стекают по подбородку.

-Вставай!

Матушка поднялась с постели. Руки больше не слушались ее, висели как платье на бельевой веревке, а обессиленные ноги с трудом держали легкое тельце. Отец встал сзади, Одам спиной ощутила ледяной клинок.

Все нутро ее сжалось, когда она услышала, как скользит ткань отцова одеяния. Матушка успела только пискнуть, когда Малх быстрым движением перевязал ей рот широким лоскутом шелка. Одам хорошо помнила его на ощупь, сама потом не раз повязывала этот пурпурный пояс на отце.

Грубо подхватив матушку, он закинул ее на кровать и завернул в покрывала, устилавшие ложе. Теперь она не могла пошевелиться не только от страха. Легко подняв получившийся кокон, отец вытащил его через окно и сбросил в руки товарищей как мешок с пшеном. Сердце Одам чуть не вырвалось из груди, когда она падала с высоты.

Под покровом ночи люди Малха выбрались из дворца и скрылись из Ивгеи на корабле. Прогнав слуг с палубы, он решил наконец-то вкусить похищенный плод.

Словно бабочка, выбравшись из кокона, матушка наконец-то рассмотрела своего похитителя. Вновь склонившись над ней, он пожирал ее взглядом. Взлохмаченный и растрепанный, он протянул к ней лапы, в которых теперь находилась судьба Одам.

-Не бойся красавица, не обижу, - сказал Малх, залезая на матушку.

Она поняла, настал тот момент, зверь наконец-то растерзает свою жертву. Сжавшись в комок, она не давала отцу получить желаемое, но он с силой раздвинул ее ноги. Грубые ладони блуждали по всему ее телу. Малх иступлено терзал его, впивался, отчего на белоснежной коже расцветали васильки синяков. Склизкий язык слюнявил замерзшую шею.

Каждое движение насильника пронизывало Одам острой, жгучей болью, словно не он, а тот самый кинжал входил в ее плоть. Малх не развязал ей рот, поэтому матушка молча смотрела в холодное звездное небо. Звезды и острый лунный серп видели, как по покрасневшим щекам Одам стекают слезы. Но им было безразлично то, как страдает матушка. Как и моему отцу, который продолжал шептать пылкие признания в любви, истязая ее до самого рассвета.

Пропажу юной царевны и гостя заметили только на утро. Ир сразу понял в чем дело и отправил корабль вслед, но время было упущено. Отец сбежал и нагнать его уже невозможно. Спустя три дня, одетая в одежду Малха, Одам вышла на Палмейский берег, откуда Иру ее было уже не достать.

Малх оставил привезенные дары в Ивгее, а потому считал, что поступил благородно. Не просто украл, а купил. А раз так, то Одам теперь его законная собственность.

Иру пришлось смириться с этим. Дочь была осквернена, никто бы не взял ее, поэтому брак с царевичем восходящих Палмей был не худшим выходом. О том, что чувствовала Одам никто, конечно, не думал. Ни Ир, заботившийся лишь о собственной выгоде, ни Малх, рассыпающийся в комплиментах и признаниях. Матушку выдали замуж за ее насильника.

Стоя у алтаря в храме Ильре, Одам мечтала столкнуть отца в жертвенный огонь. Но вместо этого ей пришлось клясться в верности. Скрытая под пестрыми накидками, они неслышно плакала, пока ее возили на носилках по Палмейским дорогам, предвкушая страдания первой брачной ночи.

После заключения брака, Одам стала царевной. Пытаясь заполучить ее любовь, отец окружал ее самым лучшим. С ног до головы она была украшена золотом и серебром, из мягчайших цветных тканей шили ее платья, ее покои были просторными, а рабыни красивыми и покладистыми.

Малх выполнял все желания Одам, говорил, что ради одной ее улыбки, достал бы с неба солнце и луну и выплавил из них венец, достойный украшать только ее голову. Отец читал ей стихи, написанные Надиром, но ничто не могло растопить сердце матушки. Она и словом с ним не обмолвилась и каждый раз лила слезы, когда он навещал ее покои.

Она чувствовала себя цветком. Его вырвали из родной земли, чтобы насладиться ароматом и украсить дом. Но день ото дня он вянет, чахнет, а лепестки опадают. И сколько не поливай его, сколько не моли он вновь не вырастет, не зацветет и не заблагоухает.

Матушка возненавидела отца всей душой, и день ото дня это чувство росло в ней. Ей хотелось сделать отцу больно, растоптать его, лишить самого дорогого и ценного. Но что могла сделать хрупкая царевна?

Ей пришлось смириться со своей участью. Здесь, в палмейском дворце она день ото дня будет выслушивать признания от своего насильника, вспоминая как счастлива была в отчем доме.

Одам не раз мне рассказывала, как однажды отец поклялся ей в верности. Стоя перед ней на коленях, Малх обнимал ее ноги, целовал их, шепча очередные речи о глубокой любви. Матушка всегда горько смеялась, повторяя мне его слова.

-Во всем свете нет тебе равных. Все что нужно мне – лишь твой мимолетный взгляд. Спать без тебя не могу, есть не могу, жить не могу. Зачем мне вода, когда полно вина? Зачем бронза, если золото сияет ярче? Зачем хлеб, если стол ломится от мяса? Зачем мне другие женщины, если рядом со мной самая прекрасная, богоподобная, лучезарная. Всю страсть, всю любовь, всю свою верность я подарю тебе. Тебе одной. Моя Одам...

Верность Малха матушке была не нужна, но после этих слов ей почему-то стало намного спокойнее. Она поняла, что они оба будут несчастны, и отец никогда не сможет вкусить взаимной любви. Вот какой станет ее месть. Единственная женская сила – игра с мужскими чувствами.

Но клятвам моего отца нельзя было верить. Он любил Одам как драгоценность, которой можно услаждать взор, но не как пищу, которой насыщаются. Хотя я должен признать, продержался он довольно долго. Может и правда любил матушку, или же мастерски скрывал свои похождения.