Юный Царь

Вскоре после свадьбы Малха царь Киран скончался от загадочного недуга. Одним вечером у него началась рвота, которая не прекращала исторгаться из него до самого утра. Сначала вышло содержимое его желудка, а потом пошла и кровь – черная, густая, зловонная. Правитель Палмей умирал долго и мучительно. Жрецы и доктора порхали над ним всю ночь, но бесполезно. Утром, когда цветы распустились, а птицы защебетали, Киран скончался, держа единственного сына за руку.

Матушка говорила, что Малх горько плакал, обливая слезами сухую кисть отца, но днем, забывшись от вина уже весело называл ее царицей, сидя на неостывшем троне.

По дворцу мгновенно поползли слухи об отравлении царя. Совет поверил в эту версию, и по его настоянию Малх приказал личному отряду отыскать отравителя. В итоге виновным оказался младший сын Лемел из влиятельной палмейской семьи Инанид. Юнец испытывал лютую ненависть ко всем своим родственникам и поэтому отравил бочку вина, которую отец семейства преподнёс в дар царю. Полигра славилась виноградниками, от местного вина сладкого как мед, никто не отказывался.

Мальца было решено казнить в день коронации, перед самым торжеством, чтобы весь народ увидел, что будет с предателями. На кровавое действо заставили прийти и матушку.

Толпа гудела как пчелиный улей. Бледного словно мертвец Лемела вывели на помост. Ноги его заплетались, а плечи нервно подергивались. Лицо было почти фиолетовым от побоев, глаза полные отчаяния бесцельно метались из стороны в сторону, словно ища спасения у безжалостной толпы.

Стражники приковали его к столбу. Худенькое белое тельце прижалось к дереву, обняв последнее пристанище. Он мужался, сжимал зубы, предвкушая мучительную гибель.

- За коварное отравление царя великих Палмей, Кирана мудрого, Лемел из семьи Инанид приговаривется к казни избиением плетьми! – воздевая объявил судья в фиолетовых одеждах.

Тут сердце юнца не выдержало. Он истошно завыл, словно раненный зверь. Вырываясь из оков, срывая глотку, он истошно выкрикивал:

-Это - не я! Не я! Я не виновен, я не травил! Пощадите! Умоляю!

Он долго молил о пощаде, но всем было все равно. Палач размеренно подготавливался к казни, словно это был не человек, а баран на убой. Толпа скандировала проклятья, бросала в бедолагу камни и огрызки яблок. Народу было безразлично, зрителями чьего истязания они будут.

Одам неотрывно смотрела на Лемела. Странное чувство охватило ее в тот момент, смесь ужаса, отвращения и сожаления. Ужас от беззащитности этого худенького мальчишки, в невиновности которого она была уверена. Отвращение от толпы, что пришла полюбоваться человеческими мучениями. А сожалела матушка лишь о том, что это Киран, а не отец выпил отравленного вина.

Первый удар опалил спину Лемела словно молния. Юноша завопил, вцепившись трясущимися руками в столб. Кожа на спине разошлась алой полосой, утомленные ожиданием зрители взревели. Этот кошмар был только началом его последней пытки.

Одам судорожно дергалась от каждого нового удара. Спина мальчишки превратилась в кровавую кашу. Он больше не кричал, только тонкие стоны срывались с посеревших губ. Лемел обмяк, светлые глаза закатились, и он свалился бы на помост, если бы оковы не удержали легкое тельце.

Палач проверил его пульс, и грубым голосом обронив: «Жив» - продолжил избиение юнца. Всего через пять взмахов плетью Лемел последний раз вздохнул и помер. Одам насчитала двадцать четыре удара. Такое небольшое число отделяло живых мертвых.

Вскоре с помоста убрали все, что могло напомнить народу о недавней казни. Отстегнув Лемела от столба, его потащили за цепи, стирая когда-то красивое лицо о камень. Тело словно кисть оставляло за собой красную линию. Все это быстро прикрыли коврами, по которым ступали члены совета, жрецы храма Ильре и главы аристократических семей.

Глава совета Меланий из семьи Люит вышел в центр и, воздев руки к небу, громогласно произнес:

-Братья и сестры, нас покинул наш владыка, Киран Мудрый! Но на смену ему пришел его кровный сын, Малх Завоеватель, обогативший народ и возвеличивший Палмеи! Преклоним же колена наши пред новым царем, потомком бога солнца Ильре!

Все опустились на колени, когда Малх подпоясанный леопардовой шкурой, вышел к зрителям. Одежды его были бордовыми. Смотря на отца, Одам думала, сколько же крови нужно было, чтобы обагрить его платье.

Советники, аристократы и жрецы по очереди целовали руку Малха, признавая его новым правителем. Когда последние губы коснулись отцовой руки, всем разрешено было подняться.

Меланий вручил Малху золотой скипетр с солнечным диском украшенном лучами на конце и украсил черную кучерявую голову сверкающим самоцветами венцом. Малх величественно стоял на помосте, наслаждаясь долгожданным триумфом.

Главный жрец храма Ильре подошел к отцу и порезал его левую ладонь ритуальным ножом. Алые капли упали в плоскую золотую чашу, окрасив воду в розовый. Жрец поднял чашу за ручки, вознес ее над головой и под оглушительные крики передал придворному предсказателю Раммалу.

Гадатель долго всматривался в воду, щурился, морщил лоб. Я видел Раммала только в старости, но в зрелости он наверняка был красив, а голубые как небо глаза заглядывали прямо в душу.

Выдержав паузу, Раммал торжественно заговорил:

-Вода светла, а значит боги будут к нам благосклонны. Не вижу ни засухи, ни потопа. Вижу свет, яркий и переливающийся – урожай будет славным. Вижу кровь...

На этом моменте гадатель драматично замолчал. Матушка тогда сильно напугалась, даже охнула, но этого никто не заметил. Все напряглись, ожидая как же расшифрует видение Раммал.

-Вижу кровь, но не палмейцев. Кровь врагов заполнит Море Слез, пропитает землю, на которой Палмеи взрастят свой хлеб!

Вот это предсказание понравилось всем. Из толпы послышались одобрительные возгласы, свист и облегченные вздохи. Только Одам легче не стало. Она вдруг поняла, что ее сыновьям всю жизнь придется провести на войне, лишь бы царство не обеднело. Сердце ее сжалось. Только мужчины могут зачинать сыновей, чтоб потом они погибали на войне, женщины знают цену жизни. Знала бы матушка, что будет в итоге, ни за что бы не поверила.

-Вижу цветы, у царя Малха родится прекрасный наследник, а потомки его будут подобны песчинкам в пустыне - неисчислимы.

Услышав это, Малх приосанился. Пообещав матери, что она будет его единственной женщиной, отец больше всего переживал за наследника, боялся как бы чужой не вкусил плоды, взращённые его потом и кровью.

-Вижу я, что при новом царе ждет нас процветание, о котором раньше мы и мечтать не могли! Так давайте отблагодарим богов за столь разумного правителя! Да освещает Ильре его мысли, да ведет твердо рукой его, да молвит его устами!

Кудрявые музыканты заиграли на трубах. Молодые, богато украшенные наложницы разбрасывали лепестки цветов. Отец поднял скипетр к солнцу, и выстроившиеся по бокам помоста воины в унисон закричали:

-Сила, величие, стойкость!

Так мой отец стал царем Палмей, а матушка юной царицей. Жены Кирана перешли в подчинение Одам, и она стала полноправной хозяйкой дворца. В дела Малха она не лезла, знала, что нарвется на большие неприятности. Мир политики не для женщин, он не щадит никого, пережевывает и проглатывает, ни оставляя даже костей.

Матушка привыкла к Палмеям, смирилась с нашими обычаями, носила венец с острыми лучами, выучила всех советников и их жен по именам и перестала морщиться от местных блюд.

Одам усердно заботилась о делах дворца: выдавала замуж наложниц, выбирала ткани для царских одеяний, нанимала лучших музыкантов. Благодаря мягкому характеру ее полюбили все слуги. К ней обращались для решения споров, приходили с просьбами и мольбами. Каждый знал, что она всегда поможет, поймет и никогда не обидит.

Но хлопоты не спасали матушку от одиночества. Раньше ее окружали сестры, разделявшие горе и радости. Но здесь все было чуждо Одам. Во всем дворце она не смогла найти ни одну родную душу, чтобы скрасить свой плен. Служанки, рабыни и наложницы слишком глупы, с ними нечего обсудить. Жены советников оказались слишком лицемерны. В беседе они могли обливать ее уши елеем, а затем распускать грязные слухи. С аристократками невозможно ни посмеяться, ни посекретничать.

Одам была всегда одна. Даже в толпе народа, она постоянно ощущала сосущую пустоту, бессмысленность своей жизни.

Нужна была она только Малху, который продолжал одаривать ее драгоценностями, читать стихи и умолять о взаимности. Но ответом ему было извечное молчание и холод.

Одам старалась его полюбить, старалась стать хорошей женой, старалась добросовестно выполнять роль жены, но испытывала лишь жгучее отвращение. Что еще можно чувствовать к насильнику? Она понимала, нужна ему не она, а ее юное, мягкое тело. Он не хочет и даже не может увидеть за красивым куском мяса ее душу, ее горести и страдания, ее настоящую.

Тогда матушка задумалась о ребенке. Вот кому она бы подарила всю свою заботу, и кто бы одарил ее любовью в ответ. Дитя стало бы ее смыслом, спасением от одиночества, центром ее вселенной. Это была ее последняя надежда на счастье в золотой клетке палмейского дворца.

Но прошло четыре года, отец почти каждую ночь проводил в покоях Одам, надеясь зачать ребенка, но матушка все никак не могла забеременеть. Она проливала горькие слезы, приносила богу Ату жертвы, постилась и лечилась у лучших врачей приморья. Но все бесполезно. Как бы она ни молилась, что бы не делала в чреве ее не зарождалась новая жизнь.

Одам стала считать себя увечной, недоженщиной, которая не может даже выносить дитя. Неужели боги так сильно возненавидели ее, что решили лишить последней радости. Полуживая Одам целыми днями смотрела в окно, не понимая, как цветы могут распускаться, как служанки могут смеяться, как солнце может светить, когда ее съедает такое горе. Она неплодна, пустоцвет.

Желая подарить свою любовь хоть кому-то, Одам выпросила у Малха выстроить у храма приют. Туда стекались все нищие, сироты, старики, вдовы, немощные и увечные. Словно милосердная богиня, она посещала приют, выслушивала истории обездоленных, играла с детишками и помогала жрецам ухаживать за больными.

Одам спасалась среди несчастья, но и там ее не покидало чувство одиночества. Беспомощные готовы были делиться своими бедами, но не выслушать ее. Для всех она была богиней, без горестей и хлопот. Как такая может грустить? Матушка и не грустила. Всегда улыбалась, чтобы никто не унывал, а внутри изнывала от тоски и боли.

Пока матушка пыталась забыться, отвлечься от печали, отец не прекращал думать о наследнике. Он не мог выбросить из головы предсказание Раммала. У него должен родиться прекрасный наследник, подобный цветку. Первое время отец не мог нарадоваться своему счастью. Чудесный сын от любимой женщины, о чем еще может мечтать мужчина, владеющий богатым царством и любимый богами.

Видимо боги любили его не так сильно, как он думал.

Годы шли, а Малх так и не почувствовал от Одам ни капли тепла. Он начал остывать. С каждым днем его страсть к Одам потухала все сильнее. Он перестал осыпать ее золотом, больше не пресмыкался у ее ног, выпрашивая хоть мимолетный взгляд, реже посещал ее покои. Отец все еще любил ее, но пресытился. Матушка не могла дать ему желаемое, ни любви, ни наследника, а значит больше она ему не нужна.

Не знаю, изменял ли он матушке раньше, но теперь стал посещать наложниц в открытую. Это оскорбило Одам, но все было честно. Она не смогла отдать Малху всю себя, а он не собирался быть верен.

Одам было все равно с кем отец спал. Единственное, что глодало ее это зависть. Она не могла видеть мужа счастливым, прогуливающимся по саду под ручкой с новой красавицей. Матушке хотелось, чтобы он страдал, как и раньше, не в силах получить то, чего так жаждет. Хотелось, чтобы и ему стало душно в холодном дворце.

Но отец всегда делал, что вздумает. Любовь к жене его сдерживала, но теперь он не собирался ее слушать. Он каждую ночь наслаждался новыми красавицами, надеясь, что вскоре одна из них забеременеет.

Так и произошло. Темная как уголек южанка Квалха заявила, что носит под сердцем ребенка. Все врачи подтвердили ее слова, никаких сомнений, она беременна.

Отец ликовал. Уже скоро у него появится наследник, который прославит его род и возвысит Палмеи. Великий воин, мудрый правитель, любимец богов. Отец нисколько не сомневался, что это дитя ждет большое будущее.

В честь этого Малх устроил пир. Одам была словно призрак. Глаза затуманились, она не чувствовала тела, то и дело опрокидывая кубок с вином. Отец же светился. Он громко рассказывал гостившему в Палмеях Надиру о своей радости.

-Знаешь, никогда в жизни я не испытывал такого блаженства, как в ту ночь. Тело упругое, волосы как витки виноградной лозы, а голос... Голос нежный, а смех как звон монет.

Матушка была бледнее полотна. Сидя рядом со скрытыми под покрывалами женами Надира, она неотрывно рассматривала Квалху. Женщина не отличалась красотой и манерами. Рабыня из покоренных Миагр, она порхала взглядом по столу с угощениями и набивала рот сладостями и фруктами. Совсем черная, с белыми, сияющими на фоне кожи, зубами, она поправляла на растрепанных кудрях венец, украшенный бирюзой и лазурью.

Одам возненавидела ее с первого взгляда. Наглые хитрые глаза, усмешка на пухлых губах, все это выводило матушку из себя. В ней клокотала ярость, когда она представляла себе, как эта глупая рабыня занимает ее трон, как слуги станут подчиняться Квалхе, как она сама станет лишь тусклой тенью, мелькающей по дворцу. Вот кто заберет все ее величие, всю ее гордость. Но весь этот гнев был ничто, по сравнению с обидой и болью. Почему она получила то, о чем матушка могла только мечтать. Почему годная лишь для ночных развлечений наложница забеременела так скоро, в то время как Одам, обливает слезами подушку, умоляя богов послать ей дитя.

Матушка рассказывала мне, как мечтала вцепиться в курчавые волосы Квалхи и мокнуть ее лицом в ритуальный огонь, как нервно сжимались ее пальцы, когда она представляла визг этой твари. Мне было странно слышать такое от матушки, которая поила перегревшихся на солнце птичек и запрещала рвать цветы. Да и сама Одам была напугана той тьмой, что скрывалась внутри нее.

Глядя на друга масляными глазами, Надир развязно обнял его за плечи, поцеловал в щеку и сказал:

-Ты как будто тел красивых не видал. В гареме прекрасных дев, как цветов на лугу, сорвешь все, а так и не узнаешь какой лучше.

-Брать приятно, но тебе не понять, как все внутри разгорается от того, что любимая сама изнывает от желания. Когда тебя седлают будто скакуна и не отрываясь ласкают до рассвета. Изголодался я по женской страсти, - выдохнул Малх.

Надир громко засмеялся над откровением друга. Квалха смущенно опустила глаза. Она нервно теребила край роскошного зеленого одеяния. Она казалась кроткой, но Одам видела ее счастливую улыбочку, которую та пыталась скрыть за платком.

-Хах, надеюсь ты быстро насытишь свой голод, иначе боюсь, что вскоре в гареме не останется не брюхатых наложниц. Придется новых искать.

-Один поход и гарем полон красавиц, - усмехнувшись ответил отец.

-Но признаюсь, сколько земель ногами не истоптал, прекраснее твоей старшей жены и не видел, -поднял кубок Надир.

-Красива, а толку то? Блестит да не греет- с горечью сказал Малх, мимолетно взглянув на матушку.

Надир с жалостью посмотрел на Одам, пальцы которой впились в шелковые подушки. Как и мой отец, он был поражен ее великолепием при первой встрече, но сейчас матушка выглядела скорее безобразно. Под глазами залегли темные круги, губы вытянулись в нитку, и было видно, как Одам сжимает зубы.

-А все же жаль, что наследник не от старшей супруги. Сын бы получил не только острый ум отца, но ослепительный лик матери – наклонившись к Малху сказал Надир.

Малх осклабился. Махнув в сторону матери рукой, он небрежно бросил слова, которые пронзили сердце Одам подобно острой стреле.

-Совсем не жаль. Бесплодная пустыня не взрастит нежных цветов.

Одам вскочила со скамьи. Она задыхалась, комок в горле не давал ей нормально вздохнуть. Как обезумевшая она встала пред Малхом, который смерил ее презрительным взглядом.

-Ненавижу, - процедила сквозь зубы Одам. Она неотрывно глядела на Малха налившимися кровью глазами. Советники и гости зашептались, глядя на забавную сцену – бунт неплодной женщины.

-Вон, - сказал Малх и отвернулся от супруги, думая, что одно его слово, и она исчезнет. Но Одам продолжала стоять на месте, дрожа от ненависти, впиваясь ногтями в ладони.

-Ненавижу, - прошептала она вновь.

Отец не стерпел такой дерзости. Махнув рукой, он выплеснул вино из кубка на Одам, окрасив ее белое платье в розовый. Опозоренная матушка протирала глаза, когда в нее полетел увесистый золотой кубок. Он попал ей прямо в лоб, оставив алую ссадину на алебастрово-белой коже.

Вслед за кубком в Одам полетело и серебряное блюдо с финиками. Прикрываясь от града руками, матушка побежала вон из залы, но, запнувшись о край ковра, растянулась на полу.

Малх бросал в нее все, что попадалось под руку: кувшины, блюда, кубки. Дело дошло даже до царского скипетра, который ударил встающую Одам по самой макушке, да так сильно, что из глаз ее брызнули слезы. Хотя много ли силы надо, чтобы обидеть хрупкую женщину.

Надир пытался успокоить отца, хватал его за руки чтобы остановить, но все без толку. Малх лишь отталкивал друга, продолжая осыпать жену ругательствами.

Волосы ее растрепались, прилипли к мокрому лицу. Как младенец, который еще не научился ходить, матушка поползла к выходу, уже не защищаясь от гнева мужа. Еда, что украшала стол, теперь валялась на полу.

Перебирая руками и ногами, она наконец-то выбралась из залы, из которой доносился грозные голос Малха, звон посуды и громкий шепот советников.

Ладони Одам касались холодной мозаики. В глазах стояли слезы, из-за которых она ничего не видела. Поднявшись на ноги, она, нервно всхлипывая побрела по темному коридору, опираясь на стену. Не раз и не два она врезалась в проходивших мимо слуг. Они испуганно извинялись и удивленно оглядывали испачканную царицу, в волосах которой застряли кусочки мяса и хлебные крошки. Прислуга пыталась помочь, заговорить с ней, та лишь отмахивалась. Сейчас ей никто не нужен.

Смертельная обида скребла ее грудь изнутри. Горло саднило, а слезы гроздьями катились по щекам. Матушка шла в свои покои, туда, где скрывалось решение всех ее проблем.

Толкнув резные дубовые двери, она в два шага добралась до ложа и пала рядом с ним на колени. Легким быстрым движением проскользнула рукой под вышитые покрывала и вытащила оттуда маленький, кинжал. Тот самый, что холодил ее шею в ту роковую ночь.

Все должно было закончиться намного раньше. Если бы она просто закричала, острое лезвие проткнуло бы ее шею еще тогда. Ей бы не пришлось переживать весь ужас и унижение любви Малха. Но теперь она сама вершит свою судьбу. Она наконец-то станет свободной.

Сжав кинжал обеими руками, она прислонила лезвие к белоснежной коже. Одам была полна решимости покончить с мучениями, но убить себя было не так-то просто. Особенно девушке, которая ни разу в жизни не резала своими нежными руками мяса.

Вздохнув поглубже, матушка сильнее прижала оружие к шее. Одно резкое движение и холодное лезвие обожгло кожу огнем. Алые струйки потекли по груди, капли разбивались о пол, навсегда впитываясь в цветастый ковер.

В ушах зазвенело. Стоя на коленях, она оперлась ослабевшими руками о пол и захрипела. Золотые пряди свисали до самого пола, закрывая лицо Одам. Она уже ничего не понимала, когда чьи-то теплые руки подхватили ее и перевернули на спину.

Пальцы заботливо убрали с лица прилипшие пряди, и Одам увидела в лунном свете темное лицо. Рассмотреть она его не успела, туман перед глазами становился все гуще и вскоре матушка впала в беспамятство.

Ее спасла Квалха, пожалела униженную Одам и тенью последовала за ней. Она подоспела совсем вовремя, еще немного и душу матушки унесло бы течение реки смерти.

Но за спасение Одам возненавидела Квалху еще сильнее. Ей была отвратительна сама мысль, что теперь она должна быть благодарна этой рабыне. Матушка больше не хваталась за жизнь, но ее насильно оставили здесь, пресмыкаться пред мужем и его любовницей.

Брак Квалхи и Малха заключили, когда Одам еще изнывала от боли. Всю ночь не утихало празднество, мешая матушке забыться беспокойным сном. Горло ее жгло, будто кто-то заливал в глотку расплавленное железо.

Пока Одам корчилась в кровати, не в силах сделать глоток воды без острой боли, по городу шла процессия. На широких носилках, восседали на золотых тронах Малх и Квалха. Жену укрыли от чужих глаз пестрыми, вышитыми покрывалами, и никто не увидел невероятно редкое событие – счастливую невесту.

Супруги поклонились статуе Ильре в храме, и под самое утро отправились в свои покои, чтобы встретить рассвет в объятьях друг друга. Никто не ожидал увидеть кровь на простыне беременной невесты, поэтому праздник продолжился. Члены совета черпали дорогое вино из Полигры, услаждали взор грациозными танцовщицами, а слух мелодичным пением.

А Одам в это время царапала изголовье кровати, не находя себе покоя. Она все еще надеялась нащупать под подушками кинжал и закончить начатое.

Лекари всегда говорили, что у матушки слабое здоровье, но видимо они ошибались. Прошло пару месяцев, и она вылечилась, рана зажила, оставив после себя уродливый кривой шрам.

Во дворце все изменилось, он наполнился яркими красками, жизнью, которая отвергала Одам. Теперь слугами заправляла Квалха, живот которой округлился и рос день ото дня. Косолапо прохаживаясь по дворцу, она, хохоча, раздавала приказы. Бывшая рабыня теперь сидела на троне, предназначенном для старшей жены, улыбаясь гордому Малху. Не стесняясь никого она гладила мужа по руке, а тот умилялся детской игривости супруги. Пока шею ее украшали ожерелья с желтыми агатами, шею Одам украшал лишь шрам.

Квалха все хорошела, наливалась соками и сияла как красное яблоко. Одам же лишь бледнела, как будто тогда ее не успели спасти и она умерла, став бесплотным духом. Никем не замечаемая, она бродила по дворцу и по саду, скользя невидящим взором по пестрому буйству красок. Цвет покидал Одам, как выгоревший на солнце платок. Она истончалась, чахла, пока все вокруг расцветало. Про матушку все забыли. Ее затмил свет новой супруги Малха, и старая затерялась на фоне.

До самых родов Квалха оставалась легкой как перышко. Она весело прогуливалась по саду, срывая цветы рододендрона и вставляла их в темные кудри, когда служанка заметила промокшие складки на роскошном алом одеянии.

Все во дворце засуетились. Повитухи, лекари и слуги сновали вокруг спокойной роженицы. В предвкушении встречи с долгожданным наследником Малх нервно топтался за дверью. Время растягивалось до бесконечности, отец томился от волнения и страха.

Гостивший в Палмеях Надир пытался разбавить сгустившуюся тревогу Малха. Растрепав волосы, он весело подшучивал над беспокойным другом, который часто усаживался рядом с ним, но тут же вскакивал от нетерпения.

-Видимо швея свою иглу потеряла –наиграно разглядывая сиденье кресла, усмехнулся Надир.

Малх, как всегда, не заметил насмешки и продолжил сновать у двери, ловя каждый вздох и стон.

-Брат, своим сопением ты ей все равно не поможешь. Это женское дело, не тревожь душу. Лучше выпей! – протягивая отцу кувшин, сказал Надир, но отец лишь отмахнулся.

Он так и не смог успокоиться. Солнце клонилось к закату, когда раздался такой желанный детский плачь. Из покоев вышла вспотевшая повитуха с шевелящимся комочком в руках. Отец дрожащими руками взял младенца, осторожно, как хрупкую стеклянную вазу.

Малх осторожно отодвинул пеленки из дорогой синей ткани и с ребяческой улыбкой обернулся к Надиру.

-Мальчик – со слезами счастья молвил он.

Надир рассказал мне, что никогда в жизни не видел отца таким. Наивным, с сияющими глазами, которые с глубокой любовью взирали на самую драгоценную вещь на свете. Будто ничего в мире больше не имело смысла, кроме красных щечек крохотного слабого существа. Отец старался даже не дышать на Ида, чтобы не потревожить его.

Он гордо показывал Надиру малыша, умиляясь каждому его движению и чиху.

-Смотри какие ручки, какие ножки. А носик, совсем маленький, как он дышит вообще. А щечки пухлые. Какой он красивый, какой милый, правда ведь? – каждый раз оглядываясь на Надира говорил отец.

Надир, у которого было уже два десятка детей, только поддакивал. Его уже давно не поражали кровавые куски мяса, на которые обычно были похожи новорожденные.

Передав Ида повитухе, отец зашел к Квалхе. Последние солнечные лучи ласкали ее усталое лицо. Взглянув из-под полуприкрытых век, она улыбнулась любимому мужу. Росинки пота выступили над искусанными пухлыми губами. Малх нежно поцеловал ее в лоб и погладил по мокрым волосам. Квалха прикрыла глаза, вкушая наслаждение, после долгих мук родов.

Идиллия, которой мой отец был недостоин.

В честь рождения наследника устроили праздник. Отец пожаловал гражданам хлеба и вина, а в полночь на главной площади прошла церемония наречения. Отец показал младенца совету и дал ему имя.

-Он станет славным царем. При нем Палмеи разбогатеют, и даже городские дороги выложат золотом. Жители будут пировать на костях врагов. Царевич принесет нам изобилие, имя его будет Ид,- торжественно сказал отец.

Главный жрец нарисовал охрой магический знак на лбу младенца. Советники рассыпались в поздравлениях. Палмеи не спали всю ночь, чествуя новорожденного наследника, и только матушка в своих покоях проливала горькие слезы.

Зависть и ненависть охватили ее. В голове сменялись ужасные образы: она сдавливает маленькую шейку младенца, его кости хрустят под напором ее силы, а с губ срывается предсмертный хрип. Малх будет сломлен, увидев охладевшее тельце сына. Он будет рыдать от боли, эта мелодия мести будет ласкать ее уши. Да, это станет ее победой, ее триумфом. Ее фантазии становились все более детальными и жестокими, и в этом мрачном танце ненависти она черпала свою решимость.

Она поддалась этому соблазну и отправилась в покои к спокойно спящей Квалхе. Полная луна всевидящим оком следила за тем, как Одам склонилась над деревянной кроваткой Ида. Матушка внимательно рассматривала мирно посапывающего младенца.

Но все оказалось не так-то просто. Одам всем сердцем хотела испытывать отвращение к этому ребенку, порождению чресел ее насильника, но не могла. Смотря на крохотные пальчики, сжимавшие краешек одеяла, пухлые щечки и посапывающий носик, она чувствовала лишь горькое умиление. Все это должно быть ее.

Одам думала, что в эту ночь она избавиться от своего гнева и гнетущей печали, но вместо этого грусть поднялась в ней с новой силой. Глотая слезы, матушка пригладила тонкие волосики на макушке Ида.

Младенец заметался и визгливо заплакал. Матушка, испугавшись собственных действий, отпрянула от кроватки и поспешно выбежала из покоев, надеясь, что ее не заметили. Она не знала, что за тем, как она ласкала маленького Ида, наблюдала не только луна.

Запинаясь как пьяная, Одам шла по коридору. Ее мотало как корабль во время бури. Зависть бушевала в груди, вгрызалась в самое сердце, словно рычащая собака, треплющая мясную кость.

Ноги вели ее к храму, туда, где она сотни раз билась лбом о холодный пол, вымаливая ребенка. Босая, простоволосая она брела по полной народа улице. Опять, среди чужого счастья она проскальзывала незамеченной.

В храме никого не было. Жрецы праздновали рождение Ида и напившись спали кто где. Только ритуальный костер горел в яме пред позолоченной статуей Ильре. Бог солнца презренно взирал на Одам, его агатовые глаза заглядывали ей в душу и словно пытались сказать: «Да, я знаю, что ты задумала».

И как назло из темного уголка прозвучал детский голос:

-Госпожа.

Трясясь, Одам обернулась к ребенку. Лет трех, не более, с жидкими волосами и россыпью веснушек на курносом носу. Тощий мальчишка, сирота, заблудший ночью в храм. Будто сами боги привели жрецам белоснежного агнца на заклание.

Когда-то добрая госпожа, которая ухаживала за обездоленными, вцепилась в хрупкую кисть мальчика. Она тянула его как вол плуг по рыхлой земле. Ребенок пытался вырваться, но Одам впивалась в его запястье только сильнее. Ее холодный, безумный взгляд устремился на божественный огонь.

Ухватив мальца за шкирку, она швырнула рыдающего мальчика в яму. Он завизжал, пламя спалило волосы и охватило все тело. Он метался по алым углям, дергался как рыба на суше. Его истошный вопль эхом разносился по храму. Кожа чернела и плавилась, когда языки пламени облизывали ее. Жир шипел и скворчал, а от костра раздавался запах жаркого.

Жадное пламя пожирало нежное детское тело, дым поднимался под самый купол храма. Одам не отрывала взгляда от чернеющих остатков безымянного мальчика. Она принесла последнюю, самую страшную жертву.

Конечно, матушка не рассказала мне эту историю. Я узнал ее от Надира, который случайно забрел в храм в тот самый момент, когда Одам сбросила дитя в костер.

-Бедный, он упал прямо в костер. Я не успела, не смогла ничего сделать -увидев царя Миана, сказала она.

Голос ее не дрожал, стал безжизненный, как у мертвеца, утратившего все человеческое, а взгляд был пустым и холодным, как у статуи Ильре. Надир поверить не мог, что это та кроткая красавица, которую он увидел шесть лет назад на свадебном ритуале. Сейчас перед ним стоял напившийся крови монстр, скрывающийся под человеческой маской, жестокий бог, карающий людей без ненависти и скорби.

-Госпожа, вам не стоит здесь находиться, -нервно сглатывая сказал Надир и сняв с плеч накидку, укрыл Одам от любопытных глаз.

Он увел матушку во дворец и даже проводил до покоев. Никто из них не проронил больше ни слова, это было не нужно. Они оба сделали вид, что этого никогда не происходило, и Надир открыл мне эту тайну только после смерти матушки.

Следующие несколько лет Одам прошли как тумане. Дни и годы сменяли друг друга, а она как завороженная проживала день за днем. Словно все это было долгим, бесконечным сном

Отец же наслаждался семейным счастьем, воспитывал растущего сына и проводил ночи в объятьях любимой жены. Он думал, что предсказание Раммала обязательно сбудется и лелеял надежды увидеть многочисленных внуков. Но я нарушил душевный покой отца.

Не знаю, помогла ли та отчаянная жертва, но, когда брату минуло пять лет, боги решили сжалиться над матушкой. Верный супружескому долгу Малх иногда посещал покои Одам. Страсть его потухла и тело когда-то любимой супруги теперь казалось холодным камнем. В одну из таких ночей, когда матушка молча ждала окончания пытки, а отец зевал, устав после пира, был зачат я.