Глава 2. Тиль.
Сигарета дрожала в пальцах — не от холода, просто привычка. Я стоял у стены института, рядом с аварийным выходом, где никто не мешает. Куртка пропахла дымом, и воздух пах сырой листвой. Я затянулся и выдохнул резко, как будто вместе с дымом можно было вытолкнуть из себя всё, что скапливается внутри.
Первый день. Факультет журналистики.
Звучит, как начало чего-то нового, да? Для кого-то, может, и да. Но не для меня.
Меня зовут Тиль. Хотя имя — это просто звук. Оно ничего не говорит о человеке. Если бы имена определяли судьбы, моя жизнь была бы совсем другой.
Мама умерла, когда мне было всего год. Я ничего о ней не помню — только один туманный образ: длинные тёмные волосы и голос, похожий на песню. Отец продержался до моих шести.Погиб. Меня взяла к себе — моя тётя. Женщина с добрыми руками и уставшими глазами. Она старалась. Работала на двух работах, чтобы я не ходил в дырявой обуви. Но мы оба знали — я не её. Я — напоминание. Я — случайность. Я — боль, которая не уходит. Но я называл ее мама. С детства я научился не ждать от жизни ничего. И когда что-то всё же случалось хорошее, я относился к этому с подозрением. Как к подачке, которую скоро отберут обратно.
Я выбрал журналистику не потому что хотел писать. А потому что мне нужно было понять — как устроен этот мир. Кто за кем стоит. Кто лжёт. Кто боится. Кто рвёт себе глотку за чужую правду, а кто продаёт свою за громкий заголовок.
Я докурил, бросил окурок в урну и зашёл в здание. Мимо прошли первокурсники — шумные, оживлённые, живые. Я чувствовал себя чужим среди них. Как будто попал не на свой уровень. Не в свою игру.
Я зашёл в аудиторию одним из последних. Преподаватель уже что-то говорил, но я не спешил садиться. Я ненавижу, когда на меня смотрят. Лучше встать у стены, затеряться — быть наблюдателем. Всегда лучше смотреть, чем быть частью толпы.
— Вы, молодой человек, присаживайтесь, — бросил преподаватель, не глядя от ноутбука. Его голос был безэмоциональным, машинальным, как у кассира в магазине.
Я сел у окна, в последнем ряду. Рядом — пусто. И слава богу.
— Сегодня мы не будем грузить вас программой, — продолжал он. — Я хочу, чтобы каждый из вас задал себе вопрос: зачем вы пришли сюда? Почему именно журналистика?
Кто-то хихикнул. Кто-то начал шептаться. Я открыл блокнот, достал ручку и просто нарисовал на полях острые линии, пересекающие друг друга. Вопрос был дурацкий. Зачем я здесь? Да черт его знает. Может, потому что слова — это единственное, чем можно защититься, если в тебе ничего не осталось. Может, потому что мне плевать, но я не умею быть совсем без дела. Я не люблю рассказывать о себе. Не люблю, когда лезут в моё прошлое, как будто ковыряются в старой ране, которую никто не зашивал. Я научился жить так: тихо, грубо, в одиночку. Без жалости. Жалость — это ловушка. Один раз пустишь кого-то ближе — и всё, тебе конец.
Когда пара закончилась, я вышел первым. Хотел уйти быстро, не оглядываясь. Но в коридоре снова столкнулся с ней, с девушкой которая врезалась в меня утром. Она держала в руках блокнот, шла не глядя, задумавшись, и чуть не врезалась в меня снова. Я остановился, чтобы она не ударилась. Она подняла голову, глаза округлились.
— О... снова ты... — пробормотала она и сразу же отвернулась.
Я ничего не сказал. Только чуть прищурился.
— Может, пора уже смотреть, куда идёшь, — выдохнул я, не громко, но достаточно, чтобы она услышала.
Она замерла, как будто хотела что-то сказать, но передумала.
— Прости, — тихо ответила она и пошла дальше, опустив взгляд.
И вот тогда я на секунду остановился. Что-то в её голосе...Он звучал не так, как у остальных. Не было в нём фальши, не было желания спорить. Только усталость. Тонкая, хрупкая, слишком знакомая. Я обернулся, глядя ей вслед. И впервые за долгое время поймал себя на мысли:
А если она не такая, как все?