*****
На переменке мы стояли в коридоре и о чем-то беседовали с одноклассниками. К нам подбежала стайка мальчишек-третьеклашек с рыжим Федькой во главе.
— Тин! — окликнул меня Федька.
Я повернулась. Федька сделал шаг вперед и, насупив брови, спросил:
— Будешь со мной встречаться?
— Буду! — с легкостью ответила я.
— Видали?! — хвастливо спросил Федька третьеклашек, и они шумно умчались к себе.
Новенький появился в нашем классе на десятой минуте следующего урока. Шла алгебра.
Юра Угорелов сел на свободное место, посмотрел на Сашку и покачал головой. А
потом бросил к нам на парту записку, кивнув, что это Сашке. В записке было написано: «1:0»
— В мою пользу, — объяснила Сашка и стала что-то быстро писать на обратной стороне записки.
— Ты что там пишешь? — поинтересовалась я.
Сашка удивленно посмотрела на меня:
— Свой телефон, конечно.
*****
Сразу после уроков Сашка убежала — у нее еще была художка, и я возвращалась
домой одна. Стало непривычно тихо, как будто внезапно в доме выключили
электричество. Когда вдруг так гаснет свет, это очень забавно. Потому что сначала минуту все молчат, потом минут пять бурчат (неизвестно у кого
спрашивают, что это за свинство, когда это кончится), а потом застывают. Не гудят компьютеры, гаснут часы, смолкают телевизоры. И тогда наваливается чувство, что больше нечего делать. Но при всем при этом тихонько радуешься наступившей темноте и тишине — потому что знаешь, что все равно это ненадолго. Вот так и мне было без Сашки.
Сначала я немного погрустила, а потом снова стала размышлять.
Может, и правду про нас говорят, что нам ничего не интересно кроме мальчиков, постеров на стенах, болтовни, что мы несерьезно относимся к урокам, несемся вперед со сверхзвуковой скоростью и при всем этом почти ничего не знаем о своих родителях, что нам наплевать на них…
А у родителей тоже есть своя жизнь, им что-то интересно, одни книжки они любят, а другие нет, и работа для них — не просто место зарабатывания денег.
И вот живем мы рядом с родителями, как незнакомые люди, и только то и делаем, что просим деньги на карманные расходы. И убегаем подальше.
А они остаются — жить своей жизнью. Без нас.
И я решила, что такой точно не буду. Прямо с этого момента перестану быть такой. Нужно было действовать, и я заторопилась домой.
Папа, к счастью, был дома и читал книжку на кухне.
Но первым делом я заскочила к себе в комнату, включила компьютер и добавила себе на страничку песню про звездный свет. А потом села за кухонный стол и стала смотреть на папу. Он не реагировал и продолжал листать страницы.
— Ты плохо прячешься за книжкой, — сказала я ему.
Папа выглянул сверху:
— Правда?
— Правда, — сказала я.
Папа вздохнул и отложил книжку подальше.
— Ты боишься разговоров с подростками? — ехидно спросила я.
— Я бесстрашный, — произнес папа, глядя мне в глаза.
Я уважительно посмотрела на него, а он добавил:
— И боюсь только того, что в любой момент может раздаться звонок в дверь, и к нам влетит твоя Сашка.
— Папа… — начала я, но папа перебил.
— Может, нам стоит сделать ей ключи от квартиры? — задумчиво сказал он.
— Ой, а можно?! — обрадовалась я.
Папа долго и печально смотрел на меня. Потом взял книжку в руки и повертел ее. Тихо сказал:
— Пошутил.
— А… — я приуныла, но потом вспомнила, зачем я здесь. — Папа, ты кем работаешь?
Папа закашлялся, а потом сказал:
— Тебе четырнадцать, а ты до сих пор не знаешь, кем я работаю?
— Знаю, — успокоила его я. — Но это для начала разговора. Так положено. Скажи.
Папа поднялся и беспокойно заходил по кухне. Поставил чайник, несколько раз заглянул в окно. Я вертелась и недоумевала — что это он? Неужели сложно ответить на такой простой вопрос?
— Ну пап! — возмутилась я. — Я же спрашиваю!
Папа вместо ответа достал кружки, налил себе и мне чая. Залез в холодильник, вытащил сыр, масло, ветчину, огурцы, помидоры. Отрезал пару кусков хлеба. Выложил все это передо мной и показал рукой — давай, мол, вперед. Я посмотрела на него, папа отвел взгляд и вновь заходил по кухне. Я не понимаю — неужели на пустой желудок о папиной работе говорить нельзя? Могут быть какие-то
последствия? Нет, теперь я понимаю, почему все мало знают о работе своих родителей! Они сами не рассказывают. Держат в строжайшем секрете. Вот и папа молчал. Я пожала плечами и соорудила себе бутерброд. Он сел за стол, сцепил пальцы и посмотрел на меня.
— Ты же знаешь, — скучно сказала папа. — Я работаю штатным фотографом в газете.
Я закивала и продолжила, жуя бутерброд:
— И как тебе там, нравится?
— Это моя работа, — пожал плечами папа.
— И что ты там делаешь? Просто фотографируешь?
Папа кивнул:
— Мы выезжаем с журналистами, и я делаю снимки. Потом какие-то из них идут в газету. Вот и все.
Ясно было, что не все. Он же мог бы мне рассказать, что ему нравится фотографировать, что нет, в какой руке надо держать фотокамеру, сколько снимков надо делать за раз…
— А камеру в какой руке надо держать? — озвучила я свои мысли.
— Что? — удивился папа, а потом ответил. — Обычно ее держат двумя руками.
Я вздохнула:
— Скучно, наверное.
— Держать камеру? — спросил папа.
— Работать фотографом, — пояснила я.
Папа только пожал плечами. Что же, теперь никто не может обвинить меня, что я не интересуюсь родительскими делами. Но папа поднялся, заходил по кухне взад-вперед, а потом махнул рукой:
— Пойдем.
Он привел меня к своему компьютеру, я села в кресло. Папа поискал что-то и загрузил фотографию. На ней был мужчина, спускающийся с трапа самолета. На следующей фотографии на заднем плане был самолет, а сам мужчина тоже чуть ли не летел — он завис в воздухе…
— Спрыгнул с последней ступеньки, — объяснил папа. — Но я успел сфотографировать. Это мы сегодня с утра съездили. Смешной человек. Спортсмен, – папа потер рукой подбородок.
На следующей фотографии мужчина повернулся спиной, и из рюкзака у него выглядывал маленький мальчик. Мальчишка состроил очень смешную рожу. Я подумала — надо же, он состроил рожу моему папе!
— Это его пришли встречать, с сыном, — рассказывал папа. — Решили сделать такой кадр. Потом ребенок вылезать из рюкзака отказывался.
— Здорово! — присвистнула я. — Это пойдет в газету?
— Не-ет, — хитро сказал папа. — В газету пойдет вот это.
И открыл фотографию, на которой мужчина спускается по трапу, а внизу его ждут встречающие. Я удивилась — а почему не те фотографии, которые интересней? Где он подпрыгнул, и с сыном в рюкзаке…
— У нас серьезное и солидное издание, — с грустью сказал папа. — Мы не можем себе этого позволить.
— Ни фига се… — не удержалась я.
— Не выражайся, — попросил папа. — Смотри дальше.
Мы рассматривали фотографии, пока не пришла мама. Сначала папа показывал
рабочие снимки, рассказывая о каждом, а потом вдруг открыл папку, где на фотографиях была я. Конечно, я раньше видела себя в зеркало, но такой я себя и не видела никогда. Какая-то необычная, забавная… Или совсем домашняя, сидящая на кухне.
— Красивые родные — подарок для фотографа, — сказал папа и почему-то закашлялся.
Да уж, на фотографиях я выглядела здорово. Прямо бери и снимай меня в подростковом фильме. Вот я в клетчатой фланелефой рубашке. Повернулась и
прищурилась, сцепив губы. Папа успел снять сам момент поворота — потому что волосы еще не улеглись на место. Они у меня были темно-каштановые, чуть выше плеч, челка слегка влажная (наверное, я только вышла из ванной), глаза светились. Вот это фотография!
— Распечатаешь мне? — попросила я.
Папа кивнул. Я стала вспоминать — да, папа фотографировал меня изредка, но я как-то не обращала на это внимания. А еще на одной фотографии были мы с Сашкой. Сашка сидела на моей кровати, что-то рассказывая и размахивая руками, а я смеялась, запрокинув голову…
— Папа! — чуть не закричала я. — Ты почему мне этого всего не показывал?
— Тебе было неинтересно, — только и сказал папа.
А я подумала — папа хороший фотограф. И почему-то это было мне приятно.
Потом был ужин с мамой, я приготовила уроки…
В половине двенадцатого пришла Сашка.
Мы еще не спали. Сашка была в пижаме, поверх которой она надела курточку. Сашка бухнулась ко мне на кровать и спросила:
— Так какие мальчики тебе нравятся?
— В смысле?
— В прямом! — бодро сказала Сашка. — Ну, тип какой? Типаж?
Я пожала плечами. Кто его знает, какие мне нравятся. У меня не было какого-то конкретного образа. Да и вообще, сейчас не было мальчишки, о котором бы я думала. Такое уж время, пустое, безо всяких влюбленностей. Только выдуманный образ, который никому не виден, и, наверное, даже мне… Я почувствовала, что еще немного — и я расстроюсь. Но Сашка схватила со стола лист бумаги, закрылась от меня учебником и сказала:
— Давай по порядку. Составим фоторобот и все будем знать. Овал лица – круглый? Прямоугольный? Овальный? Квадратный? Вытянутый? Яйцевидный?
Я сказала первое попавшееся:
— Ну, пусть будет круглый.
Сашка хихикнула и начала рисунок. Что это она хихикает? Я забеспокоилась.
Но она продолжала:
— Уши. Большие? Маленькие? Оттопыренные? Прижатые к черепу?
— Средние, — сказала я. — Не оттопыренные.
— Глаза? — продолжала Сашка. — Маленькие? Большие? Полузакрытые? На выкате? Раскосые?
— Нормальные, — вздохнула я.
Сашка спрашивала, я отвечала, пытаясь заглянуть в рисунок и посмотреть, что
получается. Сашка уворачивалась. Когда рисунок был закончен, Сашка победно
повернула его ко мне.
— Комплекс Электры! — заявила она. — Получился твой папа.
Да, рисует она хорошо, ничего не скажешь.
— Хорошая шутка, правда? — осторожно спросила Сашка.
Я видела, что она боится — вдруг я обижусь? Но я привыкла не обижаться на нее. Я спросила:
— И ты только за этим сюда пришла?
У Сашки загорелись глаза, и она с придыханием сказала:
— Нет! Смотри, что мне прислал Юра Угорелов.
Она показала на мобильнике картинку — там были цветочки.
— Незабудки, подумать только! — с деланным восхищением сказала я. — Память на всю жизнь.
Сашка толкнула меня локтем:
— Не издевайся.
— Ты ему ответила? — поинтересовалась я.
— Ага, — сказала Сашка. — Тоже рисунок отправила.
— Какой?
Сашка замялась:
— Ну, что там дарят мальчикам? Автомат.
Мы посмотрели друг на друга: я удивленно, а Сашка хлопала глазами. И тут она выпалила испуганно:
— Думаешь, он неправильно поймет?