Нарушенная граница.
Тишина в доме была не природной, живой, а искусственной и гулкой, как в саркофаге. Глеб стоял у панорамного окна, вглядываясь в бесконечную зелень лесов внизу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Было красиво, мёртво и невыносимо скучно. Запертый в золотой клетке, он чувствовал себя лабораторным животным: сытым, безопасным, но лишённым воли.
Он обернулся. Яна сидела в одном из современных кожанных кресел, спиной к виду. Она не отдыхала. Её спутниковый телефон был разобран на журнальном столе, и она с помощью пинцета и крошечной отвёртки что-то чистила, проверяла контакты. Рядом лежал её пистолет, разобранный и вычищенный до блеска. Это был её способ медитации. Поддерживать порядок в оружии и в мыслях.
— Сколько это может продлиться? — Глеб не выдержал тишины. Его голос прозвучал неестественно громко.
Яна не подняла глаз от микросхемы.
— Столько, сколько нужно. Пока не найдём слабое звено.
— Слабое звено... — он с горькой усмешкой повторил. — Ты говоришь, как мой продюсер о промо-кампании.
— Это и есть промо-кампания, — холодно парировала она. — Только вместо хайпа — тишина. Вместо клипов — слухи о твоей смерти. Чем дольше ты мёртв, тем неосторожнее станет твой враг. Он начнёт делать ошибки.
— А если не начнёт? Если он просто... забудет?
Впервые за весь день она подняла на него взгляд. В нём не было ни сочувствия, ни раздражения. Лишь холодный анализ.
— За такие деньги не забывают. Ты — незавершённое дело. Счёт открыт. Рано или поздно плательщик спросит результат.
Она собрала телефон, вкрутила антенну и включила его. Зелёный светодиод мигнул, сигнализируя о поиске сети.
— А мы тем временем займёмся твоими воспоминаниями. Глубже.
Глеб сжался. Он провёл весь день, пытаясь не думать, пролистывая каналы на огромном телевизоре новости о его «гибели» уже сменились светской хроникой, слушая музыку из встроенной стереосистемы. Но прошлое, как назойливый припев, возвращалось снова и снова.
— Я всё уже перебрал, — буркнул он, отворачиваясь к окну.
— Значит, перебрал плохо. Сядь.
Ее команда была такой же чёткой, как и все предыдущие. Глеб почувствовал знакомый прилив раздражения, смешанного с покорностью. Он плюхнулся в кресло напротив.
— Хорошо. С чего начнём? С моей первой дозы? С первой драки? Или, может, с моего проваленного концерта Екатеринбурге? — его голос срывался на сарказм, прикрывающий беспомощность.
— Начнём с денег, — игнорируя его тон, сказала Яна. — Крупные суммы. Не официальные гонорары. Чёрный нал. Кто платил? Кому платил ты?
Она смотрела на него не как на человека, а как на базу данных. Её взгляд бурил его, вытаскивая наружу то, что он годами пытался похоронить.
— Платили многие, — начал он, смотря в пол. — «Спонсоры». Те, кто хотел примазаться к славе. Грегор... тот самый. Он давал деньги на разные расходы по клипам и фотосессиям. Потом были другие. Но это же были инвестиции! Неудачные, но...
— Они требовали отдачи? — перебила она. — Не только финансовой. Связи, реклама их «бизнеса»?
— Конечно! — Глеб нервно провёл рукой по волосам. — Приходилось тащить их на светские тусовки, представлять «друзьями». Я был для них живым рекламным щитом.
— А когда ты завязал и перестал быть «удобным», этот щит мог стать угрозой, — констатировала Яна. — Ты знал слишком много об их делах. О их гостях, разговорах.
— Но я же ничего не знал! Понимаешь? Мне было плевать! Я был в отрубе, в своём угаре! Я даже лиц их не всегда помнил!
— Они этого не знали. Или не верили, — её логика была неумолима, как скальпель. — Для них молчание — товар. И его нужно гарантировать. Надёжно.
Глеб застонал, закрыв лицо руками. Это было безумие. Его хотели убить из-за того, чего он даже не помнил.
— Есть другой вариант, — продолжила она. — Твои долги. Ты говорил, всё отдал.
— Да! Марокканцу... тому дилеру. Я отдал ему всё, что был должен, с процентами! Через Слэма. Чистыми деньгами.
— А если Слэм не отдал?
Лёд тронулся у него в жилах. Он медленно поднял голову.
— Что? Серёга? Ты что... Нет. Ни за что. Он как брат.
— Братьев тоже предают. Чаще всего — из-за денег, — безжалостно сказала Яна. — Или из-за страха. Может, этот Марокканец пригрозил не только тебе, но и ему. И Слэм решил спасти свою шкуру, пожертвовав тобой. Убрать проблему и источник долга одним выстрелом.
Глеб хотел крикнуть, что это бред. Но слова застряли в горле. Он вспомнил панический, почти истеричный тон Слэма в последние месяцы его «завязки». Его постоянные призывы «не лезть в старые дела», «отпустить». Он думал, это забота. А может, это было что-то другое?
— Нет... — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Не Слэм.
— Исключать нельзя никого, — заключила Яна. Она отложила телефон и взяла в руки пистолет, с щелчком вставив магазин. — Пока мы здесь, я проведу собственную проверку. У меня есть каналы. Но без имени — это как искать иголку в стоге сена, который ещё и подожгли.
Она встала и подошла к нему. Её тень накрыла его. — Тебе нужно копнуть глубже, Глеб. Не просто вспомнить имена. Вспомнить чувства. Кто смотрел на тебя с ненавистью? Кто вроде бы улыбался, но в глазах было ледяное презрение? Кто-то, кого ты, сам того не зная, унизил, оскорбил, предал. Убийство из мести — тоже частый заказ.
Она повернулась и ушла на второй этаж, оставив его наедине с нахлынувшими воспоминаниями. Они были уже не размытыми картинками, а острыми, как стекло. Каждая улыбка теперь казалась маской, каждое рукопожатие — скрытой угрозой.
Он подошёл к роялю, стоявшему в углу гостиной. Чёрный, лакированный, безупречный. Он прикоснулся к клавишам, извлёк случайный аккорд. Звук был идеально настроенным, но абсолютно бездушным. Он попытался что-то наиграть, старую мелодию, но пальцы не слушались. Вместо музыки получался лишь хаотичный набор звуков, отражавший хаос в его душе.
Он отшвырнулся от инструмента и в ярости ударил кулаком по клавишам. Громкий, диссонирующий грохот прокатился по дому.
Сверху не последовало ни звука. Яна не отреагировала. Её молчание было хуже любого упрёка. Она дала ему пространство для сражения с его демонами. И он проигрывал.
Он опустился на пол, прислонившись к роялю, и зарыл лицо в колени. Он был заперт не в доме. Он был заперт в самом себе. И стены этой тюрьмы были сделаны из его собственных страхов, ошибок и забытых грехов. А его охранник, холодная и безжалостная, была единственным, кто стоял между ним и полным распадом.
Ночью его разбудил звук. Негромкий, металлический скрежет. Он сидел на кровати, мгновенно протрезвев ото сна. В доме царила полная тишина. Лунный свет падал в окно, отбрасывая длинные призрачные тени.
Скрип повторился. Тихо, едва слышно. Откуда-то снизу.
Сердце Глеба заколотилось. Яна? Но она не стала бы так шуметь. Её движения были бесшумны, как у кошки.
Он крадучись спустился по лестнице. Гостиная была погружена в полумрак. И он увидел её.
Яна стояла посреди комнаты, спиной к нему. Но она не была на посту. Она... двигалась. Медленно, плавно, совершая странные, отточенные движения. Её руки описывали в воздухе сложные траектории, корпус изгибался, ноги скользили по паркету. Это был танец. Или боевое искусство. Нечто среднее.
Она делала это с закрытыми глазами. Её лицо, освещённое лунным светом, было отрешённым, почти безмятежным. Но в каждом движении читалась та же сконцентрированная мощь, что и в бою. Это был ритуал. Способ остаться в контакте с собой, с своим телом, не выпуская наружу ту ярость и боль, что копились внутри.
Глеб замер, боясь пошевелиться. Он понимал, что видит нечто сокровенное, то, что она никогда бы не показала добровольно. Это была её частная медитация. Её способ не сойти с ума в этой западне, которую она сама для себя выбрала.
Он видел, как напрягаются мышцы её повреждённого плеча, и она, не открывая глаз, чуть меняла движение, чтобы уменьшить нагрузку. Она была едина со своей болью, принимала её, делая частью своего ритуала.
В этот момент она показалась ему не машиной для убийств, а живым, израненным человеком, закованным в броню собственной воли. И эта уязвимость была страшнее и могущественнее любой её стальной холодности.
Он тихо, на цыпочках, вернулся в свою комнату. Лёг в кровать и уставился в потолок. Теперь тишина дома была наполнена новым смыслом. Она была не пустой, а насыщенной. Насыщенной её молчаливой борьбой.
И впервые за долгое время он подумал не о том, кто хочет его смерти, а о том, кто держит его в живых. И почему. И какой ценой.
А внизу, в лунном свете, тень на паркете продолжала свой безмолвный, гипнотический танец — единственное проявление жизни в этом стерильном, застывшем мире.
Утром его разбудил не звук, а привычная давящая тишина. Голова была тяжёлой, мысли — путаными, обрывки ночных кошмаров смешивались с воспоминанием о лунном танце в гостиной. Ему нужно было умыться, стереть с себя остатки сна и этого навязчивого ощущения, что он подсмотрел нечто личное.
Он вышел из комнаты в полумрак коридора. Дверь в смежную ванную была приоткрыта, и оттуда доносился лёгкий шум воды. Не думая, движимый привычкой жить одному в своих пространствах, он толкнул дверь и шагнул внутрь.
И застыл как вкопанный.
Перед ним, спиной к нему, стояла Яна. Совершенно голая. Стройная, почти хрупкая на вид спина, острые лопатки, тонкая талия и стройные ноги. Влажные тёмные волосы лежали на плечах. Она только что вышла из душа и проводила рукой по лицу, сгоняя воду. На её спине, резко контрастируя с бледной кожей, виднелись синяки — свежие, с прошедшей ночи, и старые, желтоватые, сливающиеся с татуировками, которые он раньше не видел: геометрические узоры, похожие на схемы или руны.
Он не успел ни отвести взгляд, ни отступить. Его рука всё ещё лежала на ручке двери.
Яна почувствовала движение. Она резко обернулась, и её глаза, всегда такие холодные и собранные, на секунду расширились от шока. Мгновенная, растерянная реакция. Она не закричала от страха. Это был крик ярости, вторжения, сметённых границ. Короткий, сдавленный возглас:
— Глеб!
В следующее мгновение её взгляд стал ледяным. Одним движением она сорвала с вешалки большое банное полотенце и обернула его вокруг себя с такой скоростью, что движение слилось в одно. Её лицо залилось густым румянцем, но не от смущения, а от чистейшей, неподдельной злости.
— Пошел вон, идиот!, — её голос прозвучал негромко, но с такой силой, что Глеба отбросило назад, как ударом. Он не видел в её руке оружия, но почувствовал себя на мушке.
— Я... прости... я не подумал... — он пробормотал, пятясь и натыкаясь на косяк двери.
— ЗАКРОЙ ДВЕРЬ! — это уже был рык. Низкий, гортанный, не оставляющий места для дискуссий.
Глеб рванул дверь на себя, она захлопнулась с оглушительным звуком. Он остался стоять в коридоре, прислонившись к стене, и чувствуя, как горит его собственное лицо. В ушах стучало. Он слышал за дверью её быстрое, гневное движение, скрип пола.
«Идиот. Полный идиот», — прошептал он сам себе. Он вторгся в единственное, что у неё здесь было — в её приватность. В тот крошечный миг, когда она была не бойцом, не тенью, а просто девушкой. И он всё испортил.
Прошло несколько минут, прежде чем дверь распахнулась. Яна вышла. Она была уже в своём чёрном тактическом костюме, волосы собраны в тугой хвост. На её лице не было и намёка на смущение или гнев. Только привычная, непроницаемая маска. Но он уловил в её глазах ту самую сталь, что была направлена на него в ту первую ночь, когда она целилась ему в голову.
— Больше никогда, — сказала она ровным, безразличным тоном, проходя мимо него так близко, что он почувствовал исходящий от неё холод. — Ни в эту комнату, ни в любую другую, где я нахожусь не заходишь, без моего разрешения. Понял?
— Понял, — кивнул он, глядя в пол. — Я правда не хотел...
— Мне всё равно, чего ты хотел, — она уже спускалась по лестнице, её шаги отчётливо стучали по ступеням. — Соблюдай дистанцию. Это правило номер один выживания в замкнутом пространстве. Нарушишь снова — следующая пуля может оказаться в тебе.
Она не кричала. Она просто констатировала факт. И это было страшнее любой истерики.
Глеб так и не пошёл умываться. Он вернулся в свою комнату, сел на кровать и долго сидел, глядя в окно на слишком яркое, слишком безразличное солнце. Золотая клетка внезапно стала тесной и очень, очень опасной. Не из-за убийц снаружи. А из-за охранника внутри, границы которого он только что пересёк. И теперь ему предстояло жить с этим, помня, что её терпение — тоньше лезвия её же ножа.
Продолжение следует...