Напоминание.
Прошло три дня. Три дня тягучего, невыносимого молчания, разбавленного лишь звуком шагов и щелчком запирающихся дверей. Дом функционировал как идеально отлаженный механизм, лишённый души. Глеб соблюдал график с точностью до минуты, словно отбывая наказание. Завтрак в семь ноль-ноль. Ванная — с семи тридцати до семи сорока пяти. Он даже перестал подходить к роялю — звуки музыки казались кощунством в этой гробовой тишине.
Яна полностью растворилась в своей роли тени. Он видел её лишь мельком: когда она приносила еду, оставляя её на кухонном острове, или когда бесшумно скользила по коридору на второй этаж, исчезая в своей комнате. Её рана, судя по всему, заживала — движения стали чуть плавнее, но маска отчуждения не дрогнула ни разу.
На четвертый день Глеб обнаружил на столе рядом с тарелкой сэндвича не только термос с кофе, но и стопку бумаг. Это были распечатанные фотографии. Старые, сделанные на мобильный телефон. На них — он. Но не тот, что с обложек глянца. Другой. С всклокоченными волосами, пустым взглядом, на вечеринках в полумраке ночных клубов. Рядом с ним — смазанные лица, которые он с трудом узнавал: Грегор с сигаретой в зубах, Марокканец с холодной улыбкой, ещё пара типов из его «тёмного» прошлого.
Сверху лежала записка, написанная чётким, безличным почерком: «Вспомни контекст. Что говорили? Кто был рядом? Ищи не себя, а их. Их страх».
Это не было примирением. Это была работа. Перевод его терзаний в практическое русло. И в этом был свой странный вид милосердия.
Он унёс фотографии в свою комнату и весь день провёл, вглядываясь в пиксели. Он пытался не смотреть на своё пьяное лицо, а смотреть на них. На их руки. На их взгляды, устремлённые на него. Раньше он думал, что это взгляды поклонников или собутыльников. Теперь он искал в них ненависть, страх, расчёт.
Вечером, нарушив собственное табу, он вышел в гостиную. Яна была там. Она стояла у окна, наблюдая за тем, как солнце садится за лесом. Она не обернулась, но её поза выдавала, что она знает о его присутствии.
— Ну что? — спросила она без предисловий.
— Ничего, — честно ответил Глеб, опускаясь в кресло. — Просто старые фотки. Я был таким... пустым. Мне казалось, я веселюсь. А я просто горел.
— Горючее легко воспламеняется, — холодно заметила она. — Им легко управлять. Может, кто-то боялся, что ты вспыхнешь не в том направлении.
— Грегор, — вдруг выдохнул Глеб, глядя на фото, где тот положил ему руку на плечо с отцовским видом. — Он всегда что-то говорил о «семье». О том, что мы все в одной лодке. Что уход из семьи — это предательство.
— Предательство часто карается смертью, — констатировала Яна.
— Но я же не предавал! Я просто ушёл! Завязал!
— Для таких людей это одно и то же. Ты лишил их своего отражения в твоей славе. Перестал быть их живым щитом. А значит, стал угрозой. Молчащим свидетелем.
В её словах была чудовищная логика. Он никогда не думал о себе как о свидетеле. Он был главным действующим лицом своего падения. А оказалось — всего лишь статистом в чужой пьесе.
— Есть ещё один, — тихо сказал Глеб, перебирая фотографии. — Алекс. Бывший гитарист. Я его выгнал. Он говорил... он кричал, что я уничтожил его жизнь. Что он мне отомстит.
— Месть — примитивный мотив. Но от того не менее частый, — она наконец обернулась. Её лицо было спокойным. — Слабый мотив. У обиженного музыканта вряд ли найдутся деньги и связи для такого заказа. Но исключать нельзя.
Она подошла к нему и взяла одну из фотографий. Ту, где он был с Марокканцем.
— Этот человек не терпит неуважения. Даже мнимого. Ты мог оскорбить его, сам того не помня. Для него это вопрос принципа. А принципы людей его склада — дорогое удовольствие.
Глеб смотрел на фото и вдруг почувствовал не страх, а жгучую жалость к тому парню с пустыми глазами. Он так отчаянно пытался заполнить внутреннюю пустоту, что не видел, как его самого используют как расходный материал.
— Что мне делать с этим теперь? — спросил он, больше у самого себя.
— Ничего, — сказала Яна, откладывая фотографию. — Теперь это моя работа. У меня есть направления. Точки приложения силы. А ты... — она посмотрела на него, и в её взгляде впервые за несколько дней не было ледяного презрения, а лишь усталая деловитость, — ...ты сделал свою часть. Остальное — не твоя забота.
Она ушла наверх, оставив его с пачкой фотографий — вещественными доказательствами его прошлой жизни. Теперь они были не просто воспоминаниями. Они были уликами. И он понимал, что какой-то части себя, тому пьяному дураку на фото, уже вынесли приговор. А он, нынешний, сидел в стеклянной клетке и ждал, приведёт ли этот приговор в исполнение его охранник или его палач.
Тишина в доме сгущалась, но теперь она была иной. Она была наполнена не личной неприязнью, а тяжёлым, неспешным ходом машины правосудия того мира, из которого он сбежал. И он понимал, что сбежать от него окончательно можно только одним способом — позволить этой машине перемолоть тех, кто его туда затянул.
* * *
Ночь застала Глеба всё в том же кресле. Фотографии разложены на столе, как карты таро, предсказывающие не будущее, а лишь тёмное прошлое. Он вглядывался в смазанные лица, пытаясь уловить то, что упустил тогда — намёк на будущее предательство, отсвет будущей пули.
Вдруг он замер. На одной из фотографий, сделанной в каком-то подпольном баре, он стоял рядом с Грегором. И не он сам привлёк внимание, а фон. В зеркале за стойкой бармена отражалась ещё одна фигура. Низкорослый, щуплый мужчина в очках, с каменным лицом. Он не пил, не веселился. Он просто наблюдал. И его взгляд, холодный и оценивающий, был устремлён прямо на Глеба.
Глеб никогда не видел этого человека раньше. Или видел, но не запомнил — таких «теней» в окружении Грегора всегда хватало. Но сейчас этот безучастный наблюдатель показался ему ключом.
Схватив фотографию, он бросился наверх. Он уже забыл о правилах и графиках. Он постучал в дверь Яны. Сначала тихо, потом настойчивее.
Дверь открылась мгновенно. Яна стояла на пороге, уже полностью одетая, с пистолетом в руке, опущенным вдоль бедра. Её глаза сузились от неожиданности и вопроса.
— Что? — её голос был резким, но без прежней злобы. Только готовность к действию.
— Вот, — Глеб протянул ей фотографию, тыча пальцем в зеркальное отражение. — Смотри. Кто это?
Яна взяла фото, её взгляд скользнул по изображению, задержался на фигуре в очках. В её глазах мелькнуло мгновенное узнавание. Секундное, но Глеб его поймал.
— Ты знаешь его? — настаивал он.
— Возможно, — она отвела взгляд, изучая фото уже с профессиональной тщательностью. — Лицо нечёткое. Но тип... похож на одного специалиста. Не киллера. Информатора. Собирателя грязи. Его кличка — Архивариус.
— Архивариус? — Глеб почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Что он делает на этой вечеринке?
— Что делает любой архивариус? — Яна вернула ему фотографию. — Собирает материал. Компромат. На всех. Возможно, Грегор его нанял, чтобы собрать досье на тебя. Или... — она сделала паузу, глядя прямо на Глеба, — ...или на самого Грегора. И твоя «завязка» могла сделать это досье слишком опасным. Для кого-то.
Логический круг замкнулся. Это была уже не просто месть или страх. Это была игра в тени, где он был пешкой. Пешкой, которую можно было просто убрать с доски, чтобы защитить более важную фигуру.
— Значит, это может быть даже не Грегор... — прошептал Глеб. — А кто-то, кто боится, что Грегор его сдаст, используя информацию обо мне?
— Вероятность есть, — подтвердила Яна. В её голосе послышалась тень уважения — не к нему, а к версии, которую он выдвинул. — Это объясняет, почему наняли не элиту, а середнячков. Чтобы не привлекать внимания. Быстро и тихо. Как утечку информации ликвидируют.
Она повернулась, чтобы уйти, но он удержал её вопросом.
— А этот... Архивариус? Его можно найти?
Яна остановилась, не оборачиваясь.
— Всякого, кто дышит, можно найти. Вопрос — какая цена. И кому он нужен больше — нам или тем, кто уже платит за молчание.
Она скрылась в комнате, закрыв дверь. Глеб остался один в коридоре, сжимая в руках фотографию. Он смотрел на своё отражение в зеркале — молодое, наивное, уже обречённое. И на тень за его спиной — того, кто вёл учёт его падений, чтобы однажды предъявить счёт.
Прошлое было не просто призраком. Оно было бухгалтерской книгой, и кто-то только что подвёл в ней черту. Красную.
Продолжение следует...