Переярок

ВЕСНА. Allegro.
апрель 2009, 9 лет

Музыка всегда заглушала шум, который царствовал в этом мире хаоса и криков.

Я помню, как впервые познакомился со своим учителем. Это произошло на домашнем концерте у моего соседа. Люди сидели на стульях позади малолетнего музыканта, наблюдали за ним и наслаждались его игрой. Простой и незамысловатой, однако светлой, как день, и яркой, как смех.

Конец. Аплодисменты. Обсуждение навыков мальчика. Взрослые разговоры. Лай.

Теперь я отхожу в сторону, беру со стойки сок и разрываю упаковку от трубочки. Стою, потягивая напиток. Стараюсь не слышать этого. Этих звуков.

Лай нарушается негромким, но чётким голосом неизвестного мне человека:

— Ты живёшь на третьем этаже, верно?

Поднимаю взгляд на женщину, которая, судя по всему, являлась преподавателем по музыке виновника торжества. Я смотрю на неё, на свой сок и неуверенно киваю, абсолютно не понимая в возрасте семи лет, чего учителю нужно на моём этаже.

— Отлично, тогда я прихожу к тебе в среду.

Смотрю на сок, потом на неё. Открываю рот, чтобы задать очевидный вопрос «что?», но почему-то не смею этого сделать.

Понимание очень медленно просачивается в мой маленький мозг, и я молчу, так и оставив рот открытым. Учитель смотрит на меня задумчиво, миролюбиво кивает в ответ и отворачивается, забирая свою сумочку.

Я растерянно смотрю в сторону матери, которая улыбается учительнице, провожая её к двери вместе с родительницей моего соседа.

— До свидания!

До свидания. Agitato¹. 

С тех музыкальных пор в мою жизнь ворвалась мелодия, которая позволяла не слышать шум грозы, не слышать людских тревог и избегать людской злобы. Я погружался в музыку, и она погружалась в меня. Внутрь моего сердца. Она вводилась внутрь моих вен и просачивалась под мою кожу.

Я ею дышал.

Сквозь время и кучу истерик, я нахожусь на собственном маленьком новогоднем концерте. Эти домашние выступления — нечто вроде экзамена для тех, кто занимается лично, а не в музыкальной школе, куда я поступил после.

Собрались некоторые знакомые. Вот они сидят позади меня и моего фортепиано, как когда-то сидел я за спиной своего соседа, на бежевых стульях с рисунком роз.

Музыка льётся из под моих рук, из под моего сердца, из моих мыслей, благодаря мне.

Я играю. Мои пальцы — движутся. Мои руки — помнят.

Мои руки — творят.

Аплодисменты. Выдерживаю паузу, как меня выучили — обязательно выдержи паузу после того, как сыграешь последний аккорд. И после — медленно убираю руки на колени. Встаю, сдержанно улыбаюсь, кланяюсь. Мне улыбаются в ответ, оценивающе осматривая. Только моя мама смотрит на меня с еле заметным упрёком. Но я его уловил.

Я горблюсь, прохожу на своё место в качестве зрителя. Сейчас будет играть другой ученик.

Вижу, что его игра не хуже и не лучше моей, но мама намного более восторженно смотрит на чужого ребёнка, нежели на меня.

Всё заканчивается. Мать провожает гостей и учителя. Меня хвалят, но не слишком сильно — так, чтобы я понял, что могу и лучше, что я способен на большее, что я не справился настолько хорошо, насколько было возможно. Я смотрю в пол. Только в пол. Всегда в пол. Не хочешь нагоняй — смотри в пол. Нагоняй получишь не в лицо, а в макушку.

Я закусываю губу и вжимаюсь в стенку, когда дверь за учительницей закрывается. Мать молчит, стоит пару секунд у двери. Я вжимаюсь в угол ещё сильнее. Она поворачивается и стремительно подходит ко мне.

— Слышал? Ты должен репетировать каждый день, минимум — два часа. А ты... иногда и получаса не усидишь. Всё смотришь в свой телик!

Дальнейших слов я не понял, поскольку они перестали быть словами. Снова полился этот истошный, пугающий до мурашек лай, который раскатом грома охватывал всю квартиру, ломая всю магию песен и ломая всю магию веры в то, что мои руки, моя душа способны что-то создать.

Я вцепился в угловой косяк стены, вжимаясь ещё сильнее. Кончики пальцев, под ногтями которых были чернеющие синяки, отдались ноющей болью. Я смотрел в пол, слушая истошный лай, исходящий не то от моей матери, не то бывший и существующий только в моей голове.

В ушах звенит. Я жмурюсь.

Лай прекращается.

— Ты меня понял? Иди.

Я сглатываю и тихо пробираюсь к себе в комнату, негодуя от обиды и гнева. Мой брат сидит за ноутбуком, скорбно глядя на меня.

Он тоже слышал. Я смотрю. Чего-то жду. Но он молчит. А после — вздыхает и отворачивается, углубляясь в просторы интернета.

Я опускаю голову, достаю из-под подушки взрослую книжку, которую мать задала мне прочесть до конца недели, и пытаюсь забыться в чтении.

Не выходит.

Я продолжаю заниматься. Сижу полчаса, час, полтора часа за своим старым фортепиано, и пытаюсь играть.

Путаю расположение пальцев, путаю, какой именно должен нажимать какую ноту. Спотыкаюсь на гаммах, спотыкаюсь на упражнениях, отворачиваюсь к включённому телевизору, наблюдая за действиями вымышленных героев.

Так просто. Так живо. Они живут.

Я смотрю на дверь в комнату матери, пододвигаю стул поудобнее и снова принимаюсь играть. Пытаюсь.

Не выходит. Не выходит. Не получается. Звук — слишком длинный. Теперь — слишком отрывистый. Вот эта нота — что это за нота? Чёртов басовый ключ. Я не могу его выучить.

Я считаю ноты по клавишам, пытаясь вычислить её название. До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до...

Я нахожу нужную ноту и помечаю её в учебнике. Стыдно подписывать — но иначе никак. Я путаюсь, сбиваюсь, не вижу, где остановился, теряюсь.

Снова повторяю упражнения и гаммы. Те, раза с десятого, выходят идеально.

И вот — произведение.

Я играю. Сбиваюсь. Играю снова.

Резко распахивается дверь.

— Ты что, идиот? Ты не слышишь, что это неправильно? Даже я слышу! А я никогда не занималась музыкой, никогда. Боже, какой же ты...

Лай, лай, лай, лай, лай.

Я смотрю на неё с ненавистью и с ужасом. Она продолжает лаять. Подходит ко мне, хватает за предплечье и сдавливает — так, что я чувствую боль. Я пытаюсь отворотиться, но она сжимает меня ещё сильнее.

— Играй. Пока не сыграешь правильно, не встанешь.

Мои руки дрожат. Мои пальцы леденеют. Моё лицо — горит, как и будущий синяк на руке.

Я играю. Она смотрит. Я так не могу. Я сбиваюсь ко всем чертям, я сбиваюсь, сбиваюсь, сбиваюсь, и беспорядочно стучу по клавишам, так, что этот звук напоминает мой собственный крик, который из меня не вырвался, этот звук напоминает крах моего терпения и крах моей воли.

Она смотрит на меня с ненавистью — я вижу это в её глазах. Отворачивается и уходит, хлопая дверью.

Beat. Beat. Beat². 

Я ненавижу в этот момент фортепиано, себя, свои руки, своё бешено колотящееся сердце, и музыку. Ненавижу.

Я сижу так с минуту. Смотрю на клавиши так, будто во всём виноваты лишь они.

И снова прикасаюсь к ним своими холодными пальцами.

— Дрянь.

Я помню это.

Что стало решающим.

Я собрал вещи и ушёл из дома.

Ненадолго.

Меня взяли. Отвезли обратно.

Мать смотрела на меня ещё более ненавистно.

Я так сильно не хочу это вспоминать. Не хочу. Не хочу вспоминать её голос, который был полон ярости и взволнованности с тем же, когда мне дали поговорить с ней в участке, куда меня привели. Я так сильно не хочу вспоминать, как я рыдал там, опустошенный и ничтожный, пойманный и пристыжённый. Не хочу вспоминать, как на меня смотрели и как шептались.

И не хочу вспоминать разговор у врача.

К которому они меня, разумеется, отвели.

— Он бормотал что-то о том, что постоянно слышит лай вместо человеческой речи. Я никогда... никогда не видела ничего подобного. Сколько пережила, старший сын у меня полностью адекватный, но это... Он и ведёт себя странно. Так расстроен был из-за учёбы, что сбежал. Как так можно? Скажите, что... что с ним? Это просто, просто какой-то монстр.

Я сижу рядом и смотрю в пол. В пол.

Сколько ещё я смогу выдержать? Сколько ещё я смогу выдержать, прежде чем разбиться в кровавую лепёшку возле очередной обшарпанной хрущевки? Сколько ещё я смогу выдержать этого истошного лая? От собственной матери.

Врач простодушно улыбается, записывая что-то в моей карточке.

— Ну что вы! Ему ведь двенадцать, так? Как раз начало подросткового возраста. Все они себя странно ведут, бывает и похуже. Все дети такие.

— Может быть, у него аутизм? Я читала...

— Ну что вы. Мальчик ведь прекрасно говорит и весьма хорошо соображает. Ни на что не жалуемся, так ведь? Помимо лая и головных болей?

Врач смотрит на меня. Я молчу. Мать пялится на меня испуганно — злости уже нет, только страх.

Я сглатываю и киваю.

— Нет. Ничего нет.

Еле слышно.

— Ну вот и прекрасно. У мальчика стресс из-за гормонов. А также — особенности восприятия. Я пропишу вам кое-что для нервов, и всё будет в порядке. Не переживайте. Это просто дети.

Просто дети. Моя мать смотрела на меня как на простое чудовище.

Врач негромко добавляет:

— Если так называемый «лай» не пройдёт в течение полугода, лучше обратитесь к психотерапевту, — и снова улыбается.

Я пододвигаю стул и встаю, чтобы уйти прочь.

И я ухожу.

Прочь. Прочь от этого мира.

Наушники, вечера с гитарой и игра на фортепиано стали моим спасением. Не таблетки. Только музыка.

Лай не исчезал. Ни в школе. Ни на улице. Ни дома.

Но его можно было заглушить.

Мир хаоса и криков. Мир, в котором я вынужден жить. Мир, в котором слышен лишь злобный лай.

И я не был уверен, что этот лай принадлежал псам.

Doloroso³.

[Примечания:

1: Agitato — обозначение выразительности в музыке: «взволнованно».

2: Beat — ритмическая пульсация, ритмическая акцентность.

3: Doloroso — указание выразительности в музыке: «скорбно»].