Переярок

ЛЕТО. Allegro non molto.

июнь 2018, 18 лет

Бесконечная, нескончаемая боль. Каждый день я чувствую это. Чем темнее — тем больнее, так мне казалось раньше. Каким же сильным было моё огорчение, когда я понял, что работает это вовсе не так.

Боли не важно, какой сейчас день недели, какова погода за окном и насколько на улице светло. Ей важно только одно — ты должен задыхаться.

И я задыхался.

Я хватаюсь за волосы в одну из этих бесконечных ночей. Я открываю рот и беззвучно кричу, задыхаясь своим безмолвием. Пальцы дрожат, я мечусь по постели и снова кричу — теперь в подушку, всё так же беззвучно. Так, чтобы никто не услышал. Так, чтобы никто не узнал.

В голове отдаётся неимоверный шум, я слышу свой собственный крик, я ощущаю его в горле скользящим паразитом, я чувствую его на языке. Зарываюсь носом в подушку.

Одна из этих бесконечных, нескончаемых ночей. Когда-то в детстве я мечтал, чтобы скорее наступил рассвет.

Но не теперь. Теперь рассвет несёт за собой только новую порцию боли, только с худшим условием — даже безмолвно кричать не представляется возможным.

Нужно смирно стоять, отвечать, может быть, даже выдавливать из себя улыбку. Простые человеческие эмоции, простые человеческие функции.

Для меня это было нескончаемым, беспросветным кошмаром. В тишине собственных криков я задавался лишь одним вопросом: быть может, я не человек?

Надежда на положительный ответ и желание никогда его не узнать боролись друг с другом до крови и мяса в моём сознании.

Я снова кричу, я чувствую, как слюни пачкают мою одежду, мою подушку, мою постель. Чувствую, как они охлаждают мои пальцы, как я пачкаю ими лицо, пытаясь закрыться руками от собственных страхов.

Я не могу перестать безмолвно кричать и пускать эти чёртовы слюни, которые с каждым разом обращались всё более и более яростным подтверждением безнадежности моего состояния для меня самого.

Я отрицал это с самого начала своих собственных времён, я отрицал это изо дня в день, из ночи в ночь, из сна в сон. Я отрицал.

Я снова хватаюсь мокрыми, слюнявыми пальцами за волосы. Некоторые пряди слипаются и липнут к лицу. Я вновь кричу без звука и давлюсь собственным слюнями, кашляю, смеюсь. Также безмолвно. Смеюсь, хохочу, смеюсь, и плачу. Я безмолвно рыдаю, хватаясь пальцами за одеяло, я пытаюсь вытереть им лицо, но мои руки меня не слушают. Я продолжаю безмолвно орать, слюни перемешиваются со слезами, мне становится тяжело дышать, я шмыгаю носом — тихо, стараюсь потише. В своём отчаянии, в своей потерянности, в своём ничтожестве я помню об одном только, помимо своей боли — ни звука. Можно хлюпать, можно побиться головой об подушку, можно похныкать — тихонько. Они не услышат.

Люди не слышат то, чего услышать не желают. И того, что не касается волнений их душ.

Я задыхаюсь. Снова давлюсь — уже не только слюнями, но и соплями. Кашляю и без сил переворачиваюсь на спину. Смотрю в потолок. Мокрый, униженный перед самим собой. Как всегда. Это будет продолжаться вечно. Вечно. Вечно. Я не избавлюсь от этого.

Ведь я — один.

Ведь я — никто.

И я — схожу с ума.

И никто об этом никогда не узнает.

Я измученно улыбаюсь белой штукатурке. Она улыбается в ответ. Я чувствую, как слёзы на щеках замерзают в холоде и пустоте комнаты. Они запекаются, словно кровь, на моём лице позорным знаком поражения. Очередного поражения.

Мои щёки пылают. Я вытираю лицо рукой. Одеялом. Вытираю рот. Лежу. Смеюсь — беззвучно. Смеюсь.

Встаю, иду в ванную. Тихо — чтобы не услышали. Умываюсь, смотрю в отражение.

Щёки как обычно покрылись красными пятнышками, глаза алые. Ничего — через пару минут они вновь станут нормальными, а пятна никто никогда не замечал. Тоже сойдут через пару часов.

Холодная вода. Охлаждает горячее лицо. Смывает остатки слюней. Пытаюсь помочь и носу — тяжело дышать. Не хочу никого разбудить, так что долго его не мучаю. Лицо тоже становится холодным. Сердце радуется гармонии холода.

Иду обратно, тихо прикрываю за собой дверь. Ложусь в постель. Закрываю глаза.

И снова кричу.

- meno mosso⁴ -

Я стою в музыкальном зале. Смотрю на нотные листы, которые смяты в моих промерзших пальцах.

Вот и всё. Я сдал экзамены. Я выступил на концерте. Я сыграл то, к чему так долго готовился. Я сыграл своё собственное произведение.

Понравилось ли оно кому-то?

Да.

Впечатлило ли оно кого-то?

Нет.

Я перелистываю нотные листы и сминаю их ещё безжалостнее. Сил выкинуть — нет. Сил хранить — тоже.

Я отворачиваюсь и иду прочь. Сминая бумажки до предела, я клянусь, что отправлю их дома к стопке макулатуры в виде старых тестов со школы. И сожгу всё за городом. Сожгу, как и свою душу.

Я забираю из гардероба куртку, надеваю её, смотрю в зеркало. Пялюсь на него, как на сумасшедшего — на этого парня. Отвожу взгляд.

Листы грубо запиханы в рюкзак. Я перекидываю его на одно плечо и иду в сторону метро.

Я ненавижу этот день. Как ненавижу и все прочие. Я ненавижу своё творчество. Как ненавижу и всё остальное.

И я ненавижу всех остальных.

Дикий лай раздаётся бесконечным адским криком в моих ушах. Мне душно и страшно. Дрожащими пальцами я роюсь в карманах и достаю посеревшие, некогда белые наушники, вставляю их в уши. Лай немного стихает, но люди вокруг никуда не исчезают. Улица вокруг никуда не девается.

Я включаю музыку и ускоряю шаг. Стараюсь идти ровно, стараюсь идти свободно, стараюсь не выглядеть загнанным в угол щенком. Стараюсь.

Но дома меня не ждёт ничего нового. Я думаю о том, насколько сильно меня свела с ума моя последняя композиция. Как долго я над ней работал. Полтора года — я потратил на это дерьмо полтора года.

Я чувствую холод опустошённости даже в собственной комнате, а точнее — особенно в собственной комнате, и падаю на кровать. Вспоминаю очередную длинную ночь. Перечисляю события очередного длинного дня. Длинного — и невероятно короткого с тем же.

И проваливаюсь в сон. Я не хочу этого — но моя опустошенность меня усыпляет. Я пропадаю.

Никто не будит меня.

Потому что я никому не нужен. 

- l'istesso tempo⁵ -

Оставшийся вечер я провожу за ноутбуком. Я прослушиваю запись концерта и смотрю в своё отражение в стекле настенных часов. Синяки видны даже тут. Я наблюдаю за собой в процессе прослушивания собственной мелодии.

Меня от неё тошнит. Я вижу это даже в собственном взгляде. В собственных изогнутых от отвращения губах.

Вырубаю запись. Закрываю вкладку. Задумчиво смотрю на программу для записи музыки. Закрываю и её. Закрываю ноутбук.

Матери дома нет. Я оставляю компьютер, беру с прикроватного столика ножик и, задумчиво сидя в полной растерянности на постели, начинаю.

Физическая боль ослабляет душевную. Я знаю это с двенадцати лет. И с четырнадцати лет я это не повторял.

Но настало время.

Я оставляю пару царапин и откладываю ножик. Мне достаточно. Слегка отпустило.

Нет. Меня снова клинит. Я задыхаюсь. Ложусь на постель. Прячу лицо в подушке.

Кричу. 

- ostinato⁶- 

Я вспоминаю всё, что знаю об этой жизни и в особенности о своей — и меня ломает ещё сильнее.

Я задыхаюсь, я теряюсь, я теряюсь в догадках и мои руки дрожат как руки пропитого алкоголика, оставшегося без гроша на очередную порцию; как руки падучего в бездну, жаждущие ухватиться за скалу; как руки обезумевшего одиночки при разговоре с кассиром в магазине. Я задыхаюсь. Мне так плохо. Я кричу. И задыхаюсь, и кричу, и понимаю, что мой рот закрыт.

Я сижу на постели. Я смотрю в пол. Я хватаюсь пальцами за постель.

И молчу.

Тишина.

Звук открывающейся двери. Приходит мать.

— Я дома!

Да, она дома.

Я же не был дома уже очень давно.

Я никогда не был дома, кажется. Никогда.

Здороваюсь. Улыбаюсь. Иду к себе вновь, закрываю дверь. Пишу в своём дневнике.

О том, что чувствую. О том, как чувствую.

Не помогает.

Я ломаюсь.

[Тщательно зачёркнута дата]

«Почему вообще я делаю это»

Если только можно было чувствовать себя ещё более одиноким, чем я сейчас — то лишь запертому в четырех стенах человеку без голоса и без глаз.

Мне хотелось бы спрятать лицо в ладонях, если бы не было так страшно, что я ими почувствую собственное уродство. Почувствую пальцами свою кожу и снова представлю себя. Свои глаза. Своё тело.

Нет, я не хочу об этом думать. Я не хочу думать ни о чём.

Сегодня город переполнен запахами лета и запахами осени — погода порою забывала быть летней. Я сижу и пишу это, потому что мне больше ничего не остаётся. Я пишу это, потому что моя душа этого требует. Я пишу это, словно художник, который освобождает свои мысли, перекинув  их на бумагу.

Потому что ноты на бумагу не ложились.

Как я могу стать композитором, если я не способен перевести в бумагу то, что слышит моя собственная душа? Я не устаю перечислять имена великих композиторов и современных музыкантов, и не перестаю нервно бить себя по лицу ладонью, пытаясь выбить из головы собственную тупость. И ничтожность. Ничтожность — в особенности.

Наверное, беспокоит меня не столько ничтожность, сколько то, что я сам себя не понимал. Не понимаю. Не пойму.

Я не уверен, для чего веду этот дневник. Я увидел нечто подобное у давней одноклассницы — смутно вспоминаю тот день в девятом классе, когда в нашу школу пригласили психолога, которая заводила нас всех по очереди в кабинет и спрашивала стандартные вопросы, вроде: «Часто ли у тебя плохое настроение?», «Часто ли ссоришься с родителями?», «Каковы твои успехи в учёбе?».

Натянутые улыбки спасают от психиатрических больниц. Впрочем, я уже сомневаюсь, действительно ли было правильным решением этой вселенной оставить меня на свободе.

Так вот, той девушке, у которой был собственный дневник, достались от психолога, по её словам, такие комплименты, будто она невероятно талантлива и что её ждёт успех.

Завёл я дневник не из-за этого. Мне просто понравилась идея.

Девушка выписывала туда свои мысли, какие-то зарисовки, чужие рисунки, старалась красиво оформить эту бесполезную книжецу, и дневник исполнял для неё роль слушателя, который ничего не ответит тебе на любое заявление.

В этом бумага уж точно выигрывает у людей.

Особенно, когда у тебя нет ни одного человека, с которым ты мог бы поговорить. [Зачёркнуто]

Смешно. Так смешно. Идиотский дневник. Я даже не могу его с полной уверенностью так назвать — нет. Это... просто ежедневник неудач. Да, неплохое название. Мне подходит.

Как и моей жизни.

Я... этот город. Столько людей. Столько жизней. И столько пустоты в них.

Я не могу больше здесь находиться.

Люди идут вперёд, видя перед собой только свои собственные задачи, идут вперёд и давят на своём пути таких, как я. Нет, наверное, это неправильные слова, но я уже написал их.

Что же. Вернее будет сказать так — мне просто надоело это всё. Мне надоело дышать этим воздухом и надоело смотреть в окно, а после, на пустой нотный лист, и уже затем — в экран ноутбука, на котором высвечиваются плейлисты с чужими мелодиями и чужими душами, оформленными в человеческую песнь.

Я устал, я оставляю свой чёртов ноутбук здесь и уезжаю. Уезжаю, и не жалею об этом. А может, и пожалею. По крайней мере, я верю в то, что смогу... Побыть один? Я и так один. Я один. Я один. Я в курсе. Я один.

Но это одиночество городское.

Мне нужно деревенское одиночество. Природное. Лесное, может быть.

Возможно, я утоплюсь в озере.

И стану русалом. Ты слышал эту сказку, ежедневник неудач?

- pesante⁷ -

Еду в машине с отцом. Молчим. От музыки болят уши — её слушать невозможно. Невероятно, но я устал от неё.

Я слушаю отголоски лая с улицы. Чем дальше мы от города, тем он тише.

Разглядываю деревья. Касаюсь лбом стекла. Стук. Стук. Стук. Отличный тембр.

Приоткрываю окно. Свежесть вечернего воздуха и свободы помогает мне почувствовать себя живым. Я вдыхаю аромат природы и слабо улыбаюсь.

Да. Тишина. То, что мне необходимо.

Мы проезжаем дальше. Знакомая река. Знакомые поля. Знакомое небо.

Я жду момента, когда наконец смогу раствориться в этой природе. Не знаю, зачем. Ведь точно уверен в том, что одиночество мне никак не поможет. Я и так один. Днями. Неделями. Годами.

Я боюсь, что упущу продуктивный день. Боюсь, что исчезну в эпохальном безделье и деградации. Что ничего не добьюсь. Что стану никем.

Что же — не буду этим заниматься. Абстрагируюсь от интернета, в котором столько мусора. Интересного мусора. Но непродуктивного.

Буду творить здесь. Пытаться. Если не возненавижу себя окончательно.

Мы заезжаем на знакомый поворот. Проезжаем мимо новостроек, которые мне никогда не нравились. Мимо нашего маленького посёлочного магазинчика. И, наконец, наши ворота.

Я не приезжал сюда с тех пор, как был ребёнком. Был занят попытками учиться и быть талантливым членом общества. Членом общества я никогда не был, талантливым — скорее всего, тоже.

Я киваю отцу, когда он помогает мне взять пару пакетов с едой и вещами. Я уверяю, что теперь справлюсь сам. Он внимательно на меня смотрит, машет рукой, доносит пакеты до дома. Открывает его, отыскивая ключи в кармане штанов. Пропускает меня внутрь.

— Ну, живи, студент. Смотри — дом не сожги. Я с тобой переночую и завтра на работу — пока что доделаю дела, какие остались. Ключи тебе оставлю одни.

В доме прохладно, но это довольно привычно. Он хранит в себе воспоминания, те терпкие и печальные воспоминания, какие я хранил в своей душе и какие воскрешал с кладбища мыслей этот дом. Вот фотографии меня с братом на Рождество, стоят на печи — мы совсем дети, на мне — дурацкие оленьи рога, бы оба в свитерах — на нём красный, на мне синий. Вот и телевизор, бесконечно ломающийся. Вот и шкаф с чайным сервизом, который громко стучит, когда ты идёшь поблизости. От него тянет каким-то древним парфюмом и цветами.

Я закрываю глаза. 

- piano⁸ -

На следующее утро я просыпаюсь, когда отца уже нет. Уснул я поздно — зачитался стихотворениями Бродского, найденными в библиотеке этого загородного дома. Сюда мы свозили кучу книжек, которые в квартире уже некуда деть. Так что в любой момент можно  отыскать нечто интересное, недоступное в шумном, гавкающем городе.

Я наскоро одеваюсь в ледяную одежду — этот дом заражал холодом даже неодушевленные предметы, и спускаюсь вниз. Завариваю себе чай. Пью, задумчиво глядя в окно.

Лето. Моё очередное лето.

Я улыбнулся, вспоминая о том, как провёл этот год. 

Очередная новая школа. Музыкальная школа — всё та же. Бесчисленные репетиции, бесчисленные страхи. Трясущиеся руки перед концертом, успокаивающиеся только в те моменты, когда я касался пальцами клавиш. Я боялся этих чёрно-белых полос, словно огня, и с тем же грел о них свои руки.

Замерзающие. Всё сильнее.

Ни одного друга. Ни одного звонка. Больница — выздоровление. Школа — дом. Репетиция. Репетиция. Репетиция.

Погружение.

В мир музыки. В свой мир. Безумный, безлюдный. Тихий и наполненный. Этими мелодиями. Мелодиями душ.

Которые я старательно избегал.

Я хотел прикоснуться к ним, отчаянно мечтал почувствовать чужое тепло — и пытался донести это своей музыкой. Пытался передать им то, что живёт во мне, сидит, голодное и обделённое, одинокое и пустое. Хотел показать им звуком песни, как болит моя душа, как она потеряна и как потерян я сам в бесконечном потоке нескончаемых мыслей. Мыслей о себе, о других, мыслей о жизни и смерти, мыслей о моих пустых ладонях и моём потёртом свитере, мыслей о моих спутанных волосах и моих не зажжённых спичках.

Нескончаемых мыслей. Нескончаемое множество. Нескончаемых проблем. Нескончаемо.

Скончаем лишь я.

Я прячу лицо в ладонях, пытаясь проснуться. Я пытаюсь очнуться, царапая пальцами веки глаз, я пытаюсь очнуться, вдыхая аромат тёплого чая. Я пытаюсь очнуться, прочувствовав холод кожи, я пытаюсь очнуться, задевая пальцами свой нос и свои губы. Искусанные. Обветренные.

Я пытаюсь очнуться.

И я открываю глаза.

Вот стол. Вот кружка. Мои ладони — дрожащие, длинные пальцы. Местами в заусенцах, местами в ранках, местами живые — но в меньшей степени. Местами.

Я здесь. Я тут. Я помню это. Я знаю это.

Лая нет.

Я один. Я один, один на свете, один на собственной маленькой планете.

Я улыбаюсь. Оскал выходит нелепый, я знаю.

И я снова опускаю голову, но мои мысли остаются внутри.

Хоть сунь её под подушку — никуда не испарятся, от них не спрятаться.

Перестань. Хватит. Перестань. Замолчи, замолчи. Ты идиот.

Я встаю из-за стола и убираю чашку в раковину. В ней стоит ведро, наполненное водой. Мои пальцы обжигает очередной холод.

Я привык.

Мне надо потеряться где-нибудь помимо собственных мыслей. Где-нибудь на природе. Там, там я спрячусь.

Мысли останутся. Но они присмиреют перед величием природы.

Я хватаю куртку и натягиваю шарф. Обуваюсь — хотя бы кроссовки у меня не осенние.

Я останавливаюсь у ворот и смотрю в другую сторону. Да, я хочу пойти туда, я хочу покачаться на качелях. Я хочу вспомнить вкус полёта, вкус свободы и вкус мимолётного счастья просто быть.

Я разворачиваюсь и иду прямо в сторону высоких, верёвочных качелей, которые отец поставил для меня, когда я был маленьким. Я вспоминаю, как красил эти качели, вспоминаю, как я их любил.

Люблю до сих пор.

Краска давно облупилась — под слоем зелёной видна более старая, жёлтая, а за ней — и само дерево. Верёвки отец установил новые, самые первые тоже износились.

Один столб — зелёный. Второй — розовый.

Я невольно улыбаюсь, уже без оскала, тому, как это забавно. В тот день у отца не было никакой краски, помимо розовой и зелёной, а маленький я был твёрдо намерен перекрасить облупившиеся качели. Так что даже это адское сочетание меня не испугало — как не пугало и то, что я измазал половину головы в розовой краске и ходил с новой прической около трёх месяцев.

В воспоминания прокрадывается голос моего единственного друга — нашей собаки.

Нет. Нет, нет, нет, нет.

Я сажусь. Глажу обветренными, как и губы, пальцами верёвки, начиная покачиваться. Смотрю в небо — серое, но с намёком на скорое улучшение.

Мне кажется, что через несколько часов станет теплее.

И я отталкиваюсь ногами от земли, раскачиваясь ещё сильнее. Вперёд-назад. Вперёд-назад.

Закрываю глаза. И лечу. Эти мысли, эти поганые, вездесущие мысли словно преобразуются. Тьма на секунду уходит, и я слышу нежный голос света, скрывающегося глубоко внутри меня.

Всё будет хорошо.

Вперёд.

Ты справишься.

Назад.

Всё в порядке.

Я жмурюсь. Открываю глаза. Смотрю в небо. Вижу плывущие облака — они делают небо менее серым, менее пустым. Пристально вглядываюсь в них — и вижу маленький луч солнца, появляющийся из-за покрывала туч.

Толчок. Вперёд.

Назад.

Деревья. Ели. Кусты. Сосны.

Я лечу. Я помню, я всегда запоминаю те сны, в которых летаю. Такая банальная, простая мечта, о которой хотя бы раз задумывался каждый ребёнок, или почти каждый.

Я не мечтал летать. Я знал, что умею. Или умел.

И я летел. Сейчас — я летел. Не важно, что мои руки сжимают верёвку. Не важно, что я сижу на жёлто-зелёных досках, сколоченных вместе. Не важно, что по бокам от меня зелёный и розовый обшарпанные столбы. Не важно.

Я летел.

Слышу карканье ворона. Пение синицы. Пение. Музыку. Я слышу их.

Слышу голоса собак вдали. О, как я раньше их боялся. Этих «диких» собак. Этих «дворовых» собак.

Я запрокидываю голову и продолжаю лететь. Я улыбаюсь и кричу:

— Гав!

Мне смешно. Я смеюсь над самим собой.

Собака отвечает мне дружелюбным приветствием.

— Гав!

Ловлю воздух ртом и улыбаюсь.

Я почти перекинулся, чуть не свалился с качелей — потому поднимаю голову и смотрю вверх, ловя мгновение ухода от собственных лабиринтов.

Наконец-то, небо. Наконец-то, полёт. Наконец-то — ты летишь и более ничего не желаешь. Ты летишь и более ни о чём не думаешь. Ты летишь и это цель твоей жизни — не прилететь, не взлететь как можно выше, не облететь всех вокруг. Твоя цель — лететь.

Я задыхаюсь и чувствую, как верёвка натирает ладонь.

Удар потрясения возвращает меня в реальность. Я замедляю полёт и падаю. Я не падаю в прямом смысле — я перестаю качаться.

Я за городом. Я на облупленных, старых качелях, которые уже начинают пугающе скрипеть. Я человек. Я не умею летать.

И я один.

Я останавливаюсь, шаркая ботинками по земле.

Устало сползаю с качелей.

— Гав? — неужели эта собака всё ещё здесь?

Я отвечаю скорбным молчанием. И снова поднимаю голову к небу.

Серо. 

- pianissimo⁹ -

Остаток дня я провёл в доме. Гулять мне больше не хотелось — дошёл только до леса и обратно. Тьма спустилась на посёлок быстро, и в тьму так же быстро вернулся я.

Бродский отложен в сторону, передо мной лежат нотные листы, исписанные, перечёркнутые и потёртые. Свёрнутые трубочкой, свёрнутые дважды и трижды, скомканные и местами покусанные.

Я глажу пальцами поверхность этой бумаги. И смотрю на стопку школьных работ.

Иду искать спички.

Беру макулатуру, кладу на неё сверху то, над чем работал больше года. Прижимаю к своей груди, пытаясь, идя по лестнице вниз, смотреть под ноги, чтобы не умереть самой нелепой смертью.

Останавливаюсь возле камина.

Кладу бумагу рядом. Обхожу вокруг — за печкой есть дрова. Беру несколько деревяшек и бросаю их в камин. 

Достаю спички, ворошу угли, чиркаю. Поджигаю первый лист — убираю с верха стопки ноты и беру тест по математике.

Тройка. Абсолютно не помню тот день. Как и не помню ничего из того, что тут написано.

Алгебра сгорает в праведном пламени гнева и опустошенности.

Бросаю остатки работы быстрее, чем сожгу себя сам, в камин, и подливаю жидкости для розжига. Пламя полыхает.

Подкидываю сразу несколько листов: русский, литература, снова алгебра. Какие-то стихи, которые нам задавали учить. Тесты по английскому. Всё горит прекрасно.

Всё горит так же хорошо, как и моя жизнь.

Эти тесты и были моей жизнью. Тесты — и нотные листы.

Они лежат рядом со мной.

Я смотрю, как сгорает моя пресловутая жизнь. Целый год. Один год — раз, и всё. Тебя нет.

Сажусь поудобнее и обнимаю руками колени. Наблюдаю за пламенем.

Отвожу взгляд. Протягиваю руку и смотрю содержимое стопки вновь. Тут не только прошлый год — есть и старые тетради с других, совсем далёких классов.

Что, сжигая мосты с прошлым я надеюсь обрести дорогу в будущее? Возможно.

Самовнушение никогда не считалось чем-то противозаконным.

Я подкидываю ещё листов. Алгебра, физика, биология. Литература. Старые нотные листы — там ничего моего, только переписанное чужое. Заметки моего преподавателя.

Сжечь.

Самые тёплые воспоминания, пока я ещё не был научен страдать из-за искусства — эти тетради я оставлю. Различные польки, несложное «Memory¹⁰», прочие задания на дом. Личные пожелания, что лучше отработать побольше, а на чём заострить чуть меньше внимания.

Это оставлю. Но прошлогоднее — гори. Пылай. Испепеляйся. Исчезай.

Я злюсь. Не понимаю, на что, но я безумно зол.

Я достаю ещё одну спичку и яростно её жгу. Со льдом под кожей рук и пламенем в ладонях, я хватаю тетрадный лист моей главной работы этого года. Моей мелодии. Моего достижения. 

И жгу.

Долго держу в руках — слишком долго для пылающей вещи. Огонь обжигает мои пальцы. Мой кривой почерк пищит и молит о помощи, исчезая в пламени.

Мне плевать. Мне плевать. Мне плевать.

Я пылаю весь сам. Изнутри.

И кидаю бумагу в печь.

Верно — бумагу. Это просто бумажка. Это не моя жизнь. Это не смысл моего существования. Это — ничто...

Нет.

Это было моим всем.

Я сгубил всё, что у меня было.

Как всегда.

Сижу так какое-то время. Смотрю на пламя. Сожалею? Возможно.

Я беру следующий нотный лист и бросаю его туда же.

Пощады нет. 

- perpetuum mobile¹¹ -

Спустя час, я прикрываю дверцей камина слегка утихомирившееся пламя, заключая его в каменной темнице. Оно мелькает за грязным от копоти стекле, прощально мне махая.

Я киваю. Стопка макулатуры всё ещё здесь — и я не сжёг последнюю часть моей работы. Не смог.

Слишком важна для меня эта часть. Слишком хорошо описывает то, что я испытываю каждый день.

Она — часть моей души, моего сердца.

Если я сожгу её, я убью самого себя.

Потому я просто оставляю всё это на полу. Оставшиеся тесты я ещё сожгу. Но мне срочно нужно на волю.

Подышать. Мне нужен воздух. 

Мне нужно быть среди деревьев. Мне нужна их тишина. Их мудрость. Их молчание.

Я выхожу на улицу и понимаю, что действительно стало теплее. Странно, но мне было даже жарко.

Неужели свитер и костёр из школьных работ так меня согрели?

Я оставляю куртку дома, беру ключи и выхожу прочь.

Темно. Сверчки приветствуют меня, как приветствовали псы, как прощался огонь. Их песни меня успокаивают.

Я иду по дороге, не зная точно, куда я собрался.

Мало фонарей — от силы один на всю улицу. Длинную, нескончаемую. И всё же у всего есть предел.

У всего, кроме человеческой печали.

Я прохожу сквозь лес. Сам не замечаю, как виляю между деревьями, ускользая от комаров. Сам не замечаю, как отрицаю страх перед тьмой и иду вперед. Один.

Во тьме всегда спокойней. И этот лес — мой родной, лес моего детства. Мне не страшно.

Я выхожу на дорогу.

Тут светло. После тьмы леса и его тишины мои глаза слепнут, а уши закладывает. Оклемавшись спустя какое-то время, я ступаю вперед.

Перебегаю дорогу.

И проскальзываю сквозь продолжающийся лес к озеру.

Здесь — ни души. Здесь — ни звука. Еле слышимое журчание воды.

Еле заметное дуновение ветра.

Мне жарко.

Я подхожу ближе к воде, тихо ступая по осыпавшимся еловым веткам, по сломанным шишкам, по рухнувшим деревьям.

Пляжа нет — везде осыпавшиеся иголки елей. Тут без подстилки не позагораешь.

Загорать в ночи я и не собирался.

Сажусь на камень, расположенный возле берега и уходящий в воду.

Она тёмная. Я касаюсь пальцами воды. Этой чёрной, манящей воды. Манящей окунуться, манящей задохнуться, манящей пропасть в её темноте.

Я чувствую прикосновение стихии своей кожей. Освежающе. Вода даже кажется тёплой в какой-то момент.

Мне так жарко...

Я снимаю обувь и носки, опуская ноги в озеро.

Тепло. Это невероятно. Это невозможно.

В голову приходят различные причины столь тёплой температуры воды, и я прихожу к выводу, что, вероятнее всего, сошёл с ума скорее я, чем весь остальной мир.

Впрочем, это было не самым точным заявлением.

Молчу. Царапаю пальцами поверхность камня. Скребу, будто пытаясь отодрать от собственного сердца это противное, давящее ощущение пустоты. Тьмы, ненависти, боли, отчаяния.

Я сжимаю зубы и чувствую, как щёки окропляют очередные слёзы. Сжимаю зубы сильнее —  и что-то хрустит внутри меня. Не уверен, скрипят мои кости или мои мысли, мои чувства, рушащиеся и сводящие меня с ума с каждым новым рассветом.

Я нарушаю тишину плеском воды своих болтыхающихся в ней ног. Брызгаю ими вдаль и наблюдаю за разводами, которые капли оставляют на воде. И делаю так из раза в раз. Это гипнотизирует, это отвлекает. Я закрываю глаза и опускаю голову, до крови цепляясь пальцами за поверхность камня.

Слёзы душат.

Порыв. Меня одолевает необъяснимый порыв, которому я не в силах противиться. Очередной порыв, очередная мука и очередной никчёмный подвиг. Я размышляю.

Почему то, чего никто обычно не делает, должно быть плохим?

И я ныряю.

Свитер прилипает к груди и животу, будто пытаясь согреть моё обреченное тело напоследок. Я чувствую холод и тут же — тепло, когда всплываю. Ил липнет к ногам, но вода его быстро уносит, когда я начинаю плыть.

И я плыву. И мне смешно. Я смеюсь.

Я вспоминаю, что немного выпил перед тем, как жечь листы. Неужели вино из коллекции отца было слишком крепким? Алкоголь обычно не влиял на меня подобным образом.

Неужели этот мир умеет удивлять? Неужели этот мир умеет преподносить неожиданные, маленькие подарки? Дарящие тепло.

Я плыву, ныряю, делаю подводное сальто, переворачиваясь на спину и смотрю в небо.

Тёмное. Чёрное. Пока я шёл, пока я сидел, облака уплыли прочь, и теперь были видны звёзды.

И луна.

Она светила мне в лицо и на воду, образуя маленькую лунную дорожку. По которой я решил поплыть, следуя указаниям подсознательных чувств.

Небольшое озеро, пересечь его — пустяковое дело. И этим я занялся в своём беспокойном, бессвязном, безумном поступке, всё время поднимая взгляд на луну.

А поступок, который, на самом деле не был вовсе нисколько сумасшедшим — ведь я не совершил ровным счётом ничего противозаконного и аморального, обрадовал меня этой очередной бесконечной ночью, которая, впервые, показалась мне самой счастливой в моей жизни и я не желал её окончания.

Луна. Мне хотелось смотреть на неё. Я не мог насытиться, не мог отвести взгляд надолго, я был прикован к её красоте бессмертного отражения света. Сила луны была куда более мощнее, чем сила пламени, её луч не обжигал, её луч тебя пробуждал и усыплял одновременно. Ведь, в конце концов, в зеркалах лишь искажения. И отражения.

Я хотел плавать так всю ночь. Я хотел.

Но здравый смысл назойливым, незначимым голосом диктовал возвращаться.

Я смотрел на луну. Я был в воде, в озере посреди леса. В одежде. В начале лета.

И мне не было холодно. Впервые за всю жизнь, мне не было ни холодно, ни жарко в данный момент.

Мне было тепло.

Ночное озеро поглотило мои слёзы.

[Примечания: 

4: Мeno mosso — обозначение темпа в музыке: «спокойнее», «не так быстро».

5: L'istesso tempo — «в том же темпе». В нынешней мелодии темп сохраняется, даже если в дальнейшем употребляются иные нотные длительности.

6: Ostinato — многократное повторение мелодической или ритмической фигуры, гармонического оборота, отдельного звука.

7: Pesante — обозначение выразительности в музыке: «тяжело».

8: Piano — «тихо», «сокращённо».

9: Pianissimo — «очень тихо».

10: «Memory» (англ. «память») — ария Гризабеллы, главная тема мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера «Кошки» (1981).

11: Perpetuum mobile (лат. «вечное движение») — пьеса, построенная на непрерывном быстром ритмическом движении от начала и до конца].