Переярок

июнь 2018, 18 лет

Кажется, совсем не так тепло мне было по пути назад. Вновь я нырнул в воду, в последний раз будто прячась в ней от холода мира снаружи, но всё же пришлось вылезать — я не чувствовал желания уходить, но уходить было нужно. Необходимо. Всё должно уйти рано или поздно.

Я вылезаю из озера и смотрю на воду, в которой всё так же отражается лунный свет. Нечто тянет меня обратно, тянет меня ближе к себе, вновь в воду, в этот тёмный омут. И я поддаюсь.

Я улыбаюсь и снова прыгаю в озеро, погружаясь в тьму с удовольствием. Я проплываю под водой и выныриваю, рассматривая небо.

Всё. Теперь точно пора.

Снова на сушу. Свитер неприятно липнет к животу, к спине, к рукам. Я чувствую, что непроизвольно дрожу.

Плохо помню путь назад — слишком много думал о том, как мне спокойно. Я ловил эту секунду, этот миг, единственный за очень долгое время, когда я чувствовал себя умиротворенно, так, будто я могу дальше жить, так, будто мне не нужно более бороться и так, будто бы жить не так уж и сложно. Ты просто живёшь.

Не знаю, каким именно образом я успел добраться до дома, но я добрался — и не уверен, что рад этому. Однако, тут был камин. И я вновь его разжёг.

Рядом стоит оставшаяся стопка. Уже намного меньше, но всё ещё здесь. Нотные листы рядом.

Я дрожу и поднимаюсь наверх по деревянной лестнице. Захожу к себе, включаю свет.

Ищу сухой свитер, штаны, белье. Переодеваюсь и кутаюсь в плед, на котором крупным планом изображена волчья морда.

Снова спускаюсь вниз, к камину. Закутавшись в плед, наклоняюсь к коробку на полу, беру его и достаю спичку.

Добавляю старых тестов — особенно рад видеть там алгебру, и сажусь рядом, ероша дрова кочергой.

Пламя медленно разгорается. Я греюсь. Просыхаю.

День медленно кончается, и впереди ждёт обновлённый рассвет. Рад я или нет? Я жив.

Я думаю о прошлом и начинаю злиться. Думаю о том, как бывают несправедливы люди — казалось бы те, кто должен тебе помогать. Учителя, тренера, родители.

Очевидная истина. Но она грызла меня каждый раз, когда я видел несправедливость. Грызла и душила.

Я опускаю веки и стараюсь сбежать в мир своих иллюзий. Мир, в котором я обдумываю всю мрачность жизни, тем самым пытаясь сделать... сделать что?

Я опускаю веки. Погружаюсь в дрему.

Просыпаюсь спустя пару часов — как ударом грома меня будит одна яркая строчка, которую так сильно хочется записать.

Я бегу наверх и судорожно ищу карандаш. Я ищу бумагу, и в итоге вспоминаю про обратные стороны ещё несожжённых тестов.

Бегу обратно вниз, путаясь в пледе, скидываю его на половине пути и сажусь на пол напротив ещё горящего камина. Поза лотоса. Я и мой карандаш, моя бумага.

Слова разрывают мою голову, мне хочется выкрикивать их, хочется поведать о них всему миру.

Я пишу, пишу, пишу, у меня болит рука и болит сердце, но я продолжаю, не обращая внимания ни на что — погружаясь в иную вселенную, в своеобразный растрёпанный творческий транс.

Я пишу.

Карандаш тупится и в остервенении я кидаю его в пламя, а после секундной заминки, бегу искать новый.

Хорошо горит.

- rallentando¹² -

Я боюсь перелистывать эти бумаги. Я боюсь разглядывать свой косой почерк, боюсь перечитывать написанное, боюсь осознать эту никчёмность, или, чего хуже, не осознать её.

Потому, я откладываю эти листы. Откладываю их — потом, после, перечитаю на более пустую голову. Когда эти строки немного позабудутся.

Я отстукиваю пальцами темп, лежа на диване. Пытаюсь понять, услышать, распознать, как именно то, что я написал, могло бы звучать в реальности. Я останавливаю себя.

Так надо. Надо остановиться. Надо опустошить голову. Надо забыть об этих строках. На время.

Я не уверен, что мне это удастся. Как только я перестаю думать о процессе творчества, перестаю создавать — я начинаю разрушать. По большей части самого себя.

Может быть, в один прекрасный в своём ужасе день, я наконец начну уничтожать других. Их жизни, чувства. Начну уничтожать их призрачную веру в жизнь, как в простое течение простого дня, очередного дня.

Может быть. Я не уверен, хочу ли этого. Уничтожать? Быть может, мне не хватает лишь бунта?

Кто знает.

Я сажусь, до этого лежа на диване и прикрываю ладонями глаза. Веки медленно трепещут под пальцами — так, что я чувствую собственную нервозность.

Но теперь, теперь она меньше. Я излил часть души на эти остатки бумажек, и теперь мне стало легче лишь отчасти — и всё же, отчасти.

Мелкий дождь стучит по крыше, пускай сегодня на улице уже теплее. Утро прохладное, но в то же время не морозное, как часто бывает в этой стране и в этом районе. Быть может, именно этот район так повлиял на меня. Или же, соответственно, я тут родился как раз для того, чтобы стать чем-то подобным себе самому сейчас.

А как иначе?

Я слышу вибрацию телефона. Нет, только не сейчас. Как же мне не хотелось видеть этого предмета, а тем более высвечивающейся на нём надписи «мама».

Я вздыхаю, пару раз бубню себе под нос «привет, привет» — пытаюсь понять, насколько безнадёжно звучит мой голос. В горле — сухо. На душе — тяжко. Я прочищаю горло, пускай не могу очистить душу, и отвечаю на звонок.

— Да, привет, — звучит намного резче, чем я думал. Не понимаю порой, как это контролировать. В музыке всё проще. Сложнее, по сути, но для меня... проще.

— Привет-привет. Ну как ты там?

— Нормально.

— Что делаешь?

Я вздыхаю.

— Отдыхаю. Вы хотели с отцом приехать на днях?

— Да, Сань, — она как обычно протяжно растягивает моё имя, как-то жалобно и с упрёком. Са-а-нь. — Мы приедем сегодня. Вот, уже выехали.

Меня пробирает дрожь, но я быстро с собой справляюсь и сглатываю.

— Ладно. Жду.

А чего мне бояться?

— Целую, пока.

Она вешает трубку. Я тоже.

И голову. Вешаю.

Ну, это ничего. Всё в порядке.

- ripieno¹³ - 

Да, сегодня уже пятница — самое время. Я в очередной раз выпал из реальности и потерялся в ней. Потерялся в самом себе и своих чувствах, которых было бесчисленное множество и в то же время все они были между собой похожи, да и назвать их все можно было одним словом: отчаяние.

Я смотрю на мать, косо улыбаясь — эта улыбка автоматически появлялась на моём лице при встрече любого родственника. Невероятно сильно раздражающая меня в себе самом черта.

Она закрывает ворота на наш участок, когда отец въезжает на машине, проходит к багажнику. Не глядя на меня, произносит:

— Помоги с вещами, а.

Я подхожу к ней и беру несколько пакетов. Уношу их в дом, на кухню, проходя через прихожую и мимо камина.

Когда все вещи из автомобиля были перенесены в дом, а продукты были разложены мною по местам, я собирался тихо проскользнуть к себе в комнату или на улицу, но мать остановила меня:

— Стой. Посиди с нами, поговори. Обсудим на счёт учёбы.

Я поворачиваю голову к ней с взглядом, кажется, жалобным и в то же время раздражённым. Но она на меня по прежнему не смотрит, а достаёт какие-то вещи из рюкзака, после садится за стол и пялится в телефон.

— Садись, — всё же снова говорит та.

Я сажусь.

— Ну и, — излюбленное начало разговора с мамой. — Чем ты собираешься заниматься дальше?

Я стучу пальцами по дереву. Смотрю на свои руки.

— Музыкой, вероятно.

Она кивает.

— Хорошо. Хотя, конечно, не достаёт тебе мастерства. Ты понимаешь, что должен трудиться изо всех сил, крутиться в определенных кругах, терпеть, заниматься?

Я поднимаю на неё взгляд, надеясь на то, что скоро ей надоест повторять одно и то же по сто раз. Матерям никогда не надоедает.

— Да, понимаю. Что дальше?

Кажется, меня начинает вновь и вновь заводить эта тема. Я не понимаю, зачем каждый раз напоминать мне о том, что я и так прекрасно знаю и о чём ежесекундно думаю. Она считает, что я из тех ребят, которые без понятия, что им делать по жизни и они поэтому идут куда попало?

Конечно, она ненавидела меня за то, что я был не идеальным музыкантом, и вообще таковым меня не считала. Кого в семье не обошёл успех — так это моего брата, медали и грамоты которого начинали замыливать глаза. Впрочем, она и им не была в полной мере довольна — спорт не казался ей такой уж мудрой перспективой на будущее.

Она тоже повышает голос — хотя, кажется, иначе мама разговаривать не умела.

— А ничего дальше! Я просто хочу, чтобы ты понял, на что идешь и готовился к этому. Однако образование высшее помимо музыкального было бы очень полезным — и так ты в любом случае найдёшь работу.

Я поморщился.

— Не хочу я себе образование, не связанное с музыкой. Пожалуйста, хватит.

Она смотрит на меня, наконец-то. С яростью.

Первый взгляд, которым она меня одарила за прошедшие дни — был яростным.

— Что «хватит»? Я говорю, как есть — прими это к сведению и всё. Ты меня даже не слушаешь, не даёшь сказать...

Она сделала паузу, специально провоцируя меня на то, чтобы я её якобы перебил. Я так и сделал.

— Я принял к сведению. Давай о чём-нибудь другом.

Отец, тем временем, курил, стоя у машины. Я видел его через большое окно на кухне.

— Давай о другом. Лев нашёл себе новый спортзал, куда он ходит для тренировок — рядом с нами и с бассейном. Тебе тоже не помешало бы... Ты был бы таким красивым мальчиком, совсем только немного нужно измениться.

В ужасе, я уставился в стол. О, нет. Эта тема ещё хуже предыдущей.

«Подкачайся, станешь красивее». Превосходно.

Я перевёл взгляд на неё, молча. Она ждала. Я молчал. Я просто не знал, что ответить.

Предо мной предстала картина того, как я хожу в спортзал и тяну штанги. Я сглотнул. Месяц-два до наступления лета я ходил в один зал, и в последнее время мне это уже осточертело, а никаких изменений видно не было, помимо еле ощутимых.

— Ну и?

Опять.

Так, ладно, хорошо.

— Можно.

— Можно? Ты не против?

— Не знаю. Как хочешь, — и я встаю из-за стола.

— Всего лишь немного себя исправить! У тебя очень красивое лицо.

Я отвернулся, мрачно ощупывая это самое «красивое лицо».

Интересно, раз оно такое красивое, почему ты на меня практически не смотришь?

Я подимаюсь наверх и падаю на пол, на ковёр.

Наверное, я не музыкант, раз каждая нота даётся мне с трудом. С болью. С непониманием, с противодействием, с внутренним протестом, с тошнотой. Наверное, я не поэт, раз каждая строчка, что ложится на бумагу кажется мне выписанной собственной кровью, кажется мне мерзкой, ничтожной, жалкой, наверное, я никто, раз единственное, что, казалось, я любил, вызывает у меня рвоту.

Мне тяжело дышать.

Что-то душит меня. Я переворачиваюсь на бок и хватаюсь пальцами за горло. Мне тяжело дышать. Я не могу дышать. Я не могу.

Прекратите.

Я останавливаюсь взглядом на стене и пытаюсь прийти в себя. С невероятным усилием воли, заставляю себя очнуться, заставляю взять карандаш и продолжить писать зачирканное сегодняшней ночью, приписывать к словам ноты.

И меня от этого воротит.

Я принёс эти листы перед приездом родителей в свою комнату, вот они, лежат рядом. Я вырисовываю ноту под словом, разбивая его на слога, чтобы понять ритм. И мне больно. Мои руки дрожат, карандаш крошится и я стискиваю зубы до боли, и задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь.

Я задыхаюсь и стучу кулаком об пол. Стучу, но боли к руке не чувствую. Чувствую только сухость и горечь во рту — я чувствую вкус собственного безумия, собственной беспомощности, собственного Я. Или как еще назвать этот мерзкий привкус. Чем?

Слёз не осталось.

Каждую секунду своей жизни я это чувствую. Эту духоту, эту раздробленность, этот тупик. Резко могу об этом забыть, отвлекаясь порою на учёбу или музыку, но потом, так же резко, бац — и всё. Я безоружен. Я ранен. Я истекаю кровью.

Каждую секунду своей жизни. Я устал от неё. Устал. Устал думать, чувствовать, переживать, устал проживать её так, как это делаю я — но что бы со мной было, живи я иначе? Я бы вообще умер, должно быть.

Может, оно и к лучшему. Я не знаю. Каждую секунду своей жизни я продолжал задыхаться, даже не думая, без особых причин — просто потому, что я способен дышать. Я способен дышать — и я вынужден задыхаться.

Что со мной было? Я не знаю. Что со мной станет? Я не знаю. Кто я такой? Я не знаю. Я болен? Возможно. Но чем? Меланхолией?

Забавно. Нет, ничего смешного. Не знаю, чёрт побери.

Я в смятении.

Лежу на полу и слушаю голоса сверчков за окном. Что-то душит.

Я приподнимаюсь на локтях и осматриваю комнату. В углу стоит пыльный синтезатор, под столом — подставка для него. Я встаю и подхожу к шкафу с книгами и старыми журналами. Открываю его и провожусь пальцами по полкам — тоже пыльным. Наконец, чувствую провод ладонью и хватаю его. Подхожу к синтезатору, проверяю — да, провод именно от него.

Я не приезжал на дачу, а потому редко использовал этот инструмент — дома у меня есть и фортепиано, а на синтезаторе я играл обычно только в студии, куда пару раз меня приглашали.

Слышу, как в голове нарастает пока что отдалённый лай, и он всё ближе, ближе, ближе. Я начинаю нервничать. Мне страшно. Мне тошно.

Я беру подставку, ладонью стряхиваю с неё пыль, после стряхивая пыль со своей руки, вытерев её об штаны. Устанавливаю синтезатор, ищу розетку, подключаю.

Встаю и нажимаю пальцами на клавиши.

Да, без музыки я бы не прожил. Без игры. Впрочем, кто знает — но слишком долго не играя я будто бы всё чаще слышу лай. Без причины. Иногда мне даже совсем не хочется играть — но иначе я не могу. Иначе — ещё хуже.

Я вспоминаю свою самую любимую и простую мелодию — «Memory». Вспоминаю аккорды, настраиваю синтезатор на нужное мне звучание. И начинаю.

Музыка врывается в мою душу и я погружаюсь в мир звука. В мир прекраснейшего звука, который когда-либо создал человек — мелодии. Я вспоминаю каждый аккорд, потому что руки всегда помнят, даже если не помнит голова, я играю, почти не осознавая, как именно это делаю. Но я помню, я знаю, как тяжело поначалу, и как легко теперь.

Я играю, мои пальцы скользят по клавишам — звук совсем не такой, как у пианино, но меня всё устраивает. Пальцы напоминают мне птиц, что поют свои песни в утренний заре на рассвете, звучание напоминает мне обо всём том, ради чего я жил.

Ради этого. Ведь, умерев, разве смогу я вновь так сыграть, вновь услышать это?

Нет.

Я не замечаю, как произведение подходит к концу. Последняя нота, завершающий штрих, точка.

Лай в голове затих. Мне спокойно.

Самое время найти в пыльной библиотеке себе ещё книжек.

- ritenuto¹⁴ -

4:30. Я перелистываю страницу в пожелтевшей, старой книге. Смотрю на часы в телефоне и потираю веки, приподнимая надетые очки. Ужасно чешутся глаза — устали.

Сегодня родители должны уехать обратно в город. Я молчаливо этому радуюсь.

Встаю с постели и чувствую странный позыв сбежать. Прямо сейчас. Прогуляться, освежить голову, прочистить душу и помыслы.

Бросаю прощальный взгляд на книгу и провожу замерзшими пальцами по ветхой обложке. Но просыпающийся свет за окном меня зовёт.

Я тихо спускаюсь по лестнице и прохожу мимо остывающего камина к двери.

Беру с крючка один из тёплых свитеров, которые мне слишком велики — это дачные свитера. Их носят все, когда не хватает тепла. Натягиваю обувь.

Поворачиваю ключ и открываю. Пробираюсь в прихожую, а из неё — на улицу.

Утренняя прохлада. Лёгкий туман. Моё замирающее от боли сердце.

Опять скребётся волк внутри. Опять хочется уснуть и не проснуться. Уйти от мира, от своего собственного существа, скрыться в мире собственных иллюзий.

Но я не мог. Просто не мог. Я не настолько отчаялся, чтобы отпустить этот мир — или как раз настолько, чтобы понимать, деться от этого уж никак не получится. От этого мира невозможно уйти — ведь даже впадая в кому, ты в конце концов умираешь. И всё сначала.

Даже если и не сначала — разве бесконечная тьма есть синоним покоя? Может быть.

Но незнание... это незнание не давало сделать что-то окончательное. Уйти. Окончательно.

Не давало.

Я вижу камень и хочу ударить его. Я ударяю — он летит кривовато, ведь не настолько сильно я его пнул, как хотелось бы. Я догоняю его и пинаю ещё раз — с такой силой, что чувствую сквозь ботинок носком ноги этот чёртов булыжник.

Я смотрю вперёд. Я смотрю, напрягаю глаза и понимаю, что чёрное пятно впереди — вовсе не летящий на ветру пакет.

Камень со стуком приближается, отскакивая от земли всё более медленно и лениво. Он останавливается прямо у лап пса. Огромного чёрного пса.

Первая мысль — Нил. Это гигантский пёс из моего детства — назван в честь египетской реки. Его часто можно было увидеть возле магазинчика, и он всегда, всегда вселял в меня ужас.

Конечно, я знал — он не нападёт. Потому его не прогоняют отсюда. Но в детстве, о, в детстве я ужасно боялся бродячих собак.

И вот это — чрезвычайно похожее на него создание. Но этот пёс не мог быть Нилом — собаки столько не живут. Во времена моего детства он был уже приличного возраста.

Впрочем, кто знает.

Да и, в конце концов, я давно не видел его. Возле магазина, возле ручья — нигде в посёлке его не было.

Такой огромный пёс... Он смотрел на меня горящими глазами. Пустыми — и дикими. Однако с тем же несущими в себе знание.

Я остановился, ноги мои вросли в землю подобно корням деревьев. Я уставился на пса, он — на меня.

Я почувствовал дрожь от холода, который меня пробирал из-за, должно быть, отсутствия движения.

Пёс прижал уши к голове, потом отвернул голову, снова посмотрел на меня и одним прыжком скрылся в кустах, пропадая с моего пути.

Я смотрел ему вслед, но не знал, куда он направился. Он не тронул меня, хотя явно был голоден, и даже не напал из простого животного инстинкта. Возможно, это чья-то собака, а вовсе не дворовая. Возможно, он живёт тут, подобно Нилу — я просто давно не был здесь и не успел ещё всё осмотреть.

Наверняка, так оно и было.

И я двинулся дальше.

Ноги и освобождённая псом дорога вели меня в лес.

Больше на пути мне никого не встречалось. Туман рассеивался всё больше, скрываясь от света дня. Я стоял напротив входа в лес, на маленьком мостике, сделанном вручную каким-то добрым самаритянином, чтобы человек мог пройти не попадая ногами в глубокий овраг.

Я смотрел на то, как комары зазывно жужжат в темноте леса, в этой темноте, которую неспособен был пробить ни единый луч света. Смотрел в эту тьму, которая звала, подобно комарам, с не меньшим воодушевлением, пускай и ледяным. Я смотрел и хотел пойти туда, но я отвернулся и двинулся назад, прочь.

Тьма отдалялась, расстроенно стихая чудной мелодией у меня за спиной. Но я не оборачивался.

Я вспомнил черноту лохматого пса, похожего на этот лес. И понял, пускай и не сразу, ту мудрость, которую принял за ярость в глазах этого животного.

«Уходи».

Предостережение.

Я посмотрел вперёд, вдыхая запах распускающихся цветов.

Туман рассеивается?

Чем ближе я подходил к дому, тем меньше эта идея казалась мне актуальной. Туман словно был теперь наэлектризован, и я вздрогнул.

Гремит гром. На небе — тучи. Я — посреди улицы. Спрятаться негде. До дома — минут пятнадцать.

Я вновь вспомнил эти глаза. Я вспомнил, как пёс прижал к голове уши. И вспомнил, что этот взгляд был обращён именно ко мне.

Начался дождь.

Я думал накинуть капюшон, но не стал. Я позволил каплям омыть моё лицо, но побежал. Я побежал, потому что молния осветила небо, а гром ударил словно бы прямо мне в голову.

Я побежал, под каплями начинающегося ливня, я помчался обратно в дом, расставив руки в стороны, чтобы почувствовать это омовение каждой клеточкой своего тела.

Я боялся, и я же этим жил. В данную секунду. В данный миг.

Гром подбодрил и ужаснул меня своим очередным рёвом.

Теперь ливень заливал мне глаза. Молния сверкнула совсем рядом со мной — ударила в электронные провода и столб.

Меня пробирала дрожь. Я в ужасе прижал мокрые и ледяные пальцы к лицу, продолжая бежать. В суматохе и отчаянии я открывал ворота на участок и так же отчаянно я вбегал в дом, прячась прочь от грозы, что пугала меня своим криком.

Я понял, что сил у меня нет никаких подниматься на второй этаж. Меня парализовало ужасом, ноги и руки стали тяжелыми, а дыхание спирало, в то время, пока в горле разверзалась пустыня. Но я пересилил это и залез на второй этаж, как в детстве, как щенок — на четвереньках, переставляя свои руки-лапы и ноги-лапы со ступеньки на ступеньку, на коленках.

Я толкнул дверь ладонью и захлопнул её, прокрадываясь в еле-еле хранящий тепло угол, и забился в него. В моей комнате висели почти прозрачные шторы, и я видел каждый проблеск молнии, я слышал каждый очередной громовой раскат.

Я закрыл руками уши, но невероятный шум всё равно пробирался в мою голову и взлохмачивал мои мысли своей резкостью и жестокостью. Я пытался не обращать внимания, но всё равно слышал крик лопающейся тишины, и всё равно был один на один с этим безумием сейчас, один на один.

Я завалился на бок, дрожа от холода и ужаса, пытаясь отвлечься, пытаясь считать овец, как перед сном, но я не мог. Сквозь этот шум я слышал собственный скулёж. Жалкий, молящий.

И пока продолжалась гроза — продолжалась она по меньшей мере полтора часа, я лежал так и лежал я мокрый, холодный и потерянный.

Потерянный в собственных страхах.

Мать зашла ко мне уже поздним утром, желая пробудить и сообщить, что они уезжают. С ужасом она смотрела на меня, валяющегося в маленькой луже из дождевой воды в углу комнаты, и с ужасом она тихо закрыла дверь, делая вид, что не заходила ко мне. Из-за закрытой двери она крикнула:

— Сань, просыпайся...

Я не проснулся. Я давным-давно уже бодрствовал.

-sotto voce¹⁵- 

Когда я спустился вниз и зашёл в ванну, я понял, отчего у меня так саднило щёки.

Вся моя морда была испещрена длинными красными полосами. Лицо покрывали тонкие кровавые раны, а под ногтями красовались кусочки кожи и кровь.

Дрожащими руками я открыл кран и принялся вычищать остатки собственного безумия из под своих же ногтей. Я вымыл их с мылом, выковыривая присохшую кровь, и умылся ледяной водой с целью хоть как-то облегчить яркость и красноту нанесенных увечий.

Бесполезно. Это слишком заметно.

Я выключил кран и вытер руки полотенцем, им же просушив лицо. От прикосновения ткани раны отозвались болью, давая понять, что лучше их не трогать.

Я опустил полотенце, видя, что маленькое пятнышко крови осталось на ткани. Постарался тихо прикрыть за собой дверь, но её нужно было с силой захлопнуть, чтобы закрыть, потому, тихо не получилось.

Ладно, не важно. Родители всё равно уже уехали. Я здесь один.

В кармане протестующе вибрирует телефон. Смотрю на его фотографию, которую он поставил на моём телефоне сам на себя — уверенный в себе парень с загадочной ухмылкой.

В раздражении я сбрасываю звонок и убираю телефон в карман.

Он звонит снова. Моей бестактности не хватает на второй раз и я беру трубку.

— Чувак, я еду к тебе! Держи нос по ветру и поешь побольше — я еду не один, а с прекрасной компанией в виде бутылки виски и водки. Знаю, что водку не любишь — потому и взял виски. Как твой старший брат, уверяю, что ты будешь под моим присмотром. Я тебе даже коктейль сделаю.

Он замолчал, ожидая, будто бы, моего ответа.

— Ага... Что тебе надо, Лев?

Он обиженно сконфузился.

— В смысле «что мне надо»? Хочу провести время со своим младшим братишкой. Выше нос, сказал я тебе.

— Обязательно.

Я повесил трубку.

Оставшиеся несколько часов в одиночестве я провёл качаясь на качелях. Промокнув их сухой тряпкой, я наблюдал за освежившимся после грозы миром, и шмыгал носом.

Кажется, все эти водные процедуры нужно было прекращать.

Звук подъезжающей машины и яростное бибикание. Я спрыгнул с качелей на ходу и побрел к воротам.

Когда брат заехал внутрь, он, первым делом, обнял меня, похлопав по спине, а сразу после — достал из багажника пакет. Очевидно — с едой и напитками. «Напитками».

— Ну как ты? — мрачно ухмыльнувшись, спросил он. Я отвёл взгляд и слабо улыбнулся.

— Жив. Тебя мама послала?

Он вцепился в меня своим подозрительным взглядом.

— Догадливый. Но я и сам хотел... Знаешь, она переживает, как бы ты того... Глупостей не совершил. Это что у тебя такое с лицом?

Я опустил голову, царапая ногтем большого пальца подушечку безымянного.

— Ничего. Упал в дровнице, поцарапал вот себе всё, что можно.

— Клуша. Ладно, пойдём в дом. А сегодня тепло, для российского нашего лета-то.

Я кивнул.

Да. Тепло.

После грозы — всегда теплее.

Я захожу за ним и прикрываю дверь.

— Кстати, она настоятельно требует, чтобы ты шёл в зал, как вернёшься в город. Пойми её, не так уж она ужасна, — продолжает брат, вытаскивая из пакета бутылку виски, водки, а после — еду.

Я ухмыльнулся его улыбкой в ответ.

— Да, она меня просто обожает. Каждый раз это замечаю, когда она на меня орёт.

— Да ладно тебе. Я с ней поговорю, если хочешь.

Я подошёл к столу.

— А колу ты купил? Или дружки твои, не знаю, как ты там всё это достаёшь.

— Мне восемнадцать исполнилось, вообще-то, ещё осенью.

Я помолчал.

— А, точно.

Он сурово на меня посмотрел. Без обиды — просто сурово.

— Плохо ты выглядишь. Похуже меня в твои годы...

— Ты старше на год, сам только что сказал.

— В твои годы! — уверенно закончил он.

Я взял в руки бутылку с виски и принялся читать, пытаясь отвлечься от самоуверенного лица моего брата.

— Сигареты хоть взял, раз так?

— Эх, чувствую себя очень плохим старшим братом... Да, держи, — он роется в кармане и протягивает мне пачку, а за ней — красочную зажигалку. Я хватаю её, ставлю на место виски и сбегаю от брата на улицу, прочь.

Курить мне не нравилось. Однако от головной боли, почему-то, это помогало получше любых таблеток. Которых, кажется, я выпил уже три штуки.

Я вдыхаю, и боль постепенно отходит. Она отходит, головная боль, но остаётся боль иного рода — и я до сих пор не знаю, какая из них отвратительнее.

Я курю около семи минут. Мне они кажутся вечностью.

Брат выглядывает из прихожей и звонит в колокол, висящий возле входа в дом.

— Господи, умоляю тебя, заткнись...

Он закатывает глаза и шепчет:

— Прошу в дом, угощение подано.

Я смотрю в его веселое лицо, и замечаю круги под глазами, подобные моим. Замечаю измученную ухмылку и замечаю взъерошенные, спутанные волосы — длиннее моих.

Я докуриваю и бросаю бычок в пепельницу, стоящую также возле входа. И иду внутрь за братом.

Я рассказывал ему про школу. Про то, что мне кажется в ней несправедливым и про то, какие некоторые учителя сволочи. Рассказал про концерт, про то, как эти люди смотрели на меня — признавая, но не узнавая. Да и не настолько-то и признавая, на самом деле...

Он слушал меня, кажется, больше сосредотачиваясь на тексте включенной на телефоне песни. Это было проще — даже сиплый рэп более понятен и ему и мне, чем мысли этого ничтожного композитора. Мои мысли.

Он подливает мне виски в колу и поднимает собственную стопку водки.

— За музыку и спорт, брат.

Я поднимаю стакан и чокаюсь с ним. Давлюсь адским пойлом, кашляя от отвращения и улыбаясь. От отвращения.

Брат ухмыляется мне, и мы продолжаем.

Боль не отступала. Боль оставалась на дне стакана с алкоголем — и я её глотал.

-sempre¹⁶- 

Когда виски попадал на мои раны, их жгло. Когда виски попал на мои искусанные, потрескавшиеся губы, их жгло.

Внутри меня тоже всё горело.

На следующий день после приезда брата, он, заботливо приготовив мне чай, невероятно бодрый направился жарить шашлыки на улицу.

Теплее, чем вчера. Но не теплее мне.

Я натянул свитер, потягивая чай из кружки на кухне. Кипяток обжигал мою руку. Но я был уверен, что даже это не согревает меня.

Я допиваю последний глоток и ставлю чашку в раковину — посуда уже вымыта. Неплохо, брат.

Выхожу на улицу и смотрю на то, как он разжигает пламя и ставит мангал. Кричу ему:

— В доме стопка бумаг есть... Можешь взять!

Голос срывается, но во мне, всё же, достаточно силы, чтобы крикнуть, не подходя к брату. Он вскидывает руку, мол, понял, и я кричу:

— Я прогуляюсь.

— Давай!

Выхожу за пределы участка, прикрывая за собой ворота.

С уверенностью иду туда, куда не посмел зайти в прошлый раз. Я иду туда с чётким, абсолютным знанием — я туда попаду. Сегодня. Сейчас.

И я попадаю. Я не стою напротив входа в лес — сразу захожу, не снижая темпа. И захожу на привычную мне тропу.

Однако, кажется, что лес зовёт меня в несколько ином направлении.

Я подчиняюсь. Я иду туда, куда шепчут мне идти деревья, касаюсь кончиками пальцев их коры, которая видела куда больше любого человека на Земле. Я петляю в листве, мрачно смотря под ноги на оставленный человеком мусор, но не трогаю его и иду дальше.

Я иду, иду и иду, и так до тех пор, пока меня не останавливает маленькое тельце.

Совсем небольшое, чёрное. Небольшое по сравнению с тем, что я видел в тот раз.

Это птица. Без движения, она лежала в траве возле обломанной ветки. Для птицы, конечно, крупная — а чёрные перья отливают синим. Цвета ночного неба.

Ворон, или грач.

Он — мёртв.

Я — в лесу.

[Примечания: 

12: Rallentando — обозначение темпа: «постепенно замедляя».

13: Ripieno — в инструментальной музыке эпохи барокко обозначение игры всего оркестра.

14: Ritenuto — обозначение темпа: постепенно снижая темп, но на более коротком отрезке, чем ritardando.

15: Sotto voce — обозначение выразительности: «вполголоса», приглушенно.

16: Sempre — постоянно, всегда].