Переярок

июнь 2018, 18 лет

Я вдыхаю аромат прошедшего дождя.

Мокрые листья, мокрые деревья, мокрая трава. Мёртвый ворон смотрит на меня с укором. Нет, нет, не смотрит — показалось... Я не вижу его головы, она спрятана в листве.

Я чувствую, как на меня всё давит. Стволы деревьев будто бы сужаются и хотят заключить меня в тюрьму, небо будто бы падает на меня, а воздух пропах отчаянием. Болью, меланхолией, печалью, страданием.

Я чувствую неизвестный мне порыв и поддаюсь ему, ведь этот порыв — единственное, что спасает меня от сужающейся реальности, которая так давит. Я поддаюсь ему и делаю шаг вперёд, затем ещё один, снова и снова я подхожу всё ближе к своей цели. Я вижу его: чёрно-синее оперение блестит отражая в себе свет слабого солнечного луча и искажая его. Я подхожу ближе, совсем близко и тяну к мёртвой птице свою дрожащую руку.

Чувствую прикосновение к телу, к мягким, иссиня-чёрным перьям, и выдыхаю: так же порывисто, как ворон взлетает и устремляется глубоко в чащу. Всё, что он оставляет мне, это тёмное перо и ошарашенный вид. Я забираю себе этот потусторонний подарок и неведомой силой тянусь туда, куда улетел ворон — я хочу знать, куда же он так спешит, цел ли он, почему лежал тут до сих пор, словно мёртвый?

И я бегу. Бегу глубже в лес, слушаю звук ломающихся веток и мимолетно замечаю, что кто-то тут уже ходил. Возможно, какой-то зверь, возможно — неприхотливый собиратель грибов.

Я бегу вперёд, так быстро, словно убегаю от чего-то, так, словно я бегу прочь от людей и от себя, куда-то пытаюсь ускользнуть, я бегу так, будто скрываюсь от неведомого мне чудовища...

Я бегу, боясь, что опоздаю — опоздаю на неведомый мне пир, куда меня не приглашали, опоздаю на выставку из перьев различных птиц, я опоздаю и утону в этой задержке, я застряну в невесомости и навсегда останусь стоять здесь, в лесу. С тёмным пером в руке.

Я бегу, не чувствуя ног, не ощущая, болят ли они, подгибаются ли колени. Я не был хорошим спортсменом, не был хорошим бегуном — я просто был. Был кем-то. Был кем-то неопознанным, и настолько простым и заурядным, что это сводило с ума, выталкивая из всем известной, общепринятой заурядности. Я был настолько никем, что даже пытаться опознать мою личность представлялось невозможным — и я порой даже верил, что наверняка найдутся не только миллионы, миллиарды людей с такой же фамилией, и именем, и отчеством, с такой же датой рождения, но и с такими же отпечатками пальцев... Я яро верил в это, я верил в то, что я посредственность. И потому сейчас, сжимая чёрное перо будто бы из иного мира, попав будто бы в иной мир, я бежал от всего этого — от своей заурядности, бежал от их заурядности, от заурядности и безумия этого мира, всего чёртового мира.

Я почувствовал, что горло сжимает стальной хваткой изнутри только тогда, когда понял, что не знаю, куда я бегу

Куда я, чёрт побери, бегу.

Я замер, не веря своей глупости и внезапной — не смелости, нет — безрассудности, что захватила меня. Я никогда не отличался хорошей дисциплиной или пунктуальностью, строгому следованию правил, но по-крайней мере старался избегать смертельной тупости.

И вот сейчас я совершил очередную смертельную тупость за долгое время, которые, несмотря на всю мою осторожность, всё равно порой внезапно одолевали меня неконтролируемыми срывами.

Я был в проклятом лесу, самой чаще леса, с разряжающимся телефоном и одной только причиной здесь быть: во всех остальных местах меня ждали точно настолько же, как и ждали в мрачной чаще леса.

Я выдохнул и прикрыл глаза, стараясь справиться с паникой, которая должна была вот-вот нахлынуть, и опёрся ладонями о колени, пытаясь отдышаться. Вдох-выдох. Хрип-выдох. Вдох-рычание.

Рычание?

Ледяным током я осознал, что не паникую. Паники не было. Ни капли. Был только захватывающий меня ужас, который — со странным спокойствием, почти сразу же исчез.

Я повернул голову, замечая в кустах волосатую чёрную морду. Он смотрит на меня своими огромными, понимающими — или дикими, глазами, и я слышу только его тихое рычание. Моё собственное дыхание замерло, как и я, как и моё сердце.

Я слышу очередное странное рычание, но замедленно понимаю, что оно исходит не от пса. Это я:

— Хах, — хриплый смех, похожий больше на рык голодного пса. — Ха-ха, — я чувствую, как голос пропадает, а в горле пересыхает. Я задохнулся. Пожалуй, я задохнулся. Задохнулся жизнью.

Пёс смотрит на меня. Нил, как я его прозвал про себя — пускай это мог быть и не он. Он смотрит, прожигает взглядом, продолжая тихо рычать. У меня нет сил бежать, нет сил драться, нет сил отгонять его. Нет сил даже идти.

Колени, наконец, вяло подкашиваются сломавшейся трелью, я падаю на траву и зарываюсь пальцами в волосы.

Да пускай разорвёт меня, к чёртовой матери. Пускай, чёрт возьми, порвёт меня...

Я чувствую его взгляд на себе, чувствую это, хотя не должен. Я не должен. Ничего. Чувствовать.

Ничего. Это невыносимо. Невыносимо больше ощущать вес всего мира на себе, невыносимо ощущать вес внутри себя, в груди, в желудке, в голове, везде. Невозможно больше ощущать вес на собственных запястьях и горле, давящий с каждым днем всё сильнее, так, что хочется просто расцарапать кожу в кровь, чтобы не чувствовать этого удушения, этих оков.

Я крепко сжал зубы, так крепко, что показалось, сейчас они раскрошатся в пыль. Я сжал их так, будто хотел откусить себе язык, откусить себя самого от этого мира, откусить свою душу от этого тела и раскусить эту проклятую душу пополам, чтобы её больше не было. Чтобы меня больше не было.

Я чувствовал, как во мне закипает яростная злость. Я не мог встать, я не мог встать, я не мог пошевелиться, я не мог, но я знал, что я должен. Что я не могу сидеть тут вечность — я хочу, я так хочу, я хочу. Я останусь тут, я должен встать, я буду тут вечно, я уйду отсюда поскорее, я возьму себя в руки, я сдамся, я возьму себя в руки. Я сломаю эти чёртовы руки лишь бы встать! Я встаю, я поднимаюсь, я встаю, я чувствую, как напрягаются ноги, я сжимаю зубы сильнее и открываю глаза.

Нила нет. Пёс ушел, бесшумно, как тень — а может, я был так поражен собственной непроизвольной яростью, что не заметил, как он сбежал. Сбежал. Сбежал, чёрт побери! Он не сбежал, он ушёл. Гордо, без слов, как делают люди — без криков, как делают они. Он ушёл без лая. Он молчал. Молчал, как молчат псы. Молчал, как кричат люди.

Орут. Раздирают глотки, эти проклятые глотки, разрывающие исходящим из них шумом мои перепонки. Мои глаза. Мои вены.

Я поднялся окончательно, стряхивая с себя остатки дрожащей ярости, что лилась по жилам раскалённым потоком неясной мне субстанции, неясным мне состоянием, непонятным мне событием. Взрывом вулкана. Тихим, мимолетным падением метеорита. Бесшумным концом света.

Я встал, безвольно опуская раскалённые — и ледяные, на самом деле, руки, и присмотрелся. На притоптанной псом траве виднелись следы — грязные следы, ведущие куда-то. Я почувствовал, как нервно дёрнулся глаз, когда я внезапно вспомнил, что я вообще тут делаю. Дернулась рука, нервно покалывало пальцы, и я полез за телефоном — включить компас и позвонить брату.

Я нажал на кнопку включения и экран жалобным красным значком сообщил мне о севшей зарядке.

Я развернулся и бросил телефон в дерево. Он глухо упал на землю. Я тяжело дышал, яростно пялясь на бесполезный кусок металла — видя в нём отражения самого себя, бесполезного куска мяса. Я сжал кулаки, разжал их и снова сжал — порывистым и с тем же безумно спокойным в своих замедленных движениях шагом пройдя к дереву. Выдохнув вновь, слыша отголоски былого пересохшего горла, я прочистил его и коснулся ладонью коры дерева, извиняясь за своё грубое поведение — за грубое поведение вообще всех людей на этой земле.

Не знаю, сможет ли оно такое вообще когда-нибудь простить.

Я поднял телефон с земли, смотря в полностью разбитый экран: трещина пошла по всему дисплею, центральная кнопка выглядела запавшей. Эта трещина рассекала моё собственное лицо, подобно шраму добавляя шарма моему безликому отражению. Я смотрел в потемневший экран и видел свой взгляд: помутневший, неясный, с погасшим в нём огнём, с утраченными в нём красками, с суженными будто зрачками: летом мои глаза светлели. Я видел свой взгляд: умерший и не желающий возрождаться, перечёркнутый трещиной, которую я сам создал, смотрел на это лицо: чёрное в отражении, безликое без этого шрама.

Я опускаю телефон и убираю его в карман. Снова бросаю взгляд на следы.

Плевать. Больше идти мне некуда. Наверняка этот пёс знает выход, ведь я видел его на дороге по пути в лес...

И я пошёл за ним, ни на миг не надеясь, что следы продлятся хотя бы пару шагов.

Но они продлились.

Будто пёс разбрасывал за собой крошки, чтобы не потеряться, или чтобы кто-то позади не потерял его. Эта мысль пронзила разум раскаленным взрывом и я тут же заморозил её своим нервным смешком.

Но грязные следы продолжались, они были втоптаны в землю, в траву, я видел их на корнях деревьев — господи, господи, как же смешно. Неужели он указывал, куда мне, человеку, идти? Пёс, простой дворовый, жуткий пёс указывал мне, как выбраться из чёртового леса?

Я не заметил, что всё это время крепко сжимал перо, и успел помять его в своей ярости. Я посмотрел на находку, но она оставалась почти нетронутой — лишь слегка нижняя часть крыла распушилась.

Я выдохнул, будто цепляясь за эту мысль, как за спасательную. Я цеплялся за неё, как за последний крючок смысла моего похождения, как за последнее, что оставалось со мной, последнее, что было рядом.

Только вот на кой мне оно чёрт? Я не знал.

Я иду, ударяя самого себя ветками по лицу, царапая его ещё сильнее. Я иду, утопая в листве и мхе, иду, лицом залезая в паутину и нервно отплевываясь от неё. Я иду, не веря, что вляпался в это и одновременно смеясь над собой — таким идиотом, таким жалким, таким невыносимо неприглядным идиотом, возомнившим себя знатоком леса.

Я иду, спотыкаясь о корни и падая, иду, смазывая следы, что оставил мне — точнее, просто после себя, конечно, неизвестный мне пёс — едва ли известный. Я иду, порой останавливаясь и яростно бью себя по щекам, по лицу, по глазам, ладонями и кулаками, царапаю лицо ещё сильнее, пытаясь сорвать с себя кожу, эту проклятую, грязную, неровную маску, что носили все мы, проклятые куски мяса.

Я упал на мох и захохотал, боясь и стремясь поскорее привлечь сюда ещё какую-нибудь живность — грёбанного наркомана-алкаша, например. Вот такие животные должны быть в этом лесу с большей вероятностью, чем что-то похлеще.

Я лежу, отчётливо ощущая, как кофта и бок начинают промокать под сыроватой землей, прислушиваюсь, будто надеясь услышать шорох и приготовиться не готовиться дать отпор, но тишина звучит симфоническим оркестром громче любого живого звука. Лишь птицы в отдалении порой ещё что-то щебечут.

Щебет. Каждое лето я наивно надеюсь, что произойдет хоть что-то новое, кроме этого щебета. Кроме щебета людей вокруг. Кроме проходящих мимо меня живых, пульсирующих жизней, едва касающихся моего лица мимолетным касанием...

Каждое лето я надеюсь, что что-то изменится. Что я прорвусь, что произойдет что-то.

Но как что-то может произойти со мной, если я не могу ценить ничего, что имею?

Я опускаю руки на землю, чувствуя мягкий, сырой мох кожей. Безвольно смотрю перед собой, чувствуя, как на палец забирается букашка. Лениво скольжу взглядом и по ней — но не нахожу в букашке ответов. Как жаль.

Я сдуваю её с пальца и, упираясь ладонями, поднимаюсь. Сначала встаю на колени, потом — полностью. Выглядываю грязные следы в почве и снова иду за ними, как за собственным — грязным, тёмным, неправильным, «лучиком света». Лучиком тьмы?

Я иду, чувствуя, как щиплется расцарапанная плоть. На щеках, на лбу, на шее — везде, где могли достать мои тощие ледяные пальцы. Пожалуй, это было слишком. Всё в моей проклятой жизни было либо недостаточно, либо слишком.

И вот, гонимый из леса по следам уличного пса, я наконец-то выхожу на тропинку. Иду по ней, словно заворожённый, словно окутанный чарами фэйри, осматриваюсь по сторонам и вижу вдали пса, что стоял, высоко подняв хвост, и смотрел на меня неотрывно.

Я моргаю. Пёс уже бежит прочь.

Умная собака. Собака, или же я, человек, слишком глупый. Бреду по тропе, вон из леса, что затянул меня в свои сети, выпутываюсь из них и иду к дому, вижу знакомые здания, заборы, вспоминаю школу, экзамены, как музыкальные, так и нет, единый государственный экзамен, что прошёл в жаре весны и начинающегося лета пыльным и быстрым подобием комка нервов и переживаний. Почему-то вспоминаю это только сейчас, глядя под ноги на песок, медленно переходящий в твёрдый асфальт, и думаю о том, как давно это было, что я могу наконец-то отдохнуть, ведь я поступил, но я...

не отдыхаю.

Вспоминаю то, как боролся за поступление и как плакал прямо на улице после неудачного дня, как мимо прошла девушка с парнем, с улыбкой глядя на меня, а я продолжал рыдать, не в силах остановиться. Как сдавшие нервы заставляли меня крушить мебель в комнате, как всё это было далеко — и как близко с тем же.

Вспоминаю.

И хочу поскорее забыть.

Ведь во мне жила надежда. Надежда на то, что в ВУЗе всё изменится. Что там будут люди, понимающие меня, и я буду понимать их, и будем мы вместе понимать друг друга.

Я надеялся. Что что-то изменится. Что что-то будет хорошим, тёплым, радостным.

Пока шёл, уже не по следам моего новоиспеченного собачьего друга, я думал обо всём этом и ненавидел свой мозг за эту способность вечно думать: за это проклятие, вечно думать, даже во сне, как мне говорили врачи, продолжать перерабатывать информацию, вместо того, чтобы отдыхать. Вот чем был вечно занят мой мозг. Неудивительно, что я такой депрессивный.

Я вспоминал то, как ходил к врачу, пытаясь выяснить причину своей головной боли, объясняя всё тем, что поступление выдалось тяжелым, и тем, что я такой с самого детства. Умалчивал я лишь о бесконечном крикливом лае, что я слышал из уст людей. Мне не нужны были направления к психиатру.

Вспоминал то, как мне делали тесты и ЭЭГ, как крепили присоски на голову и потом давали заключение: всё в порядке, но стоит обратиться за консультацией к психотерапевту. Что мой мозг вечно находится в работе, а потому — в стрессе. Вспоминал это, пока шёл по улице обратно к брату, вспоминал и надеялся. Забыть.

Голова продолжала каждый день болеть.

Продолжала. Чёрт побери. Думать.

Я мыслю — следовательно, я себе соболезную.

Я ухмыльнулся самому себе и остановился напротив коричневых ворот в наш дом. Поднял заслонку, наклонившись, и отворил двери, слыша восторженные вопли своего братца.

— Саня! Смотри, что я нашёл! — он бежит ко мне с луком и стрелами в руках. Я удивленно разглядываю его находку.

Он улыбается мне во все тридцать четыре зуба охотничьей улыбкой озорства.

— Постреляем?

- alla breve¹⁷-

Стрела рассекает воздух и вонзается в кое-как повешенную Львом мишень. Я держу в руках лук, огорчённо наблюдая, что до «яблочка» ещё далеко. Отхожу в сторону, Лев на моем месте делает выстрел. Уже куда ближе.

Мы снова меняемся местами и я натягиваю стрелу. Целюсь. Ощущаю пальцами тонкость тетивы. Отпускаю её.

Со свистом, стрела попадает в яблочко. Я облегчённо вздыхаю и виновато улыбаюсь брату.

Он хлопает меня по плечу.

— Неплохо! — ободряюще улыбается мне он и я понимаю, что он специально до этого уступал мне, не попадая в цель. Спортсмен — дал мне фору и позволил ощутить себя хоть в чём-то хорошим.

Спасибо, чёрт подери.

Только сильнее и острее теперь чувствую себя жалким и беспомощным, как ребёнок, а я давно перестал быть им.

Или всё же всегда являлся ничем большим, нежели ребенком?

Возможно, для всех вокруг именно им я и был.

Я отмахнулся от жужжащих в мозгу мыслей и отошёл назад прочь с лужайки на веранду маленького дома, который мы называли баней.

Лев бежит за мной и на ходу бросает:

— Перекусим? Я приготовил такой шашлык, закачаешься! — он ухмыляется мне и я мрачно качаю головой.

— Нет, я не...

— Пойдем, — он кладёт свой лук рядом с моим и мы идём в сторону площадки с большими качелями и мангалу. Он стоит рядом с небольшим островком — моим королевством, как я называл его в детстве, а в качестве стульев служат вытащенные из старой машины сиденья. На потушенном мангале лежат готовые шашлыки.

Он берёт сразу два, протягивает один мне, а второй сам начинает уминать, срывая зубами куски мяса с вертелей.

Я вздыхаю и кусаю мясо, заваливаясь на одно из сидений. Во рту привкус пепла и резины — есть мне совсем не хочется. Я уверен, что шашлыки невероятно вкусные, но меня тошнит.

— Ну как? Нормально же, да? — внимательно смотрит на меня. Я киваю.

— Да. Просто я не голоден, — откусываю ещё кусок и заставляю себя прожевать его. На душе и во рту мерзко. Проглатываю.

— Вечно у тебя нет аппетита... это не очень хорошо, знаешь ли. У тебя всё в порядке? — Лев садится рядом со мной, вытягивая ноги, и, откусывая ещё кусок, следит за мной, как за диким зверем, которого он не боится, но переживает за глупое существо.

— Да, Лёв, всё в порядке, — не улыбаюсь на автомате, как следовало бы, лишь угрюмо смотрю на шашлыки у меня в руке. — Просто устал. Поступление, всё такое...

Он кладёт руку мне на плечо.

— Ты всегда можешь мне довериться, если только захочешь, конечно, — наконец тихо, что несвойственно моему брату, проговаривает он.

Я выжимаю из себя рассеянную улыбку, но она ломается на моём лице. Сглатываю подходящий к горлу комок слёз.

— Я просто... правда устал. Но спасибо, что ты здесь, рядом, — наконец тихо выдавливаю я, замечая, как собственный голос яро дрожит.

Он убирает руку с моего плеча и встаёт, откусывая ещё мяса.

— Ладно, братишка. Но если что — я всегда тут. Звони, я найду для тебя время, пускай у меня его и правда немного. Соревнования, сам понимаешь...

Я киваю, пусто глядя на шашлык в руке. Кладу его обратно на мангал и выдыхаю.

— Спасибо, было очень вкусно, — наконец выдаю я, беру с земли бутылку колы и, освежившись и поставив её на место, направляюсь к качелям.

- a tempo¹⁸ -

Лев взял откуда-то старую дачную гитару, настроил её и теперь негромко бренчал в доме, прикрыв глаза и наслаждаясь каждой мелодией. Я сидел напротив него и слушал, попивая виски с колой.

Мы молчали какое-то время, просто позволяя друг другу быть. Быть здесь, существовать, находиться рядом, всего лишь — быть. Он откладывает гитару и затягивается сигаретой, сбрасывая пепел в пепельницу. Мы сидим в гостинной, но позволяем друг другу курить прямо в доме — ведь мы пока ещё не наши родители.

— Какие планы у тебя на будущее? — наконец произносит мой брат, продолжив тихо аккомпанировать себе на гитаре. — Ты поступил в институт кино, правильно? Будешь композитором для режиссеров. Тебя можно назвать режиссером музыки! — засмеялся Лев. Я лишь пожал плечами, но улыбнулся в ответ.

— Да, я люблю кино. Работать со звуком не значит только писать музыку, звукорежиссеры работают над голосами, звуковыми эффектами, всем подобным. Музыка уже идёт после, и звукорежиссер может нанимать композиторов для своей работы. Но я хотел бы предлагать режиссерам собственную музыку, конечно, — я отпиваю ещё виски с колой из стакана. — А что планируешь ты?

— Спорт. Соревнования. Побеждать, побеждать, побеждать, — спокойно говорит он таким тоном, словно «побеждать» не имело значение «преломляя все преграды и соперников, стремиться к вершине», а было чем-то вроде стандартного рабочего дня. — Ничего нового, как у тебя. За всё время я уже привык к этому... знаешь, в спорте тоже есть своя музыкальность. Только её сложно услышать.

Я хмыкаю, но киваю и отпиваю ещё. В голове становится ясно и чётко, а на душе — легко и спокойно. Это обман, и я упивался им, как мог.

— Понятно. Ты всё равно каждый раз достигаешь чего-то нового, Лёва, — произношу слова легко, не мня как обычно их во рту и не жалея потом о том, что сказал. — Достигаешь и достигаешь. А я... просто плыву по течению. И ненавижу себя за это, — опрокидываю стакан в себя и ставлю его на столик между нами. Лев сидит напротив на большом диване, я сижу в кресле.

Беру бутылку виски и лью немного в стакан, затем заливая колой. Один из самых простых и любимых мною коктейлей.

Беру стакан и пью, наблюдая за тем, как молчит брат. Он перестал даже играть. Отложил гитару. Смотрит на меня.

— Ты просто сильно устал, Алек, — использует мое «английское» имя, которое мне больше нравится. Не просто так. — Ты устал из-за школы, поступления, да даже из-за наших родителей. Тебе надо отдохнуть. Не вини себя, — он смотрит на то, как я пью алкоголь и качает головой. — Ты не виноват в том, что тебе нужен отдых. И не важно, сколько тебе лет, восемнадцать или сорок восемь. Мы все устаём.

Я киваю. Меня тянет биться об стены и пол, но я держусь. Только не при брате. Не при людях вообще.

Смотрю на него и стараюсь улыбнуться.

— Ты прав. Я просто устал.

- 𝄫‎¹⁹-

Вышел пройтись вокруг дома и дальше на улицу, застегнул куртку поверх свитера, сигарета в зубах. Иду, спотыкаюсь и иду дальше, уже мерцают звёзды в небе. Красиво.

Свежесть охлаждает лицо и руки, туман лежит поверх деревьев мутным воспоминанием.

Из него выступает собачья морда вдали.

Я останавливаюсь. Пёс тоже стоит, смотрит на меня. Нил.

Я роюсь в карманах и достаю оттуда печенье. Аккуратно бросаю ему.

Нил отшатывается, затем, оскалившись, нюхает подношение. Смотрит на меня, фыркает, берет печенье в зубы, но не ест — убегает прочь. Я выдыхаю дым в сумрак и иду дальше.

Вернувшись, разглядываю обретенное на досуге перо. Оно отливает синим на свету, обращаясь в угольно-чёрный в темноте. Элегантное и мягкое, а главное — настоящее. Роюсь в библиотеке и нахожу книгу: «Эзотерика и жизнь вокруг нас». Фыркаю, но открываю её, потому что на обложке изображен грач, точь-в-точь такой, как я видел в лесу — разумеется, они все похожи, но этот смотрел на меня с обложки книги как-то очень многообещающе.

Книга повествует о картах Таро, о викканстве, о ритуалах, направленных на светлую сторону силы, что кажется мне немного скучным. Жаль, что в захламленной библиотеке нет ничего о сатанизме.

Я перелистываю страницы, листаю их и вдруг вижу закладку: белое перо, похоже на голубиное, однако чистое и большое по размеру. Беру его и кладу рядом с вороновым.

Вчитываюсь в текст: «Существует теория, что все люди произошли не от обезьян, а от волков. Только научились обращаться в людей, подобно оборотням, и посему обратились в псов: предав убеждения и гордость волчью, стали люди друг другу псами дикими: перегрызающие друг другу глотки, лающие, визжащие».

Я замираю и перечитываю последнее предложение.

«...лающие, визжащие».

Это то, что я слышу вокруг себя. То, что... может быть, то, что происходит...

Откидываю эту мысль подальше. Я может и немного сумасшедший, но пока не совсем безумец. Эзотерика — не наука даже близко, а о мире повествует лишь легенды и простые совпадения, различно давя на людскую предрасположенность верить на слово и самовнушение.

Но что, если среди бреда может быть капля истины?

Люди, что произошли от волков. Странное и безобразное, нечто совсем не подчиняющееся логике, полная бредятина.

Я откидываю книгу в гору других и встаю, садясь на кресло-качалку.

Успокаиваю свои нервы, стараюсь не вспоминать, как слышал лай вместо криков. Везде. Дома, в школе: какой же там стоял гомон лая, на улице...

Успокойся, Алек. Успокойся.

Это всё просто твоя паранойя и разыгравшееся воображение.

Никаких оборотней не существует.

- affettuoso²⁰ -

Мне хотелось разорвать кого-нибудь на части. Кусаю губы до крови, откусываю от себя куски плоти: хотелось сделать это с кем-то ещё. Хотелось выть и скрестись ногтями об пол, биться о стены головой и всем телом, и я это делал, потому что Лев должен был уже спать. Я бился о пол и стены, гулял по комнате, тихо смеясь, снова бился о стены и падал на кровать, обессиленный но всё ещё дрожащий, как эпилептик, но контролирующий себя в полном отсутствии контроля.

Я боялся кому-нибудь навредить. Если мне настолько плохо, смогу ли я сдержаться? Не возьму ли я нож и не перережу ли глотку отцу или матери, злясь на прошлое, будущее, настоящее?

ААААААА! Хотелось орать, умирать, убивать, убиваться, перевернуть мир, опрокинуть реальность и выйти из неё, хотелось умереть и распластаться кровавым пятном на асфальте, хотелось жить и быть живым, поя песни и сочиняя мелодии, хотелось всего сразу и не хотелось ничего. Я был отчаян в своём безумии и не понимал даже, что то, где я нахожусь — реальность. Реальна ли она? Вся моя жизнь кажется мне сплошным пятном притворства и лжи. Я не жил, я просто существовал в омуте и проглядывал с самого дна на поверхность, где жили другие люди, я жил, словно водяной, словно призрак, словно труп... я был мёртв. Мёртв изнутри и снаружи, мёртв, мёртв, мёртв.

Я царапаю своё лицо, царапаю и рычу, захлебываясь в слюнях, а затем сплевываю прямо на пол и встаю, шатаясь.

— Да кому я вообще нужен?

Я смеюсь, захлёбываясь смехом.

Все люди — жалкие. Кровь на потолке. Смех в глотках. Порох в лёгких. Спирт в венах.

Продолжаю смеяться, нервно ероша волосы.

— Кто они все такие?

Жалкие.

Жалкий.

Жаркий день.

Я смеюсь нервно, отрывочно, обнажая острые зубы. Самые обычные — все люди давно друг другу стали хищниками.

Я смеюсь и ерошу волосы, цепляясь за них, как за шкуру нападающего медведя.

— Ты жалок, ты убог.

Я смеюсь и закрываю лицо руками, в жалости своей осознавая, что от чувств так не спрятаться. Рву на себе волосы и выпрямляю спину, глядя на отражение в стекле часов.

Тик. Так.

— Люди везде, но у тебя никого нет.

В их сердцах — пепел. В их сердцах — песок. Они в забытье и в памяти, они между пальцев и на висках, они в больницах и полицейских участках, они в поездах, они внутри — они грызут.

Нет. Себя грызёшь только ты.

До тебя нет дела.

Давно знаешь. Давно привык.

Ты улыбаешься.

Движение за пределами досягаемости. Уход в никуда. Вне сферы пространства.

Вытошни всю эту надежду себе же на кофту. Проветри.

Нет её больше.

Выстирай. Выброси.

Вычисти из своего желудка эту дрянь. Плюнь. Выплюнь, я сказал, щенок.

Вытри слюни. Омерзительно.

Мерзкий.

Ты мерзкий.

Вытри. Вытри. Вытри всего себя. Вытри и выкинь. Чтобы больше не видел

т е б я

Падаль.

- burden²¹ -

Брат уехал утром, оставив меня наконец одного. Я иду по цветочному полю, вдыхая аромат цветов. Вокруг сверкают разными красками растения, они гладят меня по рукам, стоит мне пройти мимо, и я глажу их в ответ. Вижу вдалеке мельницу: хочу добраться до неё, чтобы ощутить дух времени.

Мельница заброшена, как заброшен и я. Цветы успокаивают меня тем, что заброшены здесь и они, но их много. Они вместе. Я один.

Зато с ними.

Я иду по полю и вдыхаю аромат, этот аромат, что успокаивал и давал надежду на лучшее. Он обещал мне что-то, обещал целый мир, который я не мог объять, обещал мне забвение и начало.

Я шёл дальше, видя всё отчетливее старую заброшенную мельницу.

Когда я дошёл до неё наконец, я понял, что сплю.

И я проснулся, чувствуя разочарование, навалившееся на меня новым днём, который предстоит прожить.

- grave²² -

Звонок от отца. Я беру трубку и отвечаю как можно более веселым, хриплым голосом:

— Привет, — получается совсем не весло.

— Привет... как дела? — слышу нотки беспокойства в его голосе. Стараюсь быть непринужденным и лениво протягиваю:

— Нормально. А у вас как?

Отец молчит несколько секунд, а затем выдавливает:

— Баба Евдокия умерла. Мама нашей мамы, — как бы поспешно добавляет он, чтобы я точно понял, о ком речь. Я сглатываю комок в горле, появившийся из ниоткуда. Дрожащим голосом отвечаю:

— Как мама?

Он вздыхает.

— Плохо она, милый мой. Возвращайся поскорее, как сможешь.

Я говорю в трубку холодно:

— Хорошо.

Вешаю.

Все умирают. Все умирают, но меня пугало не это.

А пустота. Я ничего не чувствовал.

Прямо сейчас, я не почувствовал ничего.

И это было хуже всего на свете.

Из травы ко мне тянутся руки, и я в шоке падаю с качелей, больно ударившись спиной. Руки тянутся, высокая трава как будто что-то шепчет мне, и я моргаю и понимаю: это была просто тень. Никаких рук. Я просто что-то увидел краем глаза.

Руки тянулись ко мне, а я не тянулся к другим людям.

Вот так для меня всё и могло кончиться.

[Примечания: 

17: Alla breve – обозначение тактового размера, быстрое исполнение двудольных метров, в которых при этом счет ведется не четвертями, а половинными нотами.

18: A tempo – возвращение к первоначальному темпу.

19: 𝄫 - дубль-бемоль – знак, указывающий на понижение звука на два полутона: на целый тон.

20: Affettuoso – обозначение выразительности: «с чувством».

21: Burden – рефрен или отдельное хоровое произведение, которое распевается на лишенные смысла слоги.

 22: Grave – обозначение темпа и выразительности: «медленно, торжественно»].