Переярок

ОСЕНЬ. Allegro, ballo e canto de'villanelli. ЗИМА. Allegro non molto.

сентябрь 2018-январь 2019, 18 лет

Нервы и паника психики. Таким, в сущности, и является любое поступление. Моё ничем не отличалось.

Я бегал по городу, стоял в очередях с матерью – в большинство вузов она сама меня заставила подать документы. Создать, словом, подушку на которую можно будет упасть в том случае, если я не попаду туда, куда хотел на специальность, на которую хотел.

Куча журналов, справочников и листовок заполонили мою комнату и нашу квартиру. Они были везде и проникали в подкорку моего сознания: сайты со словом «абитуриенту» резали глаз и приедались так сильно, что в какой-то момент это слово начало казаться вымышленным.

Но я всё равно загорелся идеей собственного поступления и надеждой на то, что после усердного и тупого обучения в школе я найду что-то вдохновляющее, поистине новое, освежающее и интересное в высшем обучении.

Некоторые экзамены длились пять часов. Какие-то всего пару, а где-то нужно было побыть всего пятнадцать минут, но до этого как минимум час занимала дорога. Я верил, что, возможно, перееду жить поближе к университету и буду свободным вдохновленным молодым творцом.

Я писал рецензии, ночами листал справочники и постоянно переделывал творческие папки. В какой-то момент мне пришлось бежать и печатать нужный документ прямо на улице в ближайшей конторе, а потом бегать по университету в поисках дырокола, так как там принимали папку только в определенном виде, о котором ничего не говорилось на сайте, либо я просто не увидел.

После самого долгого экзамена мне позвонила мать и сказала, что ждёт меня вни

зу, потому что сейчас я поеду с ней на сдачу экзамена, к которому даже не готовился, потому что не собирался поступать ни в этот вуз, ни на эту специальность. Но она всё равно потащила меня туда и я, опоздав на некоторое время, все же сдал чертов тест состоящий из написания сочинения и «дачи показаний» перед остальными ребятами в виде блиц-опроса.

Я вышел из здания на теплую летнюю улицу и разрыдался. Никогда не плача до этого на людях, я чувствовал себя неловко, но отчаяние, паника и недосып, а также давящее чувство неумолимой ответственности моего выбора проламывали мои плечи и разрывали изнутри заострёнными когтями. Я помню все эти улицы: теплые, душные, иногда невыносимо жаркие, даже почти всегда – и кафе, постоянный кофе, быстрые перекусы и стремительно исчезающий собственный вес. Улицы Питера, с лепниной и желтыми домами, розовыми зданиями, коричневыми кирпичами превращались в ночной кошмар, а после очередной борьбы с документами или вступительными экзаменами встречали освежающим ветром и озадаченным лицами смотрящих с колонн ангелов.

В один из тяжелых дней я разворошил часть комнаты и разъяренный, с мешающими глазу взъерошенными волосами задвинул диваном дверь, которая не закрывалась изнутри от родителей. Лев тогда сидел рядом со мной на стуле и даже не поднял взгляда на то, что я делаю, видимо, решив деликатно промолчать. С ним всегда было спокойно молчать, но тогда я даже не знал, чего хочу: чтобы меня успокоили, или остановили, или поругали.

Однажды, меня даже встретил отец. После экзамена. Просто пришел без предупреждения, приехал в самый центр – только затем, чтобы меня проведать. Я был в шоке. К тому же за мной увязалась девушка со стрижкой-ежиком в подтяжках и уговаривала сходить в парк аттракционов, потому что скоро уедет обратно в свой городок. Она спрашивала у всех, сколько у них баллов, потому что ей могло не хватить на поступление, а со мной зацепилась языками и назвала, помню, мой вид «недружелюбным». Тем не менее вот мы сидим и пьем кофе, а после вот она рассказывает мне о своем отце, который обещал сводить ее в парк, но не сводил, и вот мой отец впервые за всю мою жизнь встречает меня в центре и она говорит мне, какой он элегантный мужчина и хороший отец.

Я согласился пойти с ней в парк, хотя это и было абсолютным абсурдом, а люди вокруг уже начали проедать мне плешь. Но отец дал мне свой телефон взамен моего, разрядившегося, и по удачному стечению обстоятельств мы уже ехали в парк аттракционов.

Чертово колесо, светящееся всеми цветами выглядело завораживающе в вечерней прохладе острова. У меня до сих пор осталась его расплывчатая фотография.

Когда я возвратился домой, было ещё светло, как всегда в наши летние ночи – около двенадцати точно было, и у подъезда я увидел мать которая искала некоего котенка, который истошно там орал под окнами. Никто из соседей не мог его найти, и она тоже. Я пошел посмотреть, что же это за внезапный гость такой объявился, и нашел маленький рыжий клубочек в траве совсем рядом с бордюром, отделяющим небольшой кусок земли от дороги. Мама принесла какие-то тряпки и мы взяли кусающегося блохастого и уже замолчавшего котенка и приволокли домой.

Малыш оказался здоровым крепышом, его вылечили от блох и отдали Льву, который тогда уже жил отдельно, и назвали Скорсезе.

Я помню, как мы виделись с ним после этого и как я смотрел на его уходящую спину в метро и чуть не плакал. Опять.

Я думал, что котенок поможет мне пережить это непростое время. Но, думаю, так было лучше. С ним он не пропадет уж точно.

В итоге меня приняли туда, куда я и хотел, хоть и не на ту специальность, но смежную. Я поступил в государственный университет на звукорежиссуру, так как поступить в какую-либо консерваторию на композитора было практически нереально с моими навыками, или скорее терпением и вниманием, а также отсутствием горы денег. Я пытался, и меня послали куда подальше.

В общем, так и начались мои приключения вечного студента.

Первый день в честь открытия нового учебного года был пугающе многолюден по своей природе, а в случае открытия учебного года университета – в три раза больше, чем школьная линейка. Люди заполнили, кажется, каждый уголок комнаты, и я сидел в прострации на диванчике перед входом в актовый зал в одном из зданий университета – второе было на другой станции метро, и ждал.

Пышное представление, помпезная речь, чествование поступивших как «лучших из лучших», творческих людей отобранных профессионалами ради великой цели. Какой? Точно не знаю. Какая у меня была цель с самого начала? Я начал забывать. Все дальше и дальше от собственного идеала, я не понимал, что безвозвратно качусь прямиком в глубины тьмы, ждущей меня с распростёртыми объятиями своей львиной пасти.

После приветствия, мы нашлись с моими новыми, и, как окажется, первыми одногруппниками, и быстро решили, кто будет старостой. На мой взгляд поспешное и глупое решение делать это так – ведь не все пришли на сегодняшнюю церемонию открытия, но будущая староста уже мечтала поскорей получить себе этот сомнительный титул. И у нее получилось.

Последующие дни – это какое-то описание рутины вперемешку с новыми эмоциями относительно нового заведения, где мне предстояло учиться. Бывали глупые задания – поставить сценку, в которой я не участвовал. Тогда мы впервые переговорили с девушкой, сидящей рядом со мной о том, как это тупо.

Потом – некий ритуал адаптации. Мы выехали загород в какой-то центр, где ходили от места к месту и что-то слушали, где-то бегали и прыгали, танцевали. Я избегал всего этого, мне было дурно и кружилась голова. Я сказал об этом кураторам, что вели нас, и меня не трогали. Позже эта девушка осведомилась, все ли со мной хорошо – я не знал имени, потому что её как раз и не было на той церемонии, да я и не запомнил бы, хотя в начале всей этой движухи мы и сидели полукругом и обсуждали наши имена и цели в жизни. Где я тоже сказал минимум возможного.

В итоге одна из кураторов затащила меня на верёвочный парк, где я чуть не отдал концы. Мой страх высоты при условии, что подо мной нет твердой почвы или есть ощущение полной потери контроля давал о себе знать, и до конца этого адского испытания я дошел уже в полубредовом состоянии. Больше никогда не полезу на деревья.

В какой-то момент эта девушка, я и ещё один парень отделились от группы и мы побрели к финскому заливу в одиночестве и, кажется, заблудились. Мы фотографировали друг друга и обменивались мыслями по поводу условий нашей как бы будущей работы, а также просто наслаждались видом ещё не до конца ушедшего лета.

После этого мы начали постепенно сближаться. В какой-то момент помимо обмена циничными комментариями относительно наших одногруппников и вуза в целом перешли на беседы о нас самих, жизни вокруг и личных проблемах. И вот мы сидим в баре после изнурительных пар и разговариваем о том, о сем. А после, когда родители уезжали, я приглашал ее к себе. И конечно же, тогда я уже давно знал, как ее зовут. Юна. Очередной человек в моей жизни с редким именем.

Не успел я оглянуться, как от учебы начало тошнить. И не самой учебы, скорее, от людей, наполняющих помещения и мое собственное личное пространство своими замечаниями и комментариями, далеким для меня и бледным взглядом на жизнь.

И их лай... бесконечный, просачивающийся в недра мозга и мыслей, лай.

Но вот я снова в нарядном старом здании, изнутри куда менее нарядном, нежели снаружи, в центре города, выхожу с очередных занятий, торопясь взглядом найти выход.

Стены универа давили на меня. Я вспоминал школу и меня тошнило: тошнило также, как там, как в тех стенах. Судорожно роюсь в кармане и пытаюсь найти карточку, что могла бы выпустить меня из этого проклятого места, но она будто ускользала из под моих пальцев: карта для проезда в метро, карта с деньгами на ней, расписание, куча флаеров с призывами купить еду на последние деньги именно у них.

Просто тяжко смотреть на этих ребят. Они все так жалко дрожат на холоде, отрешенно протягивая эти бессмысленные бумажки. Понимаю, что в любой момент могу оказаться на их месте.

Музыкантам монетку не кидаю. Конкуренты в будущем мне не нужны. Нервно ухмыляюсь своей же шутке.

Наконец, нахожу карту и прикладываю ее к университетскому турникету, который пищит и пропускает меня наружу.

Я выхожу из давящих стен института и залезаю в левый карман, сразу, к счастью, нащупывая пачку сигарет. Быстро иду в арку, где можно спокойно покурить с наименьшим количеством людей рядом.

Держу в зубах сигарету и нащупываю зажигалку. Прикуриваю и вдыхаю дым, не задумываясь уже даже, как прежде, что я курю для расслабления или получения удовольствия. Простое, привычное действие, не имеющее особого смысла. Просто причина сбежать оттуда хотя бы на несколько минут.

Я думал, что всё будет по-другому. Думал, что здесь меня спасут из этого: из этого бесконечного опустошения, уныния и потери сил. Абсолютно всех сил.

Почему-то я наивно верил, что здесь найдётся человек, который вдохновит меня на обретение смысла, обретение новой цели. Но её не было.

Её, блять, не было уже слишком долго. Заметил я только сейчас.

Заметил только сейчас, когда эта болезнь уже поглотила всё, что могла. Меня не осталось.

Я затягиваюсь, затягиваюсь так, чтобы не дышать, и выдыхаю.

Я думал, что я смогу что-то изменить, даже если не хочу. Но не смог. И простая истина, которую я знал ещё со школы, ещё с самых давних времен учёбы в ней, полностью и окончательно вбилась в мою бестолковую голову: никто и никогда тебе не поможет.

Казалось бы, ведь я даже не думал, что действую так типично, так просто, так по-человечески. Надеюсь.

Надежда.

Я вдыхаю ещё. Вдыхаю дым снова, вдыхаю, потому что знаю, что надежда, которую я вдыхал до этого — отравила меня куда сильнее. Надо исцелиться.

Но не спасёт уже ничто.

Живу я теперь, кажется, только для того, чтобы курить. Вот так, в одиночестве, морозя руки и думая о том, что я ошибся.

Я фатально ошибся. Я ошибся в том, что решил, что смогу жить.

Я выбрасываю сигарету в урну и достаю ещё одну.

Вскоре одногруппник подходит и приподнимает бровь, наблюдая за тем, сколько в урне лежит ещё не до конца погасших сигарет.

Я улыбаюсь ему и иду обратно туда, где мне хочется задохнуться.

Еду, униженный, уже в другой раз, тем, что мне пришлось пересдавать информатику — на кой она вообще нужна будущему звукорежиссеру? — и вспоминаю, как смотрели на меня одногруппницы, как говорил со мной преподаватель, как я хотел взорвать всё к чертям в том проклятом месте и как хотелось мне выть от отчаяния и плывущей перед глазами реальности, что перестала существовать. Словно я в видео-игре, всё вокруг искусственное, я искусственен — и вся моя жизнь до этого. И всё думаю о том, как было бы прекрасно прямо сейчас забрать документы из ВУЗа, на остаток денег заплаченный за семестр полететь во Францию и найти там Моцарта. Найти его и сказать, посмотри, что ты со мной сделал. Просто взгляни на меня.

Разумеется, я не сделал этого. Я нашел иной выход.

И начал пить.

Мы сидели со знакомыми Юны в моей квартире и периодически курили сигареты. Смотрели клипы по телевизору и иногда включали Моцарта, чтобы посмеяться над моей несчастной влюбленностью. Мне это нравилось. Особенно, да и только тогда, когда мы пили.

А также мы слушали любимую поп-певицу "моего" Моцарта. У него и такая была — разносторонний парень, талантливый пианист, любитель Шекспира, театральный актер, соблазнитель, красавец и душа компании, а также просто король драмы.

Все начиналось с невинных посиделок с пивом на детской площадке возле здания института под покровом ночи, а кончалось этим.

Мы пили, изредка курили траву, заказывали пиццу и в какой-то момент я начал хлестать водку так, что мне отбивало память.

На утро я просыпался с ссадинами и ушибами на руках и ногах, не мог понять, в какой момент я в принципе попал в кровать и не помнил ничего с какого-то одного момента, примерно трех ночи или около того. После мне рассказывали, что я кинул в друга Юны - Мая, стакан, и он разбился о парня. С чем это было связано я расскажу позже.

Мы познакомились, когда с Юной вышли снимать наш проект по учебе, поскольку еще рано было содействовать с режиссерским потоком, мы снимали фильмы и сами. Короткие, не больше трех минут, и главной нашей задачей было правильно записать звук и наполнить кадр и сюжет подобными моментами, где логична будет та или иная звуковая вставка.

Это не то, чем я мечтал заниматься, но тоже было интересным. Мне нравилась некоторая свобода в отличие от школы и то, что я хоть с кем-то мог выбраться специально для снятия совместной работы.

Май был нашим актером. Я пристально изучал его, услышав, что у него есть ментальные проблемы. Вел он себя сдержанно-напряженно, был чуть ниже меня ростом, обритый, но с интересным лицом, с какой-то тайной. Он изучал оккультные книги и имел дела с бандой, а вернее, пытался откупиться от рабства на них и уйти из дел, вернув так называемый "долг".

И еще у него было диссоциативное расстройство идентичности.

Юна описывала мне подобные его приступы и объясняла, что разговариваешь действительно будто с двумя разными людьми. Я уже был знаком с историей Билли Миллигана, и с историей этой болезни в целом, как и осведомлен о слухах или мнении, что данная болячка вымышлена. Не знаю насчет Миллигана, но в целом это расстройство по моему мнению более чем реально. Да, вероятно, подсознательно человек как бы сам создает эти образы других себя или не себя вовсе, но уже не контролирует их после в связи с развитием болезни, спровоцированной наследственностью и стрессом. Так что впервые увидеть человека с подобной особенностью было для меня интересным опытом.

Я не застал его перевоплощений, потому что ему вроде как было лучше, если он действительно не лгал по поводу своих состояний, но он показал мне «жевательный табак» и в целом как человек понравился.

Уже позже наши отношения превратятся в взаимную сексуальную неприязнь.

Не помню, в какой момент и какой из наших маленьких внутренних тусовок, я взял его за руку и наши пальцы переплелись. Май не понимал моего желания умереть, но тогда я впервые озвучил эту мысль вслух. Он совершенно не мог понять, как можно хотеть умереть и считал это навязчивым неудобством съезжающей башни. В общем-то, в какой-то момент мы оставались наедине и он гладил меня по спине — прямо по коже, под футболкой, от чего у меня ползли мурашки по коже.

Впятером нам пришла в голову мысль сыграть в бутылочку. Стоит ли говорить, что мы все просто перецеловались, но на моменте поцелуя с Маем я на секунду забыл про все свои проблемы и желания. Желание умереть. Желание быть лучше. Желание исчезнуть. Желание лучшего мира. Ничего просто не стало, и я забыл про Моцарта. Я радовался, что наконец смог его отпустить и влюбиться в кого-то нового.

Вот мы лежим на постели и я так пьян, что потолок крутится со скоростью взлетающего вертолета. Май сидит на мне и слегка душит, не больно, но достаточно ощутимо, и улыбается, а я вдруг яростно улыбаюсь ему в ответ, и на его лице читается какая-то растерянность.

Мы стоим на балконе и курим, пока он придерживает меня, будто бы боясь, что я вывалюсь или выпрыгну на улицу.

Разжимаем руки, когда из ванной приходит Юна. Какое-то наивное ребячество.

Но к Юне он подкатывал если не точно так же, то более мерзко. Говорил с ней о сексе напрямую, говорил, что и со мной не против. Был открыт для предложений.

После той ночи в Мая и полетели стеклянные стаканы.

Но мы все равно продолжили видеться все вместе.

В какую-то из ночей мне стало совсем худо. Я схватил нож и резал руки, после передал его Юне и она сделала то же с собой. Мы смеялись и обнимались, пили кровь друг у друга с рук и прятали их, когда в комнату входил Май. После этого я, в сущности не сильно пьяный, но сильно порализованный собственным состоянием отчаяния и боли, вышел сначала в подъезд, а потом и на улицу в одном лишь носке. Май не сразу погнался за мной, лишь когда заметил отсутствие — но довольно быстро.

Он оттащил меня с чистого пушистого снега и под локти потащил обратно. Заставил надеть обувь и куртку, на что я лишь вяло улыбался, но следовал наказу. Вдохновленный своим отчаянием, я пропел:

— Идемте гуля-ять!

Приказы хозяина квартиры и самого неадекватного или пьяного непрекословны.

Мы вышли на улицу, где я взял Юну за руку и побежал к дороге сквозь сугробы. Она бежала за мной и смеялась, называя меня психом, но так радостно и светло, будто бы мы не делали абсолютно неадекватную и глупую вещь. А именно — держась за руки, перебегали оживленную дорогу без светофора. Туда-обратно. Май и еще пара ребят устало смотрели на нас издали, а мы смеялись и падали в снег, я делал из себя снежного ангела, словно снова был ребенком, а не желающим покончить с собой восемнадцатилетним лбом. Я лежал так на снегу и что-то кричал, пел, а Юна сидела рядом, и они о чем-то переговаривались. Кажется, моё безумие всех утомило. Май согнулся пополам и прошипел, что больше не может и идет в квартиру. Попросил мои ключи. Я вручил их ему и гордо упал обратно в сугроб. Вскоре Юна подняла меня и мы пошли вслед за остальными. Мое светлое суицидальное настроение было испорчено просто невыносимым.

Дома Май говорил, что у него что-то с ногами, они отказали, ему плохо. Что конкретно с ним случилось я так и не выяснил. Но напряжение витало в воздухе, словно сигаретный дым.

Новый год. Мы с Юной идем на вечеринку у ее друзей, и она останавливается, когда я выхожу из метро, откидывает волосы и показывает огромный засос на шее.

— Я думаю, это ты.

Я ошарашенно на нее смотрю, а затем неловко смеюсь.

— Черт, я этого не помню, хоть убей.

— Я тоже помню всё смутно. Помню, что мы валялись на полу и обнимались. Наверное, тогда это и произошло, — она тоже улыбается, но хитро, как всегда по своему, словно довольная лиса, и прикрывает волосами синяк.

Мы идем дальше, обсуждая, какой Май козёл. Он постоянно предлагал Юне переспать, так ещё и пудрил мне мозги.

Я даже влюбился в запах его одеколона.

И страдал где-то дня три, пока не понял, что мне всё равно.

Нам с ним было плевать друг на друга. Он недавно расстался со своей безумной девушкой, как и я не так давно потерял дорогого человека, бросившего меня. Так что мы просто искали в друг друге повод отвлечься.

Но я до сих пор остро помню, как после той ночи мы курили на балконе, до этого перекидываясь уничижительными остротами, и он сказал:

— Ты же понимаешь, что тебе это не нужно?

Черт подери, подумал я. Это тебе это не нужно.

Но он был прав. Мне был нужен не он, а всего лишь отвлечение от собственного разрушительного и разрушающегося внутреннего мира.

Вечеринка была полным отстоем. Я психовал, нервничал во время пуска салютов и в принципе ехал домой в окружении пьяниц абсолютно трезвым, так как начал принимать таблетки, хотя не то, чтобы меня это беспокоило раньше... Я просто уже не находил спасения даже в этом.

В общем, спустя несколько дней нового года, мы встретились снова с Юной и Маем, и прощаясь с последним, он сказал.

— Может быть, еще вернусь сюда.

Я улыбнулся и ответил:

— Сомневаюсь.

Разумеется, имел я в виду свою скорую кончину.

С Юной же я попрощался не менее туманно и загадочно, но даже не вспомню теперь, как именно.

Смотрю какие-то видео на ютубе с телевизора. Потягиваю оставшееся с недавней встречи пиво. И посматриваю на часы.

Родители должны вернуться десятого числа. Сегодня уже девятое началось. Около пяти утра.

Я встал, чтобы убраться в квартире перед приездом родителей. Пропылесосил ковры, выбросил мусор, прибрался в своей комнате. Запрятал подальше оставшуюся водку и вейп, который мне и без того не очень нравился, но мне было всё равно, что курить.

И затем пошёл на кухню, набрать бутылки с водой и сока.

Шесть утра.

Я ставлю около пяти бутылок с различными жидкостями возле кровати, беру подаренный мамой термо-стакан с милым котиком, достаю из-под стола таблетки, купленные врачом, поставившим мне биполярное расстройство. Таблетки эти действовали на меня отупляюще, я не мог сосредоточиться на парах, чуть ли слюни не текли. Я бросил их, но аптекарша выдала мне целый пакет этих таблеток, чтобы забрать рецепт — то есть отдала всё, что я должен был, по идее, покупать постепенно, но видимо такого указания на рецепте не было по незнанию врача.

Я сосредоточенно пересчитал таблетки. Настроение у меня было отличное — я чуть ли не танцевал, пока убирался, и такой наплыв бодрости духа ошарашил меня. Так долго я тонул в бездне своего отчаяния.

Таблеток более ста. Сто тридцать или около того. Я методично выдавливаю их из блистера и высыпаю в стакан, попутно считая про себя. Десять, двадцать, сорок, пятьдесят. Сто. Сто с чем-то...

Немного сбиваюсь со счёта.

Подхожу к столу, беру бумагу и думаю о стихотворении. Слова сами приходят на ум, и я оставляю свою предсмертную записку.

Кошка ходит рядом, смотрит на меня с подозрением. Она мяукает, чего-то просит, но я ее покормил и оставил ещё еды в миске и воду. Она мяукает, я глажу её, а затем прощаюсь и выставляю за дверь.

Начинаю глотать, меня уже подсознательно мутит. Таблеток очень много, я глотаю их из чашки и затем запиваю большими глотками то сока, то воды. Я думаю: скорее, скорее, скорее. Горсть за горстью запиваю яд и конец чего-то, может моей жизни, а может такой жизни, которой я жил.

В том или ином случае, я умру.

Я смотрю на часы: шесть пятнадцать. Больше не могу, я делаю перерывы между глотками, кашляю и хриплю, в желудке полно отравы. Предусмотрительно я ел и противорвотные препараты, чтобы меня просто-напросто не вырвало. Это помогло.

Но в самый последний глоток жидкость вырвалась наружу. Больше запихнуть в себя было нельзя. В стакане оставалось совсем немного таблеток, но я не мог больше. Поэтому отложил стакан, лёг на кровать и слушал, как кошка и собака просятся в дверь. Странное для них поведение, обычно им не нужно так уж сильно и тем более одновременно в мою комнату. Они чувствуют?

Кошка громко мяучет: обычно при желании войти в комнату она мяукает едва слышно. Собака скулит.

Я прошу у них прощения и думаю, что завтра уже приедут родители и с ними всё будет в порядке. Я не стал закрывать дверь изнутри на второй ключ, чтобы родители могли не выламывать её, а спокойно открыть. Не хотел доставлять лишние неудобства.

В какой-то момент, я думаю: давай же. И отключаюсь.

Слышу Мая и Юну, которые спрашивают меня, что случилось, спорят, что им делать. Всё вокруг мельтешит яркими красками и похоже на сон, и с тем же совсем не ощущается, как таковой. Всё более реально, и с тем же фантасмагорически ненастояще. И всё же...

Я вижу на своей груди кулон-оберег с солнцем. Машина скорой помощи останавливается, рядом со мной лежит кто-то ещё, двери открываются, и я скатываюсь на каталке в дорожный лес. Вокруг темно. Медсестра закатывает меня обратно, и я понимаю, что потерял свой солнечный кулон. Я поворачиваюсь к ней и спрашиваю:

— Вы не видели здесь кулон в виде солнца?

Она раздраженно и мрачно говорит "нет", и мы едем дальше.

Поезд едет сквозь пустыню. Весь забит нагими девушками и парнями, прикованными к койкам, и туда-сюда снуют какие-то офицеры. Я спрашиваю, едем ли мы на войну, в армию. Мне отвечают, что да, но когда обращают на меня внимание, начинается гомон. Я кричу: освободите меня, отпустите, пустите меня, и дёргаю свои путы. Ко мне подходит один из офицеров и я кричу:

— Меня не должно тут быть! Отпустите меня!

Они переговариваются с кем-то ещё, и наконец меня отпускают. Я бегу от них, потому что не знаю, что ещё они могут со мной сделать, и спрыгиваю с поезда.

Пустыня. Над моей головой возвышается бог войны, или ангел смерти. Он красочен, как и его одежды, смесь красных, синих и желтых линий. В его руках меч, а за спиной светящиеся четыре крыла. Он пронзает меня, и я говорю:

— Помоги мне...

Существо отвечает, протыкая всё глубже и глубже, и я физически чувствую это:

— Только ты можешь спасти себя.

Я пытаюсь вырвать меч из груди, кровь моя полыхает в жилах и сочится из тела, а голос в голове звенит паническими наплывами.

Я под грудой стекла. Он смотрит на меня сверху, будто я под льдом в пруду, только в стекле. Любое движение может стоить мне жизни. Я ощущаю холод и пламя каждого осколка, проникающего в меня, и истекаю густой кровью.

— Ну и как тебе, Алек, теперь умирать в одиночестве?

Я прикован к чему-то среднему между столом инопланетной лаборатории и древним римским амфитеатром. Вокруг лозы винограда, дикие цветы, венерины мухоловки и прочие экзотические создания природы.

Меня потрошат. Мой живот вскрыт до грудной клетки, и меня протыкают и истязают железными прутьями, длинными трубками и колющими ножами. Я бьюсь в истерике боли, каждым мускулом и атомом ощущая эту боль. Я чувствую всё. Они истязают меня жестоко и беспощадно, рассматривая, как лягушку на уроке биологии. Им всё равно, что мне больно. А мне дико, адски, сжигающе больно.

Я в городе. Он большой и пыльный. Бегу от монстров, заворачиваю за угол, и там огромный шар настигает меня и захватывает внутрь себя. Я заперт внутри него, но могу кататься в нём, как хомяк. Монстры больше мне не грозят, но я вижу, как человек превращается в чудовище с огромными красными рогами и обратно. В городе переполох, полиция прочёсывает окрестности. Я катаюсь в своем шаре, словно отделенный от всех них. Где-то рушатся небоскрёбы.

Больница. Она мрачная и тёмная, и меня ведут на операцию. Приковывают к койке, завязывают руки, а я пытаюсь вырваться, сопротивляюсь. В какой-то момент этого кошмара врачи оказываются роботами, и они жаждут убить меня. Я вырываюсь и бегу прочь.

Мой отец охотник-пацифист, то есть охотится и отпускает животных в красочном, мультяшном мире из мягких подушек и разноцветных шариков. Из желе и радуги. Животные тоже выглядят, словно инопланетные, но милые создания. В нашей окрестности появляется настоящий охотник, он убивает невинных созданий, и мой отец не намерен это терпеть. Я сам помогаю ему и осваиваю навыки ловли, но теперь я охочусь на людей.

Я сижу в инвалидном кресле и Май спрашивает меня, знаю ли я о Юне. Я ничего не понимаю, только очнулся и спрашиваю, где моя одежда.

— Вы меня из больницы выкрали?

Он берёт мою коляску за ручки, и мы скользим по городу в поисках Юны. Что с ней случилось?

Я открываю глаза.

Вижу какой-то телевизор и по нему крутят новости о пожарах. Вокруг другие пациенты, но всё смутно и скользяще. Дёргается и плывет. Всё еще не до конца реальность.

Следующий миг — меня везут на коляске голого в палату. Скидывают на постель и одной рукой небрежно накрывают простыню. Я кутаюсь в неё и проваливаюсь в сон.

- da capo al fine -

Первое, что пришло на ум, когда я очнулся, было безмятежное и просторное, потерянно-спутанное и легкомысленное: "я не умер". Именно "не умер", а не "я жив", больше "я выжил", чем "я живой". Что-то подобное этому.

Первое же, что я вижу, это моя рука. Иссиня-черная на внутреннем сгибе локтя, исколотая чёрт знает сколькими уколами и капельницами. Смотрю на левую: не намного лучше. Трогаю своё тело под простыней и понимаю, что голый, одежды нет — одни боксеры. Я кутаюсь в простыню сильнее и оглядываюсь по сторонам.

Все койки заняты, и на них лежат люди. Довольно очевидная, плавная мысль, от одного — к другому, дважды два — четыре, параллельные линии не пересекаются.

Но что-то пересекалось у меня в голове. Что-то судорожно кричало, и не по собачьи, что я обычно всегда слышал, а по-людски. Из коридора доносились крики и лай, но к нему примешивался... словно бы волчий вой. Трудно отделить крики из собственной головы от криков снаружи, но лай я ни с чем не мог перепутать. Отчетливое, колкое осознание того, что со мной произошло и что будет дальше, не беспокоило меня. Мне абсолютно плевать.

На меня смотрят со стороны:

— Очнулся.

В довольно просторной, но заполненной палате (несколько пациентов лежали вовсе на полу) был дверной проём, перегороженный словно бы тюремными прутьями. За ними находилась комнатка медсестёр, где они сидели за компьютером и периодически равнодушно поглядывали внутрь, на нас. Как на животных. Зверей.

Одна из них поднялась и вышла в коридор, затем зайдя внутрь палаты.

— Очнулся! Как себя чувствуешь?

Я что-то нечленоразделенно мычу. И снова отключаюсь.

- rinforzando -

Спустя некоторое время меня навестил врач. Он прямо в палате спросил, как я себя чувствую и был ли это суицид. Я так устал и запутался, что просто ответил "да". Хотя, думаю, всё и так было понятно по записке, которую нашли дома.

На следующий день после того, как меня перевели из реанимации в палату, приехали мои родители и Лев. Он вручил мне два чёрных альбома для рисования и карандаш с ручкой.

Первым, что я написал, было стихотворение.

"Мадонна, спи

Мадонна, рвы

твоей

бездомной

красоты

меня

убили.

вновь

ни слов,

ни смысла

снов

видений, бреда

я не

найду,

сколько

живу,

сколько

тону.

Мадонна,

ты

святой

оси

мать

красоты

Мадонна,

рви

на мне

слова,

что б ни

сказал.

что горечь

мне,

Мадонне —

смех,

Мадонне —

радость

Мадонна —

слабость

и сила

душу мою

вспять.

Мадонна —

разность

ты —

опять

сечёшь

мой ад

и рай

невольно

я через

ад

прошёл,

лишь так

я видел

что

Смерть —

не дурак

и прежде

чем

от мук

избавить,

ты испытаешь

боль

страшней

всей жизни,

полной

мелочей —

что на тебя

не так

смотрели,

что на руках

тебя

не грели,

что не любили,

берегли,

как ты хотел,

что все — не ты,

что все, в своём

единстве

пышном

так не

похожи

на тебя.

ты — не один,

судьба одна.

одна поездка

на метро,

и за которой —

жизнь другая

снег под

ногами,

как песен

пламя.

и лица в злости

лица в лжи

и в простоте

лица — одни

все разные

и каждый —

все,

не думает

что на душе

другого.

и не то печально,

ведь ад конечный

не оно —

ад скрещен

крестом

рук твоих

прикованных

теперь уж к койке,

руки — запястья

ремень

давит

кричишь — не помнишь

только

в память

врезаются

те, кого нет.

руки к кровати,

лицо к полу.

ладони в льдинах,

ты немой.

ад — не иметь

даже надежды

ад — видеть зло в себе

одно

на целом свете

ад — знать, что

есть [ты],

но им, не нужен — им?

не нужен

[ты]

[себе], мой друг,

Мадонна

нежный.

древо лжи.

Мадонна, спи,

ты век

не спал.

Мадонна, спи

я спать

устал".

Также мне принесли одежду.

Разговор с родителями был нежеланный мной и мучительный. "Почему ты это сделал?", "Как ты мог поступить так с нами?", "Что с тобой случилось?". Я отвечал мало и неохотно, руки мои едва шевелились, ходить было трудно. Я держался за спинки коек, чтобы не рухнуть, когда ходил в туалет или помогал кому-то из других пациентов. Ещё только очнувшись, я рассматривал простыни и наволочки, и заметил надпись: "ТОКС. ОТД.". Токсикологическое отделение.

Мне сообщили, что когда мне станет лучше, я буду вынужден отправиться к психиатрическое. Вроде как неизбежная правда, но не сильно меня беспокоящая тогда. Я будто бы уже был уверен, что моя жизнь кончена. Что всё покатилось к чертям, перезагрузилось и я не знаю, что ждёт впереди настолько, будто заново родился.

Возможно, так оно и было. Если бы я потерял память к чёртовой матери.

Но теперь мне приходилось смиренно ждать чего-то, что неустанно настигало с каждым днем, и всё же туман прояснялся.

Одного парня задержали за наркотики. Он ходил, как зомби, по палате, в то время как остальные лежали по своим местам и с интересом наблюдали, пока из другой камеры раздавались дикие крики. Видимо, там были совсем буйные. Позже к нему приезжала девушка и крепко обнимала, успокаивая, пока он плакал ей на плечо. Он весь был в татуировках и довольно крепкого телосложения, но всё равно плакал потому, что, видимо, снова сорвался или боялся оказаться за решеткой. Работал он на стройке. Часто больно, реально больно тискал меня, говоря, какой я тощий. И говорил, что всегда будет готов выслушать. Отметины на моих руках были слишком заметны.

Другой мужчина был разведенным отцом и напился, пока ребенок был у матери. По словам, в отделение пришёл сам. После он слышал голоса своей матери и тетушки, спорившие о том, чтобы охранник впустил их в отделение, хотя оттуда слышать никого нельзя было даже с помощью домофона, что говорило о алкогольном делирии. Он сопротивлялся и дрожал, когда доктор выписывал ему капельницу и убедил остаться ещё на один день.
"Они отвезут меня в психушку", — шептал он и просил нас, своих соратников, отговорить доктора. Правда, обычно милый и приятный человек действительно немного тронулся умом, и мы успокоили его и убедили, что никуда его отправлять не будут, если капельница поможет от голосов.

Другой парень тоже пришел сам, раздавались крики и возня, и его затолкал в палату охранник, отбирая по пути вещи и отбрасывая их в сторону. Он скрутил молодому, старше меня года на два милому пареньку руки и ударил головой об железную часть кровати, заставив успокоиться. Мы молча наблюдали за этим, не в силах что-либо сделать. Он кричал и говорил, что сам сюда пришел, а к нему так относятся, что он просто выпил корвалола и может себя контролировать. Его прицепили к койке по рукам и ногам толстыми кусками веревки, напоминающей разорванную простыню.

Он умолял отпустить его, потому что хотел в туалет. Ему даже не поставили утку под ноги, это пришлось делать мне, потому что парнишку было по-человечески жалко. Его не пускали в туалет — находившийся также внутри палаты место с разобранными остатками душа без воды и самим унитазом и раковиной, и в итоге он обмочил свою постель, не попав в утку. У него начали синеть руки и ноги от сжимавших пут, и я принялся его развязывать. В тот день я уже должен был скоро освободиться, и уже договорился с врачом, что меня не поведут в психиатрическое отделение, потому что мне "явно лучше и выгляжу я бодро, а там мне будет только хуже" по его же словам, и не должен был рисковать злить охрану. Но я всё же принялся развязывать паренька, но веревки не поддавались, и пришлось взять кусок мыла и карандаш, чтобы раскрутить тугие узлы.

Однажды я слышал из палаты девушек с другой стороны от мужских, как женщина пришла и рассуждала о том, что её отец, владелец Газпрома, им всем наваляет. Она явно была под чем-то особенно лютым. Ходила и разглагольствовала достаточно громко о том, кто кому брат, а кто чей сын. В какой-то момент она запротестовала и стучала о решетки в отдел медсестёр: "давай, Вова, покажи им!", и какой-то, наверняка вовсе не Вова показал, громко взвыв в другой мужской палате. Они точно не были знакомы друг с другом, просто поддерживали безумие.

Другой мужчина, явно отец и рабочий, протестовал и просил показать им бумагу, где написано, что они могут тут его держать. По его словам, сюда отправила его жена, и ему нужно работать, чтобы кормить семью, и поэтому его должны немедленно отпустить. Никому ничего не объясняли, просто скручивали и клали на койку, и повезло еще, если на койку. Каким-то образом он выпутался из пут сам и намного быстрее вышеупомянутого бедного мальчугана.

Был там и старый дедушка, который просто не должен был находиться к отделении токсикологических отравлений. Ему не подчинялись ноги, и были проблемы со здоровьем, но его сплавили сюда, потому что мест в больнице, якобы, больше нет. Однажды, одна из самых лютых медсестер после какой-то процедуры ругалась на деда и сбросила его прямо на пол, кое как он зацепился на постель, но свисал с нее, не в силах закинуть ноги, и она просто оставила его там. Мы вместе с Бандитом-Строителем и Алкогольным Делирием подняли дедушку и положили на постель, что было тяжело, потому что у нас всех едва ли хватало сил, а дед постоянно хныкал, что ему больно.

Еще был и совсем смешной малый — сам пришел сюда, потому что скучая по уехавшей в командировку девушке выпил одно пиво и таблетку от головной боли и ему стало плохо. Выглядел он меньше и младше меня, хотя был куда старше. Он в ужасе смотрел на наших новых постояльцев и всеобщий хаос и ужас, забившись в угол.

Я нарисовал рядом с первым своим стихом в новом альбоме рисунок с собой, лежащим в коме — в которой я пробыл неделю, трубка в носу, привязанные руки, посиневшие вены, и надпись: "хватит".

Потом я нарисовал дедушку, лежащего рядом с моей кроватью, и когда показал ему по просьбе, он уточнил:

— Это монстры? Похожи на монстров.

Я невесело улыбнулся и ответил:

— Это люди.

В одну из ночей мне снилось безлицее существо, вместо рта имевшее два тентаклевидных хобота, словно у осьминога. Более ничего не было, только чернота.

А следующий сон мало чем отличался от реальности, в которую я был погружен во время комы.

Я написал о нём в своем альбоме:

"Маленькие пикси-феи, приходящие во снах и останавливающие время своим проявлением. Злые, коварные, но манящие существа, путающие сознание. Они могут воспроизводить моменты из старых снов, в конце показывая свое появление.

Сегодня я сломал систему и более менее (как я считал) понимал, что происходит.

"Ты можешь стать одним из нас, но для этого тебе придется пролить твою плоть сквозь твою кровь", я отказался, так как недавно уже испытал адские муки.

"Тогда ты жил во лжи. Узри же истину".

И она показывает мне те странные зацикленные сны, где я ничего не могу сделать.

Свадьба для съемок, все бегут через меня куда-то. Как какая-то женщина останавливается в моем доме, как переступает меня и мечет стекло в стекло. Кровь и замедление, и я на всё это смотрю дальше уже из этого положения.

Показывает чёрные силуэты кентавров и богов, как они поспорили или один обратился к другому: точно были имена "Азриэль", возможно "Азазель".

Потом какой-то Падший (Олень) жнец обратился к тьме: "Давай, Падший Олень, прими ещё одну душу".

Казалось бы, чего им всем в свету-то не сидится? А вот как и мне. И Локи.

На этом сон резко обрывается. Я понял, что все отдельные подобные существа снов такого плана — из этого мира (эльфы, души, боги, злодеи вроде существа на последнем рисунке).

До этого этой ночью мне снились хорошие сны четко под музыку дебоширов из второго отдела.

Спать очень неудобно, очень жесткие матрасы, болит спина и ребра, связи с миром кроме санитаров и охранников нет — это точно с ума сводит. Везде решетки.

То, то я реально схожу с ума говорит то, насколько я испугался и поверил этим снам. Но может история продолжится.

Под ухом деды храпят и сопят. Другой паникует и спрашивает время, ищет сигареты (либо в розыске, либо просто псих), тр. и четв. тоже периодически ходят и пьют воду. Трое других спят как убитые.

Мать дала крестик (еще когда я был под самим трипом видимо в другой больнице???), позже мне его в пакетике вернули. Ношу, сам не знаю зачем.

Надеюсь, отсюда сегодня выпишут — этот ад похож на тюрьму или психушку. Это и есть психушка. Отделение наркологии и психодинамик или как-то так, но психушка.

У меня всегда список худших мест был таков:

Ад (школы) — тюрьма (колония, детдом) — больница Св. Ольги — психушка

Хотя теперь я знаю, что такое АД на самом деле. И я даже не про эту шаражку и свои сны.

Душно. Воняет. Нечем дышать. Искусал весь рот — пить хочу, но от этого всё болит и хочется есть. Полный трындец. Мы тут даже не знаем, сколько времени."

Следующий рисунок: олень в короне из моего сна, под ним человек в короне и подпись: "И СКОЛЬКО БЫ НЕ ПРОЛИВАЛАСЬ ЧЕЛО- И НЕЧЕЛОВЕЧЕЙ КРОВИ — ЕМУ ВСЕГДА БЫЛО МАЛО".

Еще пара стихов и следующая запись:

"Средневековая пытка. Даже уснув — увидел кошмар. Кажется даже вслух сказал "уберите от меня эту хуйню", но никто не услышал. А навеяла мне образ акулы синяя клеенка на постели и простое серое колесо кровати. Которое выглядело как будто бы как пирожное с ярко-красной начинкой.

В самом сне я видел эту акулу, пока случайно не уронил нож/иголку на мой перебинтованный палец, и отрезал его напрочь: он остался висеть на куске кожи. Снова никакого смысла, как и с теми вечными шрамами про красный коридор и дождь из зубов — просто беспричинно ужасающее сновидение.

Накопленная усталость с физическим недугом. Ещё жарко, душно, болит всё во рту, ещё какой-то наркоман ходит, как зомби, врач запретил ему спать. Понимаю — и задохнуться бы уже, нахер в этой комнате, и поспать, только ему во сне — смерть (видимо примерно та же, что и у меня недавно), а у меня — кошмары.

"Сука, я на вас в суд, пидорасы подам. Какого хуя вы мне портите нахуй все?" — голос из коридора.

К слову у второй группы, у них там сегодня уже вторая разборка, трещат дверьми. Весело - пиздец, еще бы так жарко не было.

"Закрой свой хавальник — попробуй догони, блять", — женский голос из коридора.

Медсестры назвали меня красивым. Уже шесть утра?"

Когда меня выписали, я был адски зол. На то, что творилось за пределами нашего отделения. На то, как всё было условно-милым, невинным и радостным. В кафе висели детские плакаты с надписями "выздоравливай скорее!", различные красочные рисунки, картонные цветы. Персонал — невероятно вежливый и отзывчивый. Мать с отцом решили купить мне пирожок в честь выписки. И я был невероятно зол на всё это.

К нам, в токсикологии, относились как к скоту. Да, среди наркоманов и алкоголиков часто попадались неадекватные люди, но далеко не все были такими. Я, например, пытался покончить с жизнью, а невинный дед вообще болел чем-то несвязанным с токсикологией в принципе. И так далее, и тому подобное. Без разбору, мы были там в аду, грязные и немытые, а они здесь со сломанными руками ходили довольные среди улыбок и разрисованных цветочков и радовались. Чёрт.

Перед выходом, в палату зашел рыжеволосый парнишка моих лет. К нему привезли капельницу и я спросил, что с ним случилось. Он туманно, еле шевеля губами, ответил: "я съел таблеток". Я улыбнулся и сказал, что такой же. Спросил, сколько — ответом было десять штук. Я снова улыбнулся и сказал, что съел сто и закатал рукава, показав так и не прошедшие синяки. Он уставился на меня, но всё ещё был не в себе. То, что он на своих двух смог зайти в палату, уже говорило о том, что состояние парня явно было не столь чрезвычайным, но мне всё равно было ужасно жаль, что он решил сделать это, и жаль, что ему придётся выживать тут какое-то время. Я сказал ему, что нужно будет вести себя приветливо, если он не хочется попасть в психушку, и он так же пялясь вникуда кивнул. Я отдал ему один из своих альбомов от Льва, с его рисунком на последней странице, так как торопился, и карандаш. Затем я попросил отца отнести часть булочек в мою палату и угостить новичка и других пациентов.

Мы сидели в кафе, и аппетита не было. Меня всего трясло, с коленок до кончиков пальцев. После, мы пошли в машину, и уже по пути начали с матерью орать друг на друга. Я снова услышал столь привычный лай и заткнул уши руками, молча плача в машине, я не хотел это слушать, снова и снова, снова и снова, сновасновасновасновасноваснова.

Наконец, всё стихло, и я смотрел в окно, не зная, зачем вообще возвращаюсь домой и как буду жить дальше.

За окном мельтешил снег.

Почти весь первый месяц нового года я провел в больнице. И не знал, уйдет ли вместе с ней и моё мучение.

Нет. Не уйдёт.