Часть II. Голос за пределами
Ночь была густая, вязкая. Воздух пах осенней сыростью и чем-то ещё — тяжёлым, металлическим. Антон, Лера и Дима бежали от школы, не оглядываясь.
— Мы должны уйти как можно дальше! — выдохнул Антон, хватая Леру за руку. — Если они выйдут за нами…
Но он осёкся.
Пение слышалось всё равно. Оно не стихало за спиной. Хор будто преследовал их. С каждой секундой ноты становились отчётливее, проникали глубже, заставляли мышцы дрожать.
Лера закрыла рот ладонями. Губы шевелились сами, вибрируя в такт. Голос уже не был её — высокий, детский, чужой. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью, сочащейся из носа и уголков глаз.
— Мы должны её отвезти! — закричал Дима. — В больницу, в церковь, куда угодно!
— Камера… — выдохнул Антон, поднимая объектив. Его руки тряслись, но он продолжал снимать. — Никто не поверит без доказательств.
— Ты серьёзно?! — сорвался Дима. — Она сейчас сдохнет!
Лера вдруг рванулась вперёд, вырываясь из их рук. Её тело двигалось дёргано, как марионетка. Она шагала в такт музыке, словно её тянули за нити.
— Держи её! — заорал Антон.
Они вдвоём повалили её на землю. Лера билась, выгибалась, ногти скребли по асфальту. Её рот раскрылся шире, чем мог человеческий: кожа на щеках треснула, из уголков брызнула кровь, а голос зазвенел звонче, будто он больше не принадлежал ей.
Хор из здания не утихал. И вдруг… в окнах школы замелькали силуэты. Сотни детских фигур, стоящие плечом к плечу. Белые лица, тени глазниц. И все они смотрели наружу.
— Они видят нас… — прошептал Дима.
Из одного окна вытянулась рука. Белая, тонкая, с ободранными ногтями. Потом — другая. И ещё. Десятки рук потянулись наружу, словно стены больше не были преградой.
Стекло треснуло. Изнутри вырвался гул, от которого дрогнули фонари.
— Бежим! — заорал Антон, снова хватая Леру.
Но Лера уже не сопротивлялась. Её глаза стекленели, а губы продолжали шевелиться.
Они дотащили её до дома Антона. Это был панельный пятиэтажник, серый, ничем не примечательный. Вбежали в квартиру на третьем этаже, захлопнули дверь, задвинули все замки.
Лера уложили на диван. Она лежала, дыша рывками. Голос не стихал, звучал прямо из её груди, будто органы внутри превратились в резонаторы.
Антон метался по комнате, держась за голову.
— Что это? Что с ней?!
— Тебя волнует только камера, — отрезал Дима. — А я говорю — надо звать скорую!
— Скажем что? Что она поймала хор из призраков?! Нас же упекут вместе с ней!
В этот момент Лера поднялась на локтях. Её лицо было залито слезами и кровью.
— Откроооой… рот… — прошелестела она чужим голосом.
Оба замерли.
— Что? — прошептал Дима.
— Откроооой… рот… пой с нииими…
Губы Леры двигались, но глаза смотрели в пустоту.
И тогда из кухни донёсся тихий шёпот. Не один — десятки. Хором.
— …пой с нами… пой с нами…
Они рванулись туда. На стенах, покрытых старыми обоями, проступали тени. Маленькие силуэты детей, с открытыми ртами.
Антон вздрогнул, уронив фонарь.
Из радиоприёмника на полке, давно сломанного, вдруг пошла музыка — те же голоса, но приглушённые, искажённые помехами.
Дима сорвал провод из розетки, но радио продолжало петь.
А Лера уже стояла за их спинами.
— Откроооой… рот…
Её челюсть хрустнула. Рот раскрылся шире, кровь брызнула из уголков. И из её горла вырвалась нота, такая громкая, что лампочка под потолком взорвалась.
Окна квартиры содрогнулись. С улицы потянулся гул.
Они подбежали к окну и замерли.
На улице, под их домом, стояли люди. Десятки. Жильцы ближайших домов. Все с пустыми лицами, смотрящие вверх. Их рты были раскрыты, и каждый издавал ноту.
Один голос. Второй. Десятки.
Хор продолжался уже не в школе. Он выплеснулся в город.
— Господи… — прошептал Дима. — Они все… они все заражаются этим…
Антон обернулся к Лере. Она стояла посреди комнаты, тело выгнуто дугой, глаза закатились, рот раскрыт. Голос продолжал рваться наружу, в унисон с толпой за окном.
И вдруг её кожа начала меняться. Под ней что-то шевелилось, будто мышцы пытались вырваться. Вены вздулись, лицо исказилось.
Она больше не была собой.
— Надо бежать… — прохрипел Антон.
— Куда?! — закричал Дима. — Они повсюду! Слышишь?! ВСЮДУ!
Хор действительно не умолкал. Теперь он шёл из труб, из батарей, из телевизора. Казалось, что стены квартиры сами подпевают.
Лера вдруг рухнула на пол и начала ползти к ним. Её челюсть вывихнулась, зубы оголились. Она двигалась дёргано, как кукла.
Антон схватил стул и ударил её.
Треск костей. Лера вскрикнула — но её крик превратился в десятки голосов, будто она кричала всеми погибшими детьми сразу.
Антон и Дима, охваченные ужасом, рванули к двери.
На лестничной клетке они остановились.
Снизу, со всех этажей, шли люди. Соседи. Старики, дети, мужчины, женщины. Все с раскрытыми ртами. Все пели. Их глаза стекленели, лица были без эмоций.
Хор усиливался, сотрясая здание.
— Они все заражены… — прошептал Дима, отходя назад. — Мы… мы не выберемся.
Антон держал камеру, которая продолжала писать. Его лицо было белое, руки дрожали, но он всё равно снимал.
— Если это конец… хоть кто-то должен увидеть.
— Убери её к чёрту! — взвыл Дима. — Нам нужна жизнь, а не лайки!
Но хор перекрыл все слова.
Толпа соседей поднималась, шаг за шагом, руки вытянуты вперёд. Их рты издавали одну и ту же ноту, и в унисон с ней вибрировал воздух.
И вдруг Антон понял.
Музыка не просто звучит. Она перестраивает.
Каждый, кто слышит, становится частью хора.
Они рванули наверх, на крышу. Лестница дрожала, штукатурка осыпалась. Хор следовал за ними.
Дверь на крышу оказалась открытой. Они выскочили наружу.
Город перед глазами был залит тусклым светом фонарей. И в этом свете, на каждой улице, в каждом окне, в каждом дворе стояли люди. Множество. Сотни. Тысячи.
Все пели.
Гул вздымался над городом, превращаясь в единый гигантский аккорд.
Дима упал на колени.
— Всё… конец. Мы в этом городе одни.
Антон, задыхаясь, держал камеру. В объективе мелькал город — тысячи лиц, тысячи раскрытых ртов.
А потом камера поймала движение.
На горизонте. Там, где чернела школа № 17.
К зданию тянулись новые фигуры. Тени. Они шагали ровно, как хор на сцене.
Впереди шла та самая женщина без глаз, с ртом, разорванным до ушей.
И Антон понял — хор идёт за ними.
И уйти от него нельзя.