Часть III. Город в унисон
Крыша панельного дома дрожала под ногами Антона и Димы. Ветер приносил не холод, а вибрацию — будто воздух стал живым и звенел на одной ноте. Город больше не был городом.
Каждый дом, каждая улица, каждый фонарь — всё дышало в такт музыке. Из окон свисали люди, лица обмякшие, рты раскрытые. Они не кричали, они пели. Сотни, тысячи голосов сплетались в унисон, и воздух превращался в липкий гул, который пробирал до костей.
— Мы… мы не сможем уйти, — прошептал Дима, закрывая уши. — Оно везде. Оно в нас.
Антон держал камеру, и красный индикатор продолжал мигать. Объектив фиксировал город, где каждое окно смотрело пустыми глазами, где каждый двор был заполнен фигурами, где сама земля гудела, как струна.
Снизу послышался треск. Дверь на крышу зашаталась. Соседи поднимались за ними. Их шаги были синхронны, словно марширующий оркестр.
— Быстрее, — выдохнул Антон, хватая Диму за руку. — Нам нужно выше. Выше!
— Мы и так на крыше, идиот! — сорвался Дима. — Дальше некуда!
Антон огляделся. Рядом был соседний дом, на метр ниже. До него можно было допрыгнуть.
— Прыгай, — приказал он.
— Ты с ума сошёл?! — глаза Димы расширились.
— Или они сожрут нас!
Дверь на крышу с треском сорвалась. Из проёма показались соседи. Пустые лица, пустые глаза, рты до ушей раскрыты. Первый сделал шаг вперёд. За ним второй. Их было десятки.
Антон разогнался и прыгнул. Тело перелетело через пропасть, он ударился о бетон, едва удержался, но поднялся.
— Дима! Прыгай!
Дима смотрел на толпу, приближавшуюся к нему. Хор из их глоток был невыносимым. Он сделал шаг назад, разбежался и прыгнул. Но сил не хватило.
Его пальцы зацепились за край соседнего дома.
— Помоги! — взвыл он.
Антон схватил его за руку, тянул изо всех сил.
Позади Димы уже стояли соседи. Один из них наклонился, схватил его за ногу. Тот даже не смотрел вниз — его рот был раскрыт, и голос лился наружу.
Дима завизжал, дёргаясь.
— Тяни! —
Антон рывком вытянул его наверх. Они оба рухнули на крышу соседнего дома, тяжело дыша.
Но хор не стихал. Он только усиливался.
Они бежали по крышам. Город под ними жил, вибрировал, пел. Снизу тянулись руки. Окна распахивались сами собой. Дома становились похожи на огромные рты, из которых неслись ноты.
На перекрёстке улиц они увидели, как асфальт треснул. Из трещины вылезли пальцы — человеческие, но удлинённые, десятки рук, переплетающихся в единую массу. Они рванулись к прохожим. Люди, ещё не охваченные песней, закричали — но крик сразу превратился в пение, когда руки коснулись их.
— Это… это не хор, — прохрипел Дима, хватая Антона за плечо. — Это организм. Весь город. Он стал одним телом.
Антон молчал. В груди у него гудело. Его сердце било в такт музыке, и он знал: они не зрители. Они тоже уже часть. Просто пока сопротивляются.
Они добрались до заброшенной подстанции. Дверь была сорвана, внутри пахло гарью и ржавчиной.
— Сюда! — Антон втолкнул Диму внутрь.
Они забаррикадировали вход железной балкой. Внутри было темно, только фонарь освещал стены. На стенах — старые плакаты: «Энергия в каждый дом», «Свет — символ жизни».
Ирония обожгла горло.
Хор не проникал внутрь сразу. Тут было чуть тише, только дрожь пола выдавала, что он всё равно здесь.
Дима рухнул на пол, хватая ртом воздух.
— Я больше не могу… оно в голове… оно внутри!
Антон присел рядом, держась за камеру.
— Мы должны… записать. Всё. Может, кто-то увидит. Может, за пределами города есть… —
Он замолчал.
Камера дрогнула в его руках. Красный индикатор мигнул. И вдруг экран погас.
— Чёрт… батарея…
Но в следующую секунду камера сама включилась. Экран засветился, но не показывал то, что перед объективом. Вместо этого там шёл прямой эфир.
Хор.
Сцена в школе. Дети стояли рядами. Женщина-преподавательница впереди. И пели.
— Это… невозможно… — прошептал Антон.
Внезапно женщина на экране повернула голову. И посмотрела прямо на них.
Камера дрогнула, экран моргнул.
И пение прорвалось наружу — из динамика.
Дима завизжал, заткнув уши. Но уже было поздно.
Голос проник в помещение. С потолка посыпалась штукатурка. В стенах проступили силуэты — детские, с раскрытыми ртами. Они били ладонями по бетонным плитам, словно хотели прорваться.
— Выключи её! — орал Дима. — Выключи, пока не поздно!
Антон замахнулся и швырнул камеру о стену. Она разлетелась на куски.
Но звук не исчез. Он уже был в них.
Лера стояла за их спинами.
Они обернулись — и замерли.
Это была не она. Её тело было искорёжено, рот разорван, глаза вытекли, оставив чёрные дыры. Но она всё равно пела. И каждый её звук отдавался в их костях.
— Откроооойте рот… — прохрипела она.
Из её горла хлынула тьма, густая, как дым. Она растеклась по полу, обволакивая их ноги.
Антон и Дима рванули к двери. Но металл балки заскрежетал и сам упал.
Дверь открылась.
За ней стояли соседи. Толпа. Все пели.
— Всё… конец, — прохрипел Дима, отступая назад.
Антон держал в руках обломок камеры. Его пальцы дрожали. В груди билось сердце, и с каждым ударом он слышал музыку.
И вдруг он понял: оно не убивает. Оно меняет.
Хор не просто хочет голоса. Он хочет тело. Чтобы каждый стал инструментом.
И сопротивление было бессмысленно.
Толпа вошла внутрь. Рты раскрыты. Ноты в унисон.
Дима зажал уши, заорал. Его крик сразу превратился в песню. Тело выгнулось, рот разорвался, из глаз пошла кровь. Он рухнул на колени — и стал петь вместе с ними.
Антон остался один.
Лера подошла ближе. Её губы дёргались, рвали плоть. Она протянула к нему руки.
— Ты будешь в унисон…
Антон закрыл глаза. Музыка разрывала его изнутри.
И в какой-то момент он понял, что сам открывает рот.
Нота вырвалась из него. Чистая, ровная, чужая.
Он запел.
В этот миг город содрогнулся. Хор усилился. Дома дрожали, улицы трескались. Из-под земли тянулись новые руки.
Город пел. Каждое окно, каждая труба, каждая лампа.
А в центре — школа № 17. Из её окон хлестал свет, как из пасти чудовища.
Преподавательница подняла руки.
И хор достиг апогея.
Город больше не принадлежал людям.
Теперь это был живой орган. Музыкальный инструмент из плоти, костей и зданий.
И каждый, кто дышал, был его струной.