13 Глава
– Прошу, побудь со мной еще немного, – молил я каждый раз, когда наручные часы оповещали о конце нашей короткой встречи и мама собиралась уходить в сопровождении врача.
Я осторожно обнимал ее хрупкое маленькое тело в страхе сломать ее кости. Еще пару мгновений, пару жадных глотков ее материнского аромата, пару взъерошиваний моих волос ее костлявыми длинными пальцами.
Резкий больничный запах от ее белоснежного халата горько напоминал мне о том, что она вот-вот уйдет, но смешанный с этим кислым смрадом нежный аромат ее тела возвращал меня в забытые времена, поднимая со дна потерянных воспоминаний самые отрадные моменты нашей жизни и заставляя мое сердце трепетать. Оно разрывалось и распадалось каждый раз, когда мы были вместе: она сидела на скамейке, поглаживая мои волосы, а я лежал, обнимая ее, вдыхая, прижимая голову к ее коленям.
– Мне пора, иначе они начнут ругаться, – ответила она хриплым голосом.
Мама положила руку мне на плечо, но я не реагировал. Сжала сильнее, и я сам стиснул ее в крепких объятьях.
– Питер, она скоро придет.
Я не слушал ее. Я скучал по ней. Я изнывал от желания видеть ее. Неужели полчаса в неделю могут утолить мою жажду?
Рядом с ней я чувствовал себя беспомощным мальчиком в рубашке с короткими рукавами, в шортах выше колен, с лямками, в серых запыленных гольфах и коричневых туфлях. Я уже и не вспомню, куда она их дела, когда я вырос, изменился и потерял свой детский голосок, приобретя ломкий, слегка скрипучий, с нежными женскими нотками голос. У Колдера он был иным: теплым и шелковистым, мягким и плавным, как песок, ускользающий сквозь пальцы. Не было в нем ни противной скрипучести, ни девчачьих ноток, ни отголосков детского, мертвого, жалобного голоска. Они проскользнули при нашей первой встрече, но тогда он, вероятно, просто не прокашлялся.
На секунду, на одну постыдную секунду я из любопытства представил его блаженный вздох во время любовного соития, спутанные русые волосы, поблескивающие при слабом свете настольной лампы и лежащие на его горящем от наслаждения лице. Но ту, с кем он мог быть, я представить не мог. Вместо нее возникла темная непрозрачная дымка, которая лишь изредка обнажала неясные образы, не вмещающиеся в объектив моих фантазий, ибо весь он был заполнен Колдером.
По всему телу теплой волной пронеслась дрожь, и пальцы впились в нежную мамину кожу через грубый халат.
Боже, зачем я это представил?
Но кто знает, чем занимается «восходящая звезда» прямо сейчас, пока я наслаждаюсь покоем на коленях матери и думаю о нем.
Я понял, что секунда моих больных фантазий растянулась уже на десять, на двадцать…
– Что случилось? – спросила мама.
Я почувствовал необходимость посмотреть ей в лицо. На ее бледное, маленькое, натянутое на череп лицо с глубокими морщинами, густыми бровями, очерченными тенью скулами, дрожащими сухими тонкими губами, сливающимися с кожей из-за бледноты. Ее ломкие каштановые волосы волнами вились над ее грудью и торчащими лопатками. Некогда белая оболочка ее больших дрожащих карих глаз покрылась кровяной сетью, точно крохотными сплетенными молниями.
Мама была похожа на изуродованную куклу вуду из старческой человеческой кожи.
Вот он, живой пример предпоследней точки моего короткого пути. Я тоже стану однажды таким. Но меня это не пугало. Все кричали мне «Остановись!», но я всегда отворачивался от желавших мне добра людей. Отворачивался от мамы.
– Как твоя карьера? – спросила она.
– Хорошо. Я сейчас сделал небольшой перерыв, чтобы разобраться в себе.
– Мир шоу-бизнеса полон соблазнов, – напоминала она скрипучим голосом. – Надеюсь, ты никогда не ступишь на тот же путь, что и я. Не хочу, чтобы ты повторил мою судьбу.
О, знала бы она, что я давно ступил на тропу этого сладкого смертельного греха! Знала бы она, что я на краю ее конца!
– Конечно. Я знаю, что это может привести к смерти.
– Но понимаешь ли?
Не смотря ей в глаза, в ее большие, потухшие, но не менее проницательные глаза, я кивнул.
– А что же отец? – Она притихла на пару секунд и продолжила: – Не объявлялся?
– Нет, но даже если он объявится, меня, вероятно, посадят за его убийство. Лучше скажи мне: тебе лучше?
– Да, а что?
– Ты выглядишь все хуже. Похожа на…
– Труп? – Она улыбнулась. – А как ты думал, на что похожи все наркоманы, дошедшие до ручки?
– Но я лечу тебя уже давно, а тебе не становится лучше.
Я платил за лечение немало денег, но с каждой встречей мама все больше чахла. Я подумал: а не достает ли она тайно дозу-другую через продажного врача или соседа по комнате?
Уловив смятение и недоверие в моем взгляде, она с опущенными глазами восхитилась:
– Ты так вырос, сынок. – Ее теплые пальцы легли на мою раскрытую ладонь. – Мне жаль, что я пропустила лучшие годы твоей жизни и пропускаю их до сих пор.
«То были мои худшие годы», – хотел я ей ответить, но не решился. Мама едва ли знала обо мне хоть что-то важное, и едва ли я знал что-то важное о ней – об этой новой, другой маме.
Я думал… нет, был уверен: наркотики не покидали ее болезненную жизнь. Они продолжали жить в ней, отнимая каждую секунду, которую она могла бы провести со мной и там, за стенами наркологического центра, откуда не было возврата, пока ты полностью не очистишься или не убедишь всех в своей чистоте.
Я знал, что мама мне врет, пытаясь убедить в своем выздоровлении, но нечто мощное, как каменная стена, вросшая в твердую землю, не давало мне разоблачить ее. Это нечто не позволяло даже попытаться. Я спрашивал себя о причине этого преступления, маленького законного преступления по отношению к матери, греха, иначе называемого равнодушием, и находил ответ: маму не изменить. Она сама выбрала такую жизнь и выбирает ее по сей день. Смерть – ее верная подлая подружка, как и моя и еще миллионов других наркоманов.
Но почему мы не останавливаемся, даже когда нам протягивают руку помощи? Почему отгоняем от себя любые мысли о лечении? Потому что тогда нам придется вернуться в реальность, лишенную тех соблазнов и легкости, которые нам дарует белый яд. Но это временная легкость. Даже те, кто никогда не сидел на игле, не вдыхал белый порошок, не жрал дрожащими руками таблетки и разноцветные капсулы, знали, как много боли доставляет слово «нет», сказанное собственным желаниям. И это болезненное, адское «нет» может стоить нам жизни.
«Нет» наркотикам – «да» долгой, мучительной жизни в лечениях с клеймом бывшего наркомана и укрепившимся мнением, что бывших наркоманов не бывает.
«Нет» лечению – «да» не менее мучительной, но короткой, наполненной иллюзией жизни, где минута без облегчения – вечность в аду.
А что выберешь ты на моем месте? На нашем месте – месте миллионов людей, сотни тысяч которых ежегодно покидают этот свет, отправляясь в иной.
– Сынок, – своим хриплым голоском мама заставила меня поднять голову и взглянуть в ее слезящиеся глаза, – я не хочу, чтобы ты стал таким, как я.
Она словно знала мой маленький секрет, словно чувствовала, что я догадался о ее собственном, но не решалась признаться. Наркотики отняли у нее все, кроме материнского чутья. Я не сопротивлялся, не отрицал. Я устал врать ей, как и она устала врать мне.
Придвинувшись ко мне чуть ближе, она обняла меня, всхлипывая в плечо, и я раскрыл свои карты, обняв ее и дав безмолвный ответ: «Я знаю».
– Ты создан для большего, чем умереть несчастным, в одиночестве.
– Все люди умирают одинокими, – шептал я ей в ухо. – Даже если я буду умирать сам и возьму за руку умирающего, мы не покинем наши тела вместе, не ляжем вместе в могилу, не вознесемся вместе к небесам и не будем вместе отвечать за свои ошибки. Смерть нам не позволит. Каждый будет сам за себя.
– Смерть? – спросила мама невинно, словно слышала о ней впервые. – Она жестока.
– А что, если она сама невинна? И ее заставляют делать то, чего она не хочет, совсем как люди?
– Но смерть, ангелы, демоны и Бог непохожи на людей. Люди другие. Они жалкие, беспомощные, трусливые и уязвимые, как мы с тобой сейчас. – И эти слова были синонимами «мы с тобой несчастные наркоманы, желающие и не желающие жить одновременно». – Люди меньше пылинки в этой огромной вселенной, но порой их грехи, как наши с тобой, больше их самих в миллионы раз.
– А как же животные, насекомые, бактерии и прочие невидимые глазу?
– Они не способны на грехи.
Никогда прежде я не любил разговоры о вере, Вселенной, значимости людей в глазах Бога, но в объятьях мамы мне казалось, что кто-то безболезненно открыл дверь в мою душу и позволил всем гниющим в ней демонам превратиться в светлых ангелов и освободиться. Но как только мама отпрянула от меня, дверь с диким скрипом стала закрываться, а когда я вышел за ворота наркологического центра, дверь захлопнулась, и ангелы вновь превратились в демонов. Но не все. Свет оставшихся продолжал освещать густую тьму, и пока еще он мерцал во мне, пока не угас – неважно, когда это произойдет и произойдет ли вообще, – я сделал то, чего поклялся не делать:
– Алло, Кристиан?.. Я передумал. Я… буду сниматься в твоем фильме.
«И Ганн приведет в исполнение наказание, которое я сам же себе и придумал».