12 Глава
Колдер, бледный и обессиленный, лежал на дешевом диванчике в окружении двух совершенно равнодушных молодых врачей и взволнованного ведущего.
Я невольно задумался о его тайной болезни: мертвый взгляд, испарина на лбу, пропитывавшая белоснежную салфетку через каждые пять секунд, дрожащие руки и нездоровый цвет кожи.
Вместе со мной в фургончике появились не только вопросы, немедленно требующие ответа, но и ночной крепчающий холод. Он проникал под одежду каждого из присутствующих, выгоняя наружу ценное тепло, пока я пытался осознать происходящее. Одному из врачей надоело мое оцепенение и, вероятно, глупое выражение лица, и он злобно велел:
– Закройте дверь.
Увидев меня в дверях, Колдер поспешно выпрямился и постарался сделать вид, словно с ним все хорошо.
– Вам нельзя делать резких движений, – заметил ведущий. – Иначе снова будете выворачиваться наизнанку.
– Что происходит? – спросил я.
Колдер виновато прикусил губу и отвернулся, делая глубокие вдохи.
– Все хорошо, – хриплые слова с трудом слетели с его бледных припухших губ.
– Ты выглядишь ужасно. – О, как я наблюдателен!
– Он снова переборщил с успокоительными таблетками. – Один из врачей, все это время стоявший в стороне, вручил Колдеру стакан воды и крохотную пилюлю.
– Я все равно буду выступать. – Наверное, до моего прихода он произнес эту фразу утвердительным тоном не раз, и не раз врачи обреченно вздыхали и повторяли своему упертому пациенту:
– Вы сошли с ума. В таком состоянии вам даже вставать нежелательно. Мы едва вас откачали. Лежите и отдыхайте, пока не станет легче. И идите домой.
– Боюсь, он не придет в себя даже через час, – вставил Ричард. – Извините. Вынужден вас покинуть. Время для нового участника…
– Я пойду! – Пошатываясь, Колдер встал на обе ноги, но схватился за живот и плюхнулся обратно. Измученное лицо так и кричало о его нестерпимом желании выпустить из себя весь яд.
– До завтрашнего обеда ни крошки в рот, – сказали ему врачи напоследок, – только воду.
С их уходом возникла гнетущая тишина. Если Колдер и хотел что-то сказать, то слова застряли на языке, ибо их хозяин не находил в себе сил дать им крохотную жизнь. Он медленно разлегся на кожаном, отвратительно неудобном диванчике и закрыл глаза. Из его груди вырвался осторожный глубокий вздох, и возникшие от боли на его все еще прелестном лице морщинки разгладились от накатившего облегчения.
Я нашел себе временное пристанище в уголке фургончика, на новеньком, обтянутом кожей пуфике.
– Ну и зачем ты сожрал столько успокоительного? – спросил я с нежелательным упреком. – Хотел с жизнью покончить?
Колдер громко сглотнул, покачал головой и распахнул свои тусклые глаза.
– Такое бывает. Моменты сильного невроза. Я не контролирую себя.
– Из-за чего? – спросил я осторожно.
Но «больной» не предпринял ни одной попытки, чтобы объясниться, не вздрогнул – лишь его грудь поднималась, когда он жадно делал глотки свежего воздуха.
– Рад, что ты пришел, – прошептал он неожиданно. – Прости, что не выступил. Если хочешь, потом… спою тебе.
– Эксклюзив? – Я усмехнулся его наивному предложению. – Мы с тобой не так хорошо знакомы, чтобы ты пел мне любовные баллады.
– Песня, которую я хотел спеть сегодня, вовсе не о любви, – он повернул голову ко мне. – Это песня о мире и войне на примере маленькой трагедии.
– Получается, эта песня о боли, – заключил я. – Хорошо, как-нибудь споешь. Быть может, я даже заплачý тебе. Поешь ты точно лучше тех бродяг на сцене.
– Скольких ты слышал?
– Четверых.
– Всего лишь?
«Какая разница? Вряд ли кто-то поет и играет на гитаре лучше тебя», – я не осмелился признаться ему в своем тайном мнении. Я скрыл его в тумане равнодушия, как и скрыл в чем-то, что названия не имело, внезапное желание услышать других. Я не стал докапываться до сути собственных заключений, ибо боялся ненароком столкнуться с истинной причиной. Но она сама предстала передо мной, прозвучала в моих ушах, как если бы эти слова мне шептала искусная любовница: «Ты боишься найти тех, кто лучше Колдера, потому и убеждаешь себя в том, что он лучший».
Я боялся разочарования в собственном утверждении, сторонился любой мысли о существовании тех, кто превосходит его в своем мастерстве. Нет, их не существует. Колдер – единственный в своем роде. Ненавистный, не чувствующий моей жгучей зависти, но прекрасный и… одним словом, уникальный.
Он один такой. Точка.
– Возвращайся в зал. Здесь тебе нечего ловить.
– Кстати, об этом. Я видел Кавилла. Не ты ли решил нас столкнуть?
– Кавилл? – он поднял на меня вопросительный взгляд. – Я не звал его. У меня был всего один билет, и я отдал его тебе.
«Один билет, и тот принадлежал мне».
Насколько же Колдер, этот привлекательный парень, магнит для женской части всей планеты, был одинок, что отдал свой единственный, драгоценный билет грубияну, с которым познакомился буквально на днях? Какие мысли обо мне он должен был допускать, чтобы сделать это?
– Получается, он пришел сам? – спросил я.
– Получается, что так. Похоже, это знак, что тебе стоит согласиться на его предложение.
– А похоже, он просто узнал о моем приходе и решил составить мне компанию.
– О твоем приходе знали лишь мы с тобой.
– Тогда он, увидев меня, любезно обменялся с моим соседом местами.
– Это возможно, – признался Колдер неохотно, хотя идея со знаком явно нравилась ему больше.
– Почему ты так хочешь, чтобы именно я стал твоим партнером по съемкам?
Я знал, что Колдер будет тянуть с ответом. Длинные вздернутые ресницы его хрупких век изредка вздрагивали. Он облизнул сухие губы и приглушенно произнес:
– Тебя я хоть немного знаю, – я уловил искры надежды в его слабом голосе. – Плюс ко всему, раз ты начал сомневаться, стоит ли продолжать свое дело, проще принять решение, сыграв того, кого не играл никогда.
– Гея? – Я усмехнулся в надежде, что Колдер подарит мне хотя бы ухмылку, но он прикрыл глаза и положил руку на лоб. Его пальцы касались век так, словно он старался спрятаться от меня.
– Возможно, – бросил он.
Я с упоением продолжил серию провокационных вопросов:
– А с чего ты решил, что я буду его играть?
После недолгого молчания Колдер холодно ответил:
– Наверное, потому что это высокооплачиваемая роль…
– Нет. – Я сел рядом. Едва почувствовав мое близкое присутствие, он с измученным стоном сквозь сомкнутые губы уперся локтями в диван и попытался присесть. Но я перехватил его руку и поймал напуганный взгляд, с улыбкой шепча: – Ты ведь понял, о чем я, верно?
– Я не понимаю, о чем ты… – он неуверенно тряс головой.
– Ты врешь.
– Я не…
– С чего ты взял, что я буду играть гея? Может, я буду играть самого себя.
Это маленькое представление разволновало меня не на шутку. Я уже не знал, шучу ли, издеваюсь или говорю правду. Будь это шалостью и желанием помучить Колдера, билось бы сердце так неустанно и быстро? Отбивало бы оно такты с таким рвением, словно готовясь к неизбежной смерти?
Исчезла моя улыбка, и выражение лица не выдавало ничего, кроме задумчивости и необъяснимой печали. Я встал и оглядел Колдера с головы до ног. Свободные джинсы и черная футболка с принтом I say cry, I say lie, недоуменный взгляд, скрывающийся за прядями его волос, и слегка приоткрытые губы, через которые из его часто поднимающейся груди вырывались обрывки дыхания.
– А ты думаешь, что я?.. – Он не успел произнести свой вопрос, будучи прерванным на полуслове моим позорным побегом.
Так я видел себя: убегающим от настигшего горя под неистовым дождем, в полном одиночестве, под усыпанной звездами тенью мертвого дня. Но выглядело это иначе: я лишь пересекал поле резкими, твердыми шагами и чем дальше отдалялся от фургончика Колдера, тем сильнее ощущал, что оставляю свой маленький позор там же, в серой автомобильной гримерке, в памяти «восходящей звезды».
– Где же Колдер? – На пути к рядам в тени сцены меня поймал Ричард.
– Там, отдыхает.
– Я думал, вы его проводите до дома. Вы же довольно… близки? – Ведущий вопросительно поднял бровь.
Его слова вывели меня из себя окончательно:
– Вы это в журналах вычитали, да?
– Да… нет… то есть я хотел сказать…
Я не стал его дослушивать, чтобы разъяренный бес не вселился в меня и щека Уинстона не взорвалась от моего меткого удара.
Уже у дверей нашей с Ганном квартиры слышались отрывки его скромной репетиции новой песни. Я открыл дверь и швырнул заляпанную грязью обувь в угол с такой силой, что кусочки земли отлетели к стене и шкафу. Я напялил на себя кеды, пока Ганн продолжал игру, дымя на всю гостиную и игнорируя мое присутствие. Но когда я встал перед ним, вырвал сигарету из его губ и демонстративно растоптал ее, он посмотрел-таки на меня.
– У тебя снова плохое настроение? – Он отложил гитару, наверняка полагая, что следующей жертвой станет именно она. – Что ж, давай поговорим…
– Ударь меня, избей до смерти, если я соглашусь на предложение Кавилла.
– Что? – Ганн искренне улыбнулся, но мое досадное молчание и сжатые в кулаки пальцы заставили его встать и стереть улыбку с лица. – Что случилось?
– Просто пообещай… Нет, поклянись, что сделаешь это, если я не сдержу слова.
Ганн провел ладонью по лицу и отвернулся к окну, к ночному небу, словно ждал от него совета.
– Я не могу сделать этого, ты же знаешь. Ни один синяк на твоем теле не появится от моей руки. Может, в угаре я и могу замахнуться, но до конца дело не доведу.
– А что же ты можешь сделать мне плохого? – Меня начинало трясти. Ноги словно стали стеклянными, неспособными выдержать бурю в моей душе.
Как обычная шутка, крохотная издевка могла превратиться в это? То, что в мгновение вернулось смертоносным бумерангом, отсекшим мой бесценный покой.
– Я не могу сделать тебе ничего плохого, – повторил Ганн.
– Нет, можешь. Ты можешь отучить меня от наркотиков… и отправишь меня на лечение, если соглашусь.
Для меня это было худшим сценарием. Не проще ли сразу умереть? Я не ценил ни одного мгновения, не стремился к счастливой, спокойной жизни. Зачем, если можно в блаженстве прожить короткие молодые дни, месяцы и годы, не познав ни боли разочарований, ни ужасов семейной жизни, ни упреков общества из-за настоящей сущности. И я давно смирился с этим. Я принял это, не приложив ни единого усилия, чтобы убедиться в обратном. В том, что смерть – это не то, к чему стоит стремиться. Она сродни жизни: как прекрасна, так и уродлива.
Но у жизни есть то, чего нет у смерти, – это близкие. Все люди рождаются одни, умирают одни, но живут вместе. Не в этом ли маленький смысл жизни – жить друг ради друга? Но какой в этом толк после смерти?
– Что ж, – произнес Ганн с тяжелым вздохом, – в таком случае я искренне надеюсь, что ты не сдержишь своего слова.