Река моих сожалений

Заключая с Ганном пари, я не учел одной крохотной детали: если проиграю, мне придется сниматься в кино и лечиться одновременно. С расписанием съемок это было невозможно, а сдерживаться без врачей, как мне говорили, сложно. Ты можешь держать себя в узде неделю, две, три, но, если наркотики уже стали неотъемлемой частью твоей крови, твое тело будет требовать их и разрываться на части, рано или поздно. Лишь сила воли, которой хватило бы на десять, а то и двадцать человек, тебя спасет.

А где мне ее взять?

Поверхностно изучив сценарий Кристиана, я убедился в том, что в нем действительно нет ни постельных, ни романтических сцен. Лишь длинные монологи, долгие прогулки наедине под облачным небом Айдахо и случайные прикосновения. Атмосфера арт-хауса пробивалась между строк, и представление будущей картины вырисовывалось серыми, грязно-голубыми, песочными и черными красками.

Вот главная дорога, проходящая через весь штат, старенькое семейное ранчо, доставшееся главному герою от покойных родителей и свихнувшейся перед смертью бабушки, что похоронены тут же; лишь несчастный отец пожелал превратиться после смерти в прах, чтобы развеяться по ветру Айдахо и блуждать по миру. Вот иссохшая трава, которую не способен спасти ни один дождь. Она почти мертва, не чувствует ни грязных ботинок прохожих, ни легкого песчаного ветерка, но не готова покидать этот свет. А вот две одинокие фигуры, блуждающие по пустой дороге. Ни со стороны гор, ни со стороны бескрайних просторов не видно ни одной машины. Кажется, мир забыл об этом месте, предоставив ему право самому распоряжаться своей жизнью, без вмешательства извне.

Разрушающееся ранчо и бесконечная асфальтированная дорога – вот то единственное, что оставило здесь человечество в память о себе.

Первого октября мы вылетаем в Айдахо, но прежде должны отснять пару дублей в студии. Режиссер-постановщик дрожит над изготовлением каждой декорации и крохотной детали, без которой нужная атмосфера развалится быстрее карточного домика.

Когда я зашел на площадку снова, то заметил, что небольшую серую комнатку отныне украшает не менее серая картина; стол завален записями, старинными подсвечниками с подтекшим воском, перьями, испачканными в туши; пол покрыт все теми же бумагами, занавески продырявлены, словно кто-то тушил о них окурки, фальшивое окно открыто, а за ним, за крохотной площадкой, включен мощный вентилятор, чей искусственный ветер создавал атмосферу одиночества.

– Какое смертельное уныние, – громко вырвалось у меня, и даже режиссер-постановщик согласился со мной. Нет, он был рад этому: ему удалось попасть в точку.

На площадку вышел Кристиан. Он осмотрел фронт проделанной его командой работы и остановился возле кресла в углу, рядом с местом, где должна была бы располагаться входная дверь, но вместо нее на меня оттуда будут смотреть операторы через толстые линзы камер.

– Все начинается с кресла, – Кавилл подошел к реквизиту и поправил изношенный шерстяной плед. – По сценарию в нем любила сидеть покойная бабушка Зака, – так звали моего героя, – но это кресло даже с пледом не навевает мне «старческую атмосферу».

– Боже правый, Крис, ты же собираешься снимать лицо Колдера крупным планом, а не бабушкино кресло. – Замечание, очевидно, задело чувства режиссера-постановщика.

– Сделай так, чтобы это было похоже на кресло бабушки. Чтобы при первом взгляде можно было понять, что она отошла в мир иной. Поменьше деталей и больше минимализма. Без явных глупых «бабушкиных» штучек. Ты знаешь, о чем я.

– Знаю об этом уж получше тебя.

Тут я понял, что в школьных уроках литературы с ее дотошными вопросами в духе «О чем думал автор, когда полторы страницы описывал дерево, стоящее на другом конце улицы?» есть смысл. Во всяком случае, для режиссера-постановщика. Языком вещей, деталей, ракурса и эстетики он должен передать настроение истории. Не каждый это заметит, не каждый оценит, ведь все будут смотреть на актеров, но, согласитесь, даже великолепно играющие мастера на фоне голых стен и немых предметов не смогут спасти и самый гениальный фильм.

– Где же твой любимый? – спросил Кристиан, разводя руками. – Спрашиваю тебя как персонажа. Он говорил, что придет посмотреть.

– Откуда мне знать? – Я сел на стул и глубоко вздохнул. Каждая свободная секунда даже в перерывах между разговорами тратилась на повторение сценария. – Вы здесь режиссер. Вам и положено знать, где ваш актерский состав.

О подходе Кристиана к созданию фильмов ходили разные слухи. Поговаривали, однажды он забыл имена исполнителей главных ролей и собственную копию сценария дома, что заставило его изменить сюжет. «Если я не могу вспомнить собственный сценарий и каждое действие героя, значит, это плохой сценарий, который мой мозг решил не запоминать». Умная мысль, имеющая свою ценность и содержащая ответы на многие сложные вопросы. Хотите снять свой фильм, написать сценарий или книгу? Если вы нуждаетесь в запоминании идеи, то она, скорее всего, плоха. Настолько, что ваш мозг, опережая события и оберегая вас от провала, выталкивает ее из вашей головы. Простая истина.

– Простите, я опоздал! – Колдер дополз-таки до студии.

С раскрытым ртом и искренним детским интересом, смешанным с такой же радостью, он разглядывал «волшебную крохотную страну», в которой оказался. Я помню, как первый раз пришел на съемки. Похоже, у меня был такой же глупый вид, но мне тогда было четырнадцать, а Колдеру, если мне не изменяет память, девятнадцать. К концу съемок, уверен, интерес к закулисью фильмов иссякнет и он будет работать ради актерского удовольствия. Если его, конечно, не убьют немыслимые требования Кристиана.

– Где ты был? – спросил я, ожидая вопросов от режиссера, но тот мгновенно увлекся нашим с Колдером коротким диалогом, наверняка оценивая нас со стороны.

Кристиан не устраивал ни кастинга, ни проб, и если о моей игре он имел представление, зная, на что я способен, то его копилочка под названием «навыки Колдера» пустовала. Одному Богу было ведомо, что задумал этот черт. Не удивлюсь, если после первого же дубля он заставит свою команду перетащить несчастное, доведенное до ума бабушкино кресло в центр псевдокомнаты.

– Простите, я слегка заблудился.

– Если тридцать минут – это немного, то могу только представить, на сколько ты еще способен опоздать.

– Брось, Питер, – наконец вступил в разговор Кристиан. – Мы сами не были до конца готовы, так что, считай, никто не опоздал. Если ты сам готов, можем начать.

«Если я сам готов?» – он намеренно вставил в свой вопрос провокационное «сам».

В ответ я вышел на съемочную площадку и занял свое место.

– Камера… мотор… – услышал я со стороны.

Вот-вот начнется первый дубль моего очередного фильма. Еще один проект, еще одна работа, еще один гонорар. Все как обычно, простая актерская рутина, в которой ты проживаешь чужие жизни, постепенно забывая о своей. Со временем я разучился обращать внимание на окружающих во время съемок, отдаваясь сущности своих персонажей и вживаясь в их реальность. Но на этот раз что-то было не так. Здесь присутствовал человек, чье пристальное внимание волновало.
Сейчас наступит тишина, и Колдер будет смотреть на меня не как коллега по съемкам или работник, получающий за свой труд оплату. Он будет смотреть на меня со всем интересом. Я знал это, я был убежден в этом, потому что и сам, когда наступит момент, буду наблюдать за ним, и он, готов поклясться, будет испытывать то же, что и я, но в разы сильнее из-за внимания еще десятка человек.

– Сцена один, дубль один, – послышался щелчок захлопывающейся хлопушки.

Я погружаюсь в другой мир, надеваю новую маску и начинаю мыслить иначе. Мне все так же восемнадцать, но в моей жизни нет ни наркотиков, ни матери, обитающей в наркологическом центре, ни настоящего отца. В моей новой жизни нет ничего, кроме письма в руках. От первых же строк мои глаза начинают слезиться, но я продолжаю читать, пока мысль вдруг неожиданно не ускользает, и вместо прощального письма «матери» я представляю прощальное письмо, написанное детской рукой. За секунды в голове родились сотни слов, каждое сочетание которых причиняло мне боль, не столько из-за их трагичности, сколько из-за представления того, как Ганн читает их.

«Прости, папа, я не хотела умирать. А ты, наверное, не хотел этого больше всех. Так получилось у меня, и так, наверное, получится еще не у одной сотни тысяч детей. Но почему, скажи мне, папа? Ответь, когда меня не станет».

Слеза скатилась по моей щеке, и я закрыл лицо рукой, откладывая письмо на сиденье кресла. Обычный ребенок никогда не написал бы такое, но ребенок, доведенный до отчаяния, дитя, уставшее бояться и уже смирившееся со своей участью, написало бы это на одном духу, но не все чувства и мысли в силу возраста удалось бы ему превратить в слова на бумаге. Большинству из них суждено остаться в его мертвой маленькой голове.

Я вспоминаю сценарий. Мои спонтанные эмоции совпадают с теми, что желал увидеть Кристиан, а значит, все хорошо.

Я подхожу к комоду, зажигаю свечу и наблюдаю, как пламя пожирает письмо. В затуманенной выдуманным горем голове больше нет вымышленной матери, и даже имя моего героя вспоминается с трудом. Я вижу лишь пламя и письмо. Смерть, разъедающую последние следы крохотной жизни. Все это лишь в моей голове, но реальнее той реальности, в которую я вернулся уже после догорания бумаги, услышав неожиданное «Снято!».

19
Утром 20 сентября я вдруг вспомнил о своем отце. Не каждую неделю мысли о нем посещали мою голову. Достаточно и пары раз в месяц.

Где он сейчас? Умер? Жив и успешен? Спился и лежит где-то в углу квартиры с наполовину опустошенной бутылкой в одной руке, второй пролистывая журнал с моим крохотным интервью? Знает ли о том, кто я сейчас, как живу и где меня можно найти? Знает ли, что я наркоман?

Порой я скучал по нему. Мое детство нарисовано не только красками темных тонов. Есть и светлые мазки, приглядевшись к которым можно увидеть мой шестой день рождения, когда в качестве подарка отец отвел меня в парк аттракционов, в пиццерию, где я наелся до отвала, и в кино. Это был мой первый осознанный поход в кинотеатр. Мне казалось, что в фильмах актеры действительно умирают, поэтому подбирают нескольких похожих друг на друга людей, чтобы в случае плохого дубля со смертью можно было переснять сцену. Каким же было мое разочарование, когда оказалось, что все это – лишь постановка и герои умирают понарошку. Но именно в тот день появилась на свет моя мечта стать актером.

Мать не желала воспринимать ее всерьез, отец лишь смеялся над ней. Жизнь актеров, музыкантов, певцов и художников всегда вызывает у непосвященных людей либо смех, либо отвращение. Первые годы после рождения моей мечты я поддавался мнению родителей, но страсть к оплачиваемой игре закипала с каждым днем, и я, не выдержав, стащил из кошелька матери деньги и прогулял школу ради фильма. Каким же сладким было предвкушение от показа и каким же горьким оно становилось, когда фильм завершался.

Собственные родители не верили в меня, а незнакомый неухоженный бородатый мужчина, только что перенесший смерть сына, увидев меня в коридоре после очередного отказа на пробах, случайно заглянул в мои блестящие желанием и разочарованием глаза, вмиг все понял и сказал:

– Отказали? Наверняка в очередной раз, да? Ничего, это нормально. Однажды ты сможешь. Еще не раз ударишь в грязь лицом, перенесешь не одну сотню отказов, но для такого парня всегда найдется хорошая роль с достойным гонораром.

Он оглянулся и спросил:

– Ты здесь один? Где твои родители?

Я лишь пожал плечами. В коридоре сидело еще около тридцати подростков, но он подошел лишь ко мне, этот странный, пахнущий спиртом мужчина с хриплым голосом и уставшими порозовевшими глазами.

– Тебя пустили без родителей?

Я снова пожал плечами, всем видом стараясь дать понять, что его компания мне нежеланна. Но вдохновляющие слова, произнесенные его красными обветренными губами, были теми, которые я всю жизнь хотел услышать. Не «Это гиблое дело, не смеши меня!», а «Однажды ты сможешь!».

И я решил ответить в качестве благодарности:

– В том-то и дело, что чаще всего меня не пускают из-за того, что рядом нет родителей. Но они у меня есть.

– Значит, им актерское занятие не по душе. – Он сел рядом. – И их можно понять. Актерская жизнь довольно сложная, не каждый сможет ее вынести. Но не поддерживают они тебя не поэтому, скорее всего, они боятся и не хотят дать тебе шанс попробовать.

Я кивнул, не глядя ему в лицо.

– А почему тебе отказали сейчас?

– Как раз по этой причине. – Я встал, чтобы уйти.

– Погоди, погоди. – Он схватил меня своей потной рукой и протянул визитку. – Возьми мой номер. Как разберешься в себе, позвони, поговорим.

Я сразу не догадался прочитать визитку. Слишком был занят своим эгоизмом и мыслями о том, как несправедлив ко мне мир. Но сквозь тернии этих мыслей пробралась одна, заставившая меня сглотнуть и прибавить шаг: «Почему он заинтересовался мной? Может, он – растлитель малолетних?»

Тогда я заглянул в визитку:

Ганн. Музыкант, певец. Номер телефона, данные для связи с агентом.

«Это не снимает с него подозрений в том, что он педофил».

Но новости следующего дня пошатнули мою уверенность в этом. Моя духовно опустошенная сигаретами и модными программами тетушка пролистывала свежую газету, когда я, случайно взглянув на нее, заметил на первой полосе лицо Ганна. На фотографии он выглядел на десять лет моложе. Крупно было написано название главной статьи: «БОЛЬШЕ НЕЧЕГО СКРЫВАТЬ: ГАНН *** ПОХОРОНИЛ СВОЕГО СЫНА». Только что втянутый мной в рот сок так и остался непроглоченным.

Из статьи я узнал, что около недели назад отец-одиночка Ганн похоронил сына, умершего от рака, и лишь вчера сообщил о своем горе миру.

«Он хотел в будущем стать актером. Я не был готов принять его мечту, не хотел, чтобы он столкнулся с теми сложностями, с которыми столкнулся я.

Я считал это худшим сценарием его жизни, но Бог показал мне, что есть сценарии куда хуже тех, где сын теряется в спутанном богемном клубке».

Со слезами на глазах я отложил газету в сторону.

«Я вел себя с ним как последнее дерьмо».

Прошло четыре года, а мое поведение почти не изменилось. Я все тот же, только чуть умнее. Все такой же капризный, непокорный, своевольный, эгоистичный и прямолинейный. Но черта с два я добился бы чего-то в жизни, не будь со мной моего настоящего отца.

И сегодня, когда он в очередной раз собрался сходить к дочери с новой игрушкой, я сказал ему:

– Я пойду с тобой, только загляну в детский магазин.

Глупо пытаться скрыть отцовское горе игрушками, но он не видел иного выхода. И я не видел. Милые мордашки, огромные блестящие глазки и розовый мягкий мех были лучше искаженных болью лиц, окружающих умирающего ребенка.

Магазин игрушек находился недалеко, и я решил добраться туда пешком. Я вышел из квартиры, спустился по ступенькам, открыл железную дверь, и от увиденного сделал шаг назад. Кажется, Колдер тоже был не готов встретиться со мной так неожиданно.

– Привет, – нерешительно поприветствовал он меня.

– Вот это встреча, – пробубнил я. – Что ты здесь делаешь?

– Решил заглянуть и поговорить.

– Прости, но ты не вовремя. – Я подошел к нему вплотную. – Мы с Ганном уедем через час. А сейчас я должен сходить в магазин игрушек.

На лице Колдера заиграла легкая улыбка, и он пожал плечами, спрашивая:

– Зачем?

– Хочу купить игрушки, или из названия магазина это непонятно? – Я вскинул бровь. – О чем ты хотел поговорить? Если ты не против, можем пройтись и поговорить об этом по дороге.

Господи, где мои мозги, когда они так нужны? Компания Колдера – не то, что мне было нужно в тот момент. Обдумывание подарка, мысли о детях и несправедливости к ним – вот то, чему я собирался посвятить следующие пятнадцать минут. Я не сомневался, что Колдер примет мое предложение, но он неожиданно ответил:

– Не хочу тебя отвлекать. Тогда в следующий раз.

– Ты меня и не будешь отвлекать.

Господи, я все еще жду свои мозги!

Колдер расцвел:

– Точно?

– Да, идем. У меня мало времени.

Думать одно, размышлять одновременно о другом, а творить совсем иное… Моя жизнь делилась на эти три абсолютно несовместимые, противоречащие друг другу части. Каждая из них делала, что ей только вздумается, и пусть пока я сомневался в своем решении, но чувствовал и понимал, что оно верное. Компания Колдера сейчас для меня то, что на самом деле необходимо. Он услышит мои предположения, прокомментирует, поддержит. Он развеет мою неуверенность, посоветует, поймет, прежде чем я что-то скажу. Быть может, мы поспорим пару раз, но будем чувствовать, что все хорошо. Это уже в порядке вещей. Это наша обыденность. Наша реальность. Наша особая связь.

– Так о чем ты хотел поговорить, из-за чего пересек полгорода? – поинтересовался я у него, прежде чем рассказывать что-то самому. Небольшой знак уважения, означавший, что для меня Колдер вышел из категории знакомых пустышек, которые можно было загрузить своими проблемами и забыть, и попал в новую, пока мне самому неизвестную категорию людей.

– Скажи мне, Питер, – услышав, как он произносит мое имя, я вздрогнул, – ты… такой же, как и я?