19 Глава
– Такой же, как и ты?
Порой Колдер удивлял меня… Порой? Кого я обманываю? Колдер – ходячий сюрприз, заставляющий меня каждый раз испытывать либо новые, либо давно забытые чувства, собственными руками захороненные под выжженной землей равнодушия.
Его слова смущали, забавляли, напрягали, злили. Словом, не столько пробуждали во мне интерес к этому светлому существу, сколько привязывали меня к нему. Еще эмоций, еще раздумий, еще откровенных разговоров. Еще! Мне всего было мало, и даже сейчас, уже догадываясь, что хочет донести до меня мой недодруг и недовраг, я испытывал удовольствие и трепет. Я чувствовал жизнь, был вовлечен в нее с головы до ног, каждой клеточкой своего тела, не имея права уйти в себя даже на секунду.
Жизнь всегда была для меня слишком сложной, очень запутанной, совершенно непостижимой. От нее попахивало тленом. Я все задавался вопросом, что в ней забыл, зачем появился на свет, если не могу с ней справиться. Я искал правильную кнопку «выхода» из загадочной игры под названием «жизнь», а находил лишь ту, на которую отважится нажать лишь самый отчаянный. Но тогда игру не пройти снова.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я у Колдера.
Он спрятал руки в карманы куртки. Его таинственно-светлый, но пугающе-опасливый взгляд перебегал от меня к случайным прохожим и обратно.
– Что ты такой же помешанный на творчестве человек.
Я облегченно выдохнул, но телу и разуму не сразу удалось отойти от напряжения, появившегося от предполагаемых, но не произнесенных слов Колдера. Держу пари, он слукавил, пошел на попятную, посчитав истину глупой и рискованной для ее свободы.
«Ты тоже предпочитаешь парней?»
Он вспомнил, что меня интересуют лишь девушки? Он понял, что витавшим в воздухе вопросом быстро выдаст себя? Он действительно хотел спросить о творчестве?
Но я очень ждал этих смелых слов. Я мог представить, как Колдер говорит мне их, но… почему именно они лезли мне в голову? Почему мои предположения не были проще? Потому что подсознательно я понимал одну важную вещь, факт, который должен был изменить мое отношение к этому парню.
– Ты что-то недоговариваешь. – Я не смог сделать вид, словно ни о чем не догадываюсь. – Неужели ты проехал полгорода только ради этого?
– Ты ожидал чего-то другого? – В его глазах мелькнула хитринка.
Секунду назад он был в неловком положении, но всего один крохотный вопрос поменял нас местами.
– Что ты хотел услышать?
Два крохотных вопроса.
Каждый наш разговор, каждое произнесенное слово можно было бы сравнить с работой сапера, который медленными движениями, просчитывая каждый шаг и дважды обдумывая каждую мысль, подбирает правильный набор действий и воплощает их, осознавая, что они могут быть неверными, что они могут стать последними мгновениями его жизни. Но свернуть назад он уже не может, потому что тогда конец неизбежен.
– Что значит «хотел услышать»? – вспомнив о своих артистических способностях, я нахмурился и сделал кислое лицо, стараясь как можно искреннее показать свое недоумение. – Просто странно проделывать такой путь из-за чепухи.
Я не мог больше стоять на месте под непрерывным гнетом взглядов Колдера и направился в сторону магазина игрушек.
Наши различия заключались и в том, что я чаще прятал глаза, отворачивался, смотрел по сторонам, вниз, в сторону, вверх – куда угодно, но только не на собеседника. Говорил я правду или ложь, приятное или омерзительное – неважно. Колдер же всегда смотрел в глаза. По крайней мере мне он практически всегда смотрел в глаза. Как с остальными – я особо не обращал внимания.
– Разве это чепуха? – он не отставал.
– Не хочу тебя расстраивать, но единственное, что удерживает меня в творчестве, – это деньги. Много денег. Может, ты и готов петь за гроши, но я не ценю свой труд так низко.
– Вспоминая твою игру в первый день съемок… – Колдер хотел заглянуть мне в глаза, но я не давал ему это сделать, прибавляя шаг. – Я уверен, тогда ты не думал о деньгах. Проявление твоих эмоций… рвало мне душу. Они были искренними. По правде говоря, мне стало больно, когда я увидел, как ты плачешь…
– Хватит об этом. Все это ерунда, – я не нашел что еще сказать.
Одни только воспоминания о первом дне съемок вгоняли меня в глубокие печальные раздумья. Но я загорелся интересом узнать, одного ли Колдера впечатлили мои эмоции, один ли он заметил, что в моей игре не было игры как таковой. Одному ли ему было больно видеть, как я по-настоящему плачу?
– Почему тебе было больно? – Интерес распирал меня все больше.
Мы переходили дорогу, когда Колдер ответил:
– Думаю, любому стало бы больно от твоей искренности.
– Неправда. Большинству людей плевать на меня. Восемьдесят процентов фанатов даже не придут на творческие вечера, если я решу устроить таковые, потому что они любят моих персонажей, а не меня самого. Их не интересуют моя жизнь, мои переживания, мои чувства. Кто-то мечтает быть со мной, но на деле они влюблены лишь в образ. Если я наберу вес или сменю прическу, изуродую лицо или стану инвалидом, все проявят жалость или разочарование и забудут о своих любовных переживаниях, вычеркнув меня из жизни. К тому же у меня не те характер и внутренний мир, в которые можно влюбиться. Так оно и есть, и к чему мне это отрицать? Это факт.
Колдер ответил мне не сразу. Ему потребовалось время, чтобы осмыслить услышанное, и он стал оглядываться по сторонам.
– Твой внутренний мир необычен. Я бы даже сказал, что он прекрасен. По-своему прекрасен. И я бы не отвернулся от тебя, что бы из перечисленного с тобой ни произошло.
Я почувствовал дикую потребность взглянуть на него в тот момент, чтобы узнать, как он смотрел на меня в те секунды. Но его взгляд был прикован к земле.
В груди расцвело очередное приятное чувство. Сердце сжалось от благодарности и внезапно нахлынувшего тепла. Необъяснимая, едва сдерживаемая дрожь предпринимала яростные попытки обуять все мое тело, но я лишь незаметно передернулся.
Ганн наверняка тоже так думал, но его намерения и мысли имели иное происхождение, иную почву, из которой они проросли.
Глупый, глупый Колдер! Зачем ты мне это сказал? На секунды я забыл, куда шел, – так влияют на меня твои слова, и скрыть свои эмоции, написанные на моем лице, я был не в силах. Актерское мастерство меня не спасло.
– Я не такой, как ты, – вырвалось у меня шепотом.
– О чем ты? – Дыхание Колдера замедлилось.
– Ты знаешь, о чем я говорю.
Теперь уверенность в не сказанных им словах окрепла так, что ни одно отрицание не убедило бы меня в обратном.
– Я не понимаю, – и нервная невинная улыбка в ответ, – о чем ты гово…
– Я не могу назвать себя правильным, потому что чувствую, что со мной что-то не так, но и тебя назвать неправильным язык не поворачивается. Я не очень приветствую эту тему, потому что… ненавижу ярлыки. Все должно происходить так, как чувствуется, без названий и распределений на категории.
– В этом ты прав, – только и сказал Колдер, словно не услышав моих предыдущих слов, будто не понимая, к чему я клоню.
Он оглядывался, мял внутреннюю подкладку карманов куртки, вздыхал, не желая выдавать свои истинные чувства: смущение, страх, растерянность. И пусть я знал, что он намеренно скрывал от меня свою истинную сущность, я чувствовал себя оскорбленным, будто моя речь прошла сквозь него и ни одно словечко не зацепилось за струну его нервов, издав одинокую тревожную мелодию.
– Мне нужно идти, – вырвалось у него.
Казалось, он сдерживал в себе эти несчастные три слова изо всех сил и, выговорив их, с часто бьющимся сердцем, со страхом, скользящим в глазах, с тяжелым дыханием, ставшим реже из-за разрывающего изнутри трепета, с нетерпением ждал моего одобрения и… долгожданного расставания, чтобы уйти и, возможно, больше не вернуться.
– Хорошо. – Я не стал его долго мучить, кажется, впервые желая облегчить его ношу, на время снять с него позорное ярмо.
Я обнажил его душу, вытянул из сердца все, что только можно вытянуть, сказав ему правду в лицо. Правду, которую, очевидно, никто ему никогда не говорил.
Он не был похож на тех, кто не спеша переползает из одного клуба в другой в поисках партнера-одноночки. Он был из тех, кто искал родственную душу, не думая о том, о чем обычно люди думают при первом же знакомстве.
Но мы не родственные души, Колдер. Пойми это по моему взгляду, ибо я не хочу говорить тебе это в лицо. Не хочу тебя огорчать, чтобы не чувствовать себя виновником твоих разочарований. Я не хочу видеть твою печаль.
21
– Что мне делать, мама?
Они говорили, что она идет на поправку. Божились, что болезнь выпустила ее из своих смертельных объятий.
Пора ликовать, думали мы с Ганном, благодарить Бога за его милость, сходить в церковь и пожертвовать нуждающимся. Мы так и сделали. Обманутые призрачным счастьем, мы радовались избавлению от страха за жизнь невинного ребенка.
Ганн давал дочери сотни невозможных обещаний, а я, смотря на своего настоящего отца, просто радовался, что вижу на его лице искреннюю улыбку.
Но, боже, в чем провинился перед тобой этот любящий отец?
Все дело в наркотиках?
В алкоголе?
В случайных связях?
Не вовремя же ты вспомнил, что пора ему платить по счетам. И не тот вид оплаты ты выбрал.
Боже…
В тот день у Ганна намечалось выступление, я занял место, чтобы на следующие два часа окунуться в музыку. Я готовился на сто двадцать минут отвлечься от мыслей о наркотиках. В последние дни желание забытья пожирало каждую клеточку моего тела, обжигало, терзало, и я подолгу мог лежать в углу, завывая от боли.
Я хотел сдержать свое слово. Хотел быть верным себе, ибо знал: если сорвусь сейчас, то уже никогда не поверю самому себе и, давая очередное азартное обещание, буду позорно и угнетающе вкушать эту ложь, чувствуя ее горький вкус.
Без встреч с Колдером сдерживаться стало тяжело. Казалось, лишь он все это время держал цепь, другим концом прикованную к моему ошейнику. Услышав мои тонкие намеки, он решил покинуть меня, причислив к списку просто знакомых и партнеров по съемкам. А ведь нам еще играть романтические сцены…
Кристиан отснял все дубли со мной в студии и с нетерпением ждал 1 октября, когда мы отправимся в Айдахо и придет очередь Колдера показать себя.
Айдахо. Как я ждал момента, когда окажусь там, без единой возможности достать хотя бы грамм белого яда! Только белые таблетки, подавляющие желание.
Когда подошла очередь Ганна, он не вышел на сцену. Опытный ведущий, не раз красовавшийся своей откормленной ряхой в музыкальных шоу, все тянул время, засыпая зал нелепыми шутками и передавая слово важным гостям. Но его отвлекающие маневры затянулись, и мое сердце стало на доли секунды замирать от подступающего к нему страха.
Что-то подсказывало мне, что дело не в очередном запое Ганна…
Покинув свое место, я подбежал к закулисью и спросил у организатора о случившемся.
– Он исчез. Оставил гитару и с выпученными глазами выбежал из гримерки.
Я пришел лишь к одному выводу. Одному пугающему итогу, о невозможности которого всеми силами весь следующий час в пути умолял Бога. Но либо он не услышал моих мысленных криков о помощи, либо уже давно, еще до рождения маленькой Селены, предопределил конец болезненного существования маленького ангела.
Небесами нам было уготовано принять ее ложную поправку, ликовать, узнать об ошибке, каждому простоять час в пробке и наконец прийти к той, которой неделю назад была обещана жизнь.
И снова ложь. Очередное пустое обещание.
Врачебная ошибка, точнее, путаница с анализами… Как просто это звучит, но к каким последствиям приводит, ведь хуже смерти человека для его близких ничего нет. Они верят и ждут жизнь, но приходит смерть.